Тайна Рохана (гет)

Кай вырвалась из подземной темноты на дневной свет, и яркие лучи солнца ослепили её. Мир перед глазами расплылся — то ли от резкого света, то ли от слёз, жгущих глаза. Она почти ничего не видела, да ей это и не было нужно: тяжесть утраты и так давила на грудь тяжёлой плитой. В голове всё ещё звучал отчаянный крик Гэндальфа, последний призыв мага, разрывающий сердце и эхом отдающийся в её мыслях. Она задыхалась, и не от беготни и изнурения, которые они пережили на мосту Казад-Дум, где её товарищ пал в борьбе с Балрогом, а от болезненных спазмов, сжимавших горло и душу. Ей не было дела до того, как она выглядит, заметит ли кто-то её слёзы или догадается, что перед ними вовсе не мальчишка. Она стояла, прижимая одну руку к груди, где под одеждой прятался медальон матери, а другой сдавливала горло, словно пытаясь вырвать из себя крик или хоть как-то добыть глоток воздуха.

Вокруг неё товарищи тоже жили эту потерю, каждый по-своему, каждый по-своему скорбя. Арагорн стоял рядом, его взгляд был твёрдым, но полным боли, его дыхание было тяжёлым, словно сама скала давила на его грудь, но он не мог позволить себе упасть. Как лидер, он понимал, что должен направить их, должен продолжить путь, но потеря друга и наставника глубоко поразила его. Он крепко сжал плечо Кая, словно пытаясь понять, держится ли она, и продолжил поднимать остальных, опираясь на свою обязанность как на якорь в этом море боли.

— Леголас, поднимай их, — тихо, но твёрдо сказал Арагорн, хотя его голос, казалось, звучал для Кая откуда-то издалека, едва различимый за завесой горя.

— Дай им немного времени! Будь милосерден! — почти со стоном вырвалось у Боромира, и Кай, посмотрев на него, заметила, как его суровый взгляд был полон той же боли, что и у неё, той же невыносимой тяжести, которая сдавливала его горло. Этот сильный и смелый воин, всегда казавшийся незыблемым, сейчас был подавлен утратой.

Арагорн вздохнул, но понимал, что опасность приближается, и времени действительно нет.

— Когда стемнеет, на этих скалах появятся тучи орков, — ответил он, голос его дрогнул, но оставался уверенным. — Нам нужно добраться до Лориэна. Идём, Боромир. Леголас. Гимли, поднимай их.

Он взял хоббитов за плечи, помогая каждому встать на ноги, вырывая их из боли, словно вытягивая из водных глубин. Сэма он почти поднял за шкирку, крепко держа его, пока тот, дрожа, пытался справиться со своими слезами.

— Вставай, Сэм, — тихо сказал он, его голос был полон грусти, но и мягкости, как будто он пытался защитить их, утешить.

Братство продолжало идти, каждый шаг давался тяжело, словно вместе с ними шла сама тень утраты. Когда они наконец добрались до лесных окраин царства эльфов.

Лес Лотлориэна принял их в свои мягкие, зеленоватые тени, и для каждого из них это было облегчением после давящей тьмы Мории. Воздух казался чистым и прохладным, пахнущим свежими листьями и травами, словно здесь время двигалось медленнее, не затронутое внешними тревогами. Но тягость утраты по-прежнему ощущалась. Даже величественные деревья и мягкие звуки леса не могли унять боль, гнездящуюся в их сердцах.

Кай шла молча, чуть позади остальных, всё ещё прижимая руку к груди, где покоился медальон. Время от времени её глаза поднимались к высоким деревьям, словно она искала в их тихом великолепии ответ, утешение. Но утешения не было. Казалось, даже этот светлый лес чувствует их утрату и печально склоняет свои ветви над ними.

Арагорн выбрал место для привала, и они остановились, с трудом сдерживая усталость и эмоции. Боромир сел у подножия большого дерева, прислонившись к стволу, его взгляд был устремлён в пространство, словно он был где-то далеко. На его лице всё ещё виднелась боль, но он молчал, крепко сжимая рукоять своего меча, словно это единственное, что сейчас держит его в реальности.

