Что скрывает туман... (джен)

Она выйдет снова. Я в этом не сомневался ни на секунду. И я буду ждать. Не в подвале — там её сила, запечатанная в камнях и старых цепях, была слишком велика. Я встречу её там, где она чувствует себя хозяйкой, но не защищена древними стенами. В её новом логове. С ножом, солью и той безумной, хрупкой надеждой, что пожелтевшие страницы дневника деда не лгали о её слабых местах.

Скрежет точильного камня о сталь был моей единственной молитвой в эти дни. Каждый провод лезвия по грубой поверхности — тихим обетом. Я не взывал к богам, в существование которых перестал верить в ту ночь, когда опознавал тела. Я молился остроте. Соли. Хрупким, ускользающим знаниям, которые выцарапывал из дневника. Эти страницы пахли не просто старостью — они воняли страхом, временем и чем-то горьким, вроде полыни и ржавого металла.

Он называл её «Не-Тварью». «Пожиратель Тумана». Сущность, рождающаяся в местах, где грань между мирами истончается до плёнки: в болотных топях, в сердцевине непроглядного тумана, на полях былых массовых смертей. Она пожирала не плоть, а сам страх, самую жизненную силу, оставляя от жертв лишь высохшие, ломкие оболочки. Соль и свет — лишь временные барьеры, раздражители. Огонь и освящённое серебро, приготовленное по особому ритуал, могли причинить ей настоящую боль. Но чтобы уничтожить навсегда… дед писал о «Сердце» — сгустке её первозданной энергии, который она всегда прятала. Пока оно цело, тварь будет возрождаться, даже будучи рассеянной на молекулы.

Моя рука под повязкой ныла тупой, постоянной болью. Шрам был не напоминанием о боли, а клеймом цены. Цены моего прежнего неверия. Цены их многолетнего, гнетущего молчания.

Мой «охотничий» набор был жалким подобием того, что описывал дед. Мешок с крупной солью, смешанной с высушенной и истёртой в пыль полынью — по записям, эта смесь должна была ослаблять её связь с туманом. Несколько бутылок с самодельной зажигательной смесью — бензин и моторное масло, огонь для бедных и отчаянных. Верный фонарь. И он — нож. Простой, стальной, без единой руны, но заточенный до бритвенной остроты. Не серебряный. Но он должен был справиться. Должен был.

Холодный пот выступил на спине ледяными каплями, когда я в последний раз подошёл к двери в подвал. Оттуда, сквозь щели, тянуло леденящим дыханием и доносился тот самый, ненавистный булькающий хрип. Тихий. Насмешливый. Она знала, что я здесь. Знала, что я что-то затеваю. Но подвал был её крепостью. Идти туда сейчас значило подписать себе смертный приговор.

Нет. Встреча будет на моих условиях. Вернее, на нейтральной, проклятой земле.

К ночи небо, как и предсказывали, затянулось свинцовой пеленой. Первые тяжёлые капли ударили по