Леголас тихо смотрел на лес, его глаза блестели от скорби и светлого спокойствия Лориэна, что-то непроизвольно умиротворяло его, хоть тьма ещё не ушла из его души. Он стоял неподвижно, словно пытаясь впитать свет и силу древних деревьев, наполняющих его покоем. Гимли, напротив, сидел опустив голову, его обычно громкий и твёрдый голос молчал, и Кай заметила, как он мрачно покусывал губы, пытаясь не выдать своих чувств.

Хоббиты собрались тесной группой, казалось, они искали утешение друг в друге. Сэм положил руку на плечо Фродо, его лицо было бледным, но твёрдым. Он понимал, что Фродо сейчас, как и все, нуждается в поддержке, и это дало ему сил. Пиппин и Мэрри сидели рядом, прижавшись друг к другу, их глаза ещё покраснели от слёз, и, казалось, они вот-вот снова заплачут, но сдерживались, крепко сжимая друг другу руки.

Кай опустилась рядом с ними, чувствуя себя такой же маленькой и беспомощной, как эти хоббиты. Она по-прежнему ощущала тяжесть потери, навалившуюся на неё и выжимающую все силы. Медальон под рукой казался последней связью с чем-то тёплым, родным, с тем, что помогало ей не утонуть в этом море отчаяния.

Арагорн подошёл к ним, тихий, но с твёрдым, спокойным взглядом, в котором отражалась непоколебимая сила. Он скользнул взглядом по каждому, словно стараясь передать частицу своей решимости.

— Здесь мы сможем немного отдохнуть, — сказал он, его голос звучал уверенно, почти умиротворяюще, словно свет леса наполнил его силой. — Нам дали отсрочку, и мы должны использовать её, чтобы восстановить свои силы.

Сказав это, он указал на себя первым, добавив, что начнёт дежурство, и кивнул Боромиру, чтобы тот сменил его позже. Боромир молча кивнул, устало прикрыв глаза и прислонившись затылком к дереву, его лицо всё ещё хранило следы глубокой усталости и горя. Они все надеялись, что хоть в этом покое Лориэна им удастся найти передышку.

Кай лежала неподвижно, смотря в темноту и чувствуя, как тишина леса Лотлориэна окутывает её. Она пыталась найти в этом покое утешение, но вместо облегчения ощущала лишь глухую боль, растущую внутри. Медальон, который она сжимала через одежду, как напоминание о матери и доме, больше не приносил прежнего успокоения. Что-то грызло её изнутри, не позволяя забыться сном, отягощая тело и мысли.

Сдерживать себя — быть кем-то другим — было труднее, чем она могла признать даже перед собой. Бинты, туго стягивающие грудь, уже казались частью её, врезаясь в кожу и в эти минуты боль от них стала особенно заметной. Она вспомнила, как впервые их наматывала: ткань стягивала ребра, лишая её возможности дышать свободно, сковывая дыхание, как невидимая цепь. С каждым днём они всё сильнее натирали, оставляя красные полосы, порой даже больно царапая, до крови, и от этого хотелось сорвать их и забыть о притворстве. Каждый вздох был напряжённым, каждая попытка двигаться вызывала раздражение. Но ради сохранения тайны, ради своей цели она терпела, уговаривая себя, что это всего лишь временная жертва.

Сейчас, в этом тихом лесу, эта необходимость казалась особенно ничтожной и абсурдной. Потеря Гэндальфа, тяжесть утраты и усталость делали её притворство бессмысленным, слабым. Она задумалась, стоит ли ей скрывать, кто она на самом деле. Должна ли она продолжать терпеть, сдавливая своё тело, когда её душа едва не рвётся наружу от боли? Она ощутила, как стягивающая ткань становится символом не только её тайны, но и всего того, что она носит в себе — страха, одиночества, тоски по дому и той жизни, которую она оставила позади.

Не выдержав, она осторожно, чтобы не разбудить никого, просунула пальцы под рубашку и достала медальон. Холодный металл прикоснулся к её коже, и она почувствовала как отголосок далёкого тепла, исходящего от родных мест. В этот момент её сердце сжалось, и слёзы, накопившиеся за весь этот путь, вырвались наружу.

— Ты ранен? — раздался рядом голос, и она вздрогнула, поспешно запахивая рубашку и проглатывая ком из слез. Кай мельком взглянула на Боромира, её пальцы судорожно сомкнулись на ткани. В теории их можно было бы объяснить как повязки от раны, но на практике — у неё пересохло в горле, и слова застряли на языке.

Боромир наклонился ближе, взгляд его был серьёзен, но без следов подозрения.

— Ты держишься за грудь всю дорогу, — продолжил он, внимательно разглядывая её. — Если ранен, не скрывай. В этом нет слабости.

Она почувствовала, как напряжение отступает, когда осознала, что он ничего не заметил и просто обеспокоен её поведением. Он не знал ни про бинты, ни про медальон, спрятанный у неё под одеждой. Она тихо выдохнула, но ответ всё ещё казался неясным.

— Всё в порядке… просто… — начала она, но голос её дрогнул. Как объяснить дальше? Внезапно она задумалась: разве воин делится такими вещами? О чём вообще говорят мужчины?

Кай росла среди воинов и пастухов Рохана, и их разговоры были совсем иными, простыми и прямолинейными. Её братья постоянно обсуждали лошадей и боевые тактики, рассказывали о дальних походах, спорили, чей конь сильнее и выносливее, или кто сможет оседлать дикого мустанга. Они делились своими успехами и провалами на турнирах, рассказывали истории о столкновениях с дикими зверями или о тяжёлых ночных дежурствах на границе.

Боромир и Арагорн были совершенно другими. В их словах чувствовался опыт и груз ответственности, а их разговоры касались не только воинских дел, но и политики, долга, будущего. Боромир рассказывал о Гондоре и своём отце с гордостью, и иногда в его голосе проскальзывало сожаление о неудачах. Арагорн, напротив, говорил редко, его слова всегда были обдуманными, а за ним ощущалось скрытое знание и глубокая забота о судьбе всех свободных народов. Гимли и Леголас — их разговоры были наполнены древними легендами и загадочными рассказами о своих народах. Они спорили о подземных чертогах и лесах, о том, кто больше предан своему делу и где истинная красота. Эти разговоры казались Кай далекими от тех, что вели её родные братья, чужими и величественными.

Она нервно прижала медальон, словно ища в этом жесте поддержку, и попыталась подобрать слова, которые объяснили бы её поведение, не раскрывая слишком много.

Кай осторожно села, продолжая сжимать медальон одной рукой и крепко прижимая ворот рубашки другой, чтобы скрыть свои бинты. Боромир, заметив этот жест, едва заметно улыбнулся, видимо принимая медальон за какой-то символический подарок.

— Это твоей невесты? — спросил он с лёгкой усмешкой, пытаясь разрядить атмосферу.

— Мамин, — спокойно ответила Кай, её голос звучал мягче, чем обычно, когда она вспоминала мать.

— Мамин… — эхом повторил он, его улыбка стала серьёзней. — Она ждёт тебя.

— Она умерла, — сказала Кай, и в этих словах, произнесённых ровно, без дрожи, заключалась вся тяжесть, которую она несла в себе.

Боромир шумно выдохнул, опустив взгляд и проведя рукой по волосам, будто эти слова пробудили в нём нечто болезненное и знакомое.

— Прости, друг, я, похоже, второй раз наступаю тебе на больной мозоль, — сказал он, глядя на неё с извиняющейся улыбкой. Его глаза были грустными, но удивительно тёплыми, и Кай ощутила, что за этой улыбкой скрывается что-то большее, словно эта беседа дала ему шанс на мгновение забыть о тяжести их пути.

— Ничего, это было давно, — ответила она, стараясь говорить спокойно. — До того, как тьма пришла на земли Рохана. Она умерла… мирно.

Боромир кивнул.

— Моя тоже… умерла, — сказал он, и его голос стал тише. — Я был ещё ребёнком, а мой брат Фарамир и того младше. — На мгновение он замолчал, словно вернувшись к тем далёким воспоминаниям. — Ты говорил, у тебя есть братья?

— И сестра, — кивнула Кай.

— Старшие?

— Один старший, другой младший. И сестра тоже младшая.

Боромир взглянул на неё, его глаза выражали понимание, которого она не ожидала. Он знал, что такое семья, которая осталась где-то далеко, и знал, что значит нести их воспоминания, даже когда между ними и тобой встала огромная, непреодолимая пропасть.

— Скучаешь, — тихо сказал он, не спрашивая, но утверждая, словно это было очевидно.

Кай сдержанно кивнула, опуская взгляд и поглаживая медальон.

— Очень… но боюсь, это чувство не взаимно.

Эти слова проскользнули с её губ так тихо, что Боромир едва уловил их, но они оставили в воздухе печальный отзвук. Она знала, что её братья и сестра, возможно, почти забыли её, поглощённые своими заботами и войной. Но память о них жила в ней, как тлеющая искра, которую она старалась нести с собой.

Боромир, похоже, понял, что сейчас не стоит углубляться в её раны. Вместо этого он молча передал ей свой бурдюк, предлагая разделить с ним глоток хмельного напитка. Кай, почувствовав себя немного раскованнее рядом с ним, сделала осторожный глоток. Напиток оказался крепким — настолько, что горло сразу обожгло огненной волной, и она закашлялась, склонившись вперёд, чтобы не выдать свою неожиданность.

— Тише, тише, — рассмеялся Боромир, отобрав у неё бурдюк. — А я слышал, что в Рохане устраивают пиры, где эль льётся рекой, а люди напиваются до беспамятства. Неужели врут?

— Не… — прохрипела Кай, чувствуя, как обжигающий напиток ещё колет её горло, но затем снова выпрямилась и усмехнулась. — Нет, не врут. У нас шумные и долгие праздники, и по какой-то причине мои братья часто просыпаются в конюшне. Наверное, там просто ближе до воды.

Боромир засмеялся, представляя себе картину: роханские всадники, славящиеся своей гордостью и воинской доблестью, валяются на соломе в конюшне после долгих пиров. Этот образ был таким неожиданным и весёлым, что даже мрачная тень, окутавшая их всех после потери Гэндальфа, на мгновение стала не такой тяжёлой.

— Видимо, и у вас есть свои ритуалы, — подмигнул он, и в его улыбке была тёплая добродушность, которой так не хватало в последнее время.

Боромир снова сделал глоток из бурдюка, взглянул на Кая, и в его глазах мелькнул лёгкий оттенок шутливого любопытства. Он, казалось, размышлял о чём-то, прежде чем заговорить, будто пытаясь подступиться к чему-то, что обычно оставалось под покровом разговоров о славных битвах и похождениях.

— Значит, и у тебя есть братья, — начал он задумчиво, возвращаясь к их прежней теме. — А что насчёт сестры? С её-то возрастом, наверное, ей уже подыскивают достойного жениха?

Кай вздрогнула, её улыбка стала натянутой. Разговор о женитьбе и невестах был чем-то совершенно чуждым ей, и она не могла вспомнить, чтобы кто-то в Рохане говорил с ней об этом так… небрежно. Она пожала плечами, пытаясь унять странное чувство неловкости.

— Возможно, — ответила она, избегая прямого взгляда. — Но у нас всё не так формально. Понимаешь, Рохан — это земля, где каждый день может быть последним. И люди там живут страстно. Жениться или выходить замуж — это выбор, и он бывает неожиданным. Мои братья, я думаю, скорее сами свяжут свои судьбы, чем позволят кому-то выбрать за них.

Боромир усмехнулся, но взгляд его стал задумчивым.

— Это понятно. В Гондоре, особенно среди тех, кто… — он замолчал на мгновение, подбирая слова, — кто принадлежит к нашему роду, всё иначе. Там это вопрос традиций, наследия. Для моего отца важно, чтобы мы, я и Фарамир, нашли подходящих жён. Думаю, это одна из причин, по которой он так давит на нас обоих. Особенно на меня, как на старшего.

Кай посмотрела на него с интересом, его откровение заставило её увидеть Боромира в новом свете.

— И… тебе уже нашли невесту? — с легкой усмешкой спросила Кай, надеясь отвлечь его от тяжёлых мыслей, но Боромир лишь хмыкнул, и в его взгляде мелькнула тень грусти.

— Нет. Не думаю, что кто-то подходит мне в роли жены, если честно. — Он ненадолго замолчал, будто собираясь с мыслями. — Да и не об этом мне думать сейчас. Я больше про долг и честь. Если и жениться, то разве что ради политики, но… — он вздохнул и отвел взгляд. — Сейчас не то время для политических браков, понимаешь? Наша оборона трещит по швам. Люди голодают, а я… я ничего не могу сделать.

Кай внимательно слушала, заметив, как его обычно твёрдый голос звучал тихо и с горечью. Она молча кивнула, чувствуя, что Боромир переживает за Гондор не только как за крепость, а как за родной дом, который рушится у него на глазах.

— Хотя, — вдруг добавил он, усмехнувшись, словно вспоминая что-то, — меня сватали за одну из ваших знатных дам. Племянницу короля. Эовин Роханскую.

Кай слегка подняла бровь.

— К счастью, всё сорвалось, — продолжил он, глотнув ещё из бурдюка.

— К счастью? — переспросила она с удивлением. — И почему же?

Боромир опустил бурдюк и усмехнулся, посмотрев на неё со смесью иронии и скрытой усталости.

— То, что я слышал, не очень подходит под описание хорошей жены, — с хитрым блеском в глазах ответил он, явно ожидая её реакции.

Кай почувствовала странное, глухое беспокойство и, как бы небрежно, но сдержанно спросила:

— И что же ты слышал?

— Говорили, что она слишком вспыльчива и свободолюбива, чтобы быть послушной женой. Её дух вечно рвётся на волю, — Боромир покачал головой, но в его голосе не было пренебрежения, скорее лёгкое восхищение. — Я думаю, даже стальные оковы её не удержат. К таким людям нужен особый подход, а у меня, видишь ли, хватит хлопот и без дополнительных сложностей.

Кай тихо рассмеялась, но в её смехе прозвучала неискренность. Образ, который описывал Боромир, был ей до боли знаком.

— Я слышал, она отличный воин, — сказала она, стараясь звучать невозмутимо, но мысли её невольно возвращались к этой девушке, к тому чувству родства, которое сейчас казалось почти осязаемым.

Боромир недовольно фыркнул, взгляд его стал холоднее.

— Это ей чести не делает, — ответил он резко. — Женщинам не место на войне. У них иная судьба.

Его слова словно пронзили её, неожиданно напоминая голос её младшего брата, который тоже так считал, хоть и не говорил об этом так уверенно. Кай невольно напряглась.

— Наши женщины издавна воины, — ответила она твёрдо, приподнимая подбородок. — Мы знаем, как обращаться с мечом!

Брови Боромира удивлённо приподнялись, он посмотрел на неё с любопытством и лёгкой насмешкой.

— Мы? — переспросил он, явно заинтригованный её словами. — Мы… это кто? Не знал, что ты лично проверял, как там наши дамы справляются с оружием.

Кай замерла, осознавая, что загнала себя в ловушку. Она поняла, что ответ, который только что сорвался с её губ, был слишком близок к правде, слишком откровенен. На секунду она задержала дыхание, обдумывая, как выкрутиться.

— Мы… рохирримы, — выдавила она с осторожностью, делая вид, что произнесла это со всей уверенной небрежностью.

Боромир слегка прищурился, пристально изучая её лицо, словно пытаясь уловить что-то едва заметное в её словах и выражении. Его взгляд был цепким и внимательным, как у охотника, подмечающего мельчайшие детали в поведении добычи. Кай почувствовала, как напряжение поднялось у неё в груди. Бинты, стягивающие её, вдруг показались особенно тугими, будто пытались сдержать не только её тело, но и всю её тайну, которая могла вырваться наружу в любой момент.

— Значит, рохирримы… — протянул он, словно смакуя это слово, обдумывая его смысл. — Храбрый народ, известный своей преданностью и смелостью. Я всегда восхищался тем, как они защищают свои земли. Даже женщины, выходит?

Кай кивнула, стараясь выглядеть уверенно.

— Да, — сказала она, поднимая подбородок, чтобы скрыть нервозность. — Женщины Рохана привыкли к сражениям. Мы защищаем свои семьи, свою землю, когда это необходимо. Я… слышал, что когда все мужчины в отряде ранены или погибли, женщины сами встают в ряды, чтобы защитить тех, кто им дорог.

Боромир усмехнулся, но его взгляд оставался внимательным, словно он всё ещё пытался разобраться в её словах.

— В Гондоре такое редко встретишь, — задумчиво сказал он, продолжая смотреть на неё. — Там считают, что женщина должна хранить дом, быть тылом. Хотя… думаю, твой меч подходит тебе не больше, чем их бравым защитницам. Тебе нужен более лёгкий клинок, раз уж придётся пройти через Рохан. Храни этот меч как память, но он будет только мешать тебе.

Кай почувствовала, как её губы непроизвольно сжались. Он был прав: меч был тяжёлым, неподходящим для неё, но мысль о том, чтобы заказывать другой в Рохане, пугала её. Ей пришлось бы явиться к кузнецу, где её могли узнать, где любая случайная встреча могла раскрыть её тайну. Она невольно вздрогнула от одной мысли об этом.

Боромир заметил её смущение, но вместо того, чтобы настаивать, снова сменил тему.

— Что-то не так? Мысль о новом оружии не отвлекла тебя от мыслей о доме, да? — Его голос стал мягче, почти дружеским. — Ты ведь хочешь когда-нибудь вернуться в Рохан? Найти кого-то, с кем можно было бы разделить будущее, осесть там…

Кай замерла, его слова заставили её задуматься о том, что когда-то она и вправду мечтала о подобном будущем. Дом, семья, любовь — всё это казалось сейчас далёким, почти невозможным, словно воспоминания из другой жизни. Но в словах Боромира было что-то, что заставило её на мгновение увидеть эту картину, почувствовать тепло очага, ощутить связь с домом. Несмотря на всё, сердце её всё ещё принадлежало Рохану.

— Возможно, — тихо ответила она, отворачиваясь. — Когда-нибудь. Но если бы я выбрал, то не из-за политики… хотя не думаю, что мне это грозит.

Боромир приподнял бровь, в его глазах мелькнул любопытство, в котором появилась новая, настороженная нотка.

— Отчего же? Судя по твоему мечу, ты из богатого рода… если, конечно, не украл его. Прости, но обычно юноши обучены намного лучше: у тебя же больше сноровки в том, чтобы таскать бревна и бегать, чем стоять в боевой стойке. — Он внимательно осмотрел её руки.

— Мозоли… но не от меча. Кто ты?

Кай почувствовала, как её дыхание замерло. Его слова прозвучали, как удар, разорвавший тонкую ткань её притворства. Она стиснула губы, пытаясь придумать ответ, но Боромир продолжал смотреть, ожидая, что она скажет, и его взгляд был неумолимым, проникающим в самую её суть.

Тишина повисла между ними, такая плотная, что казалось, воздух стал неподвижным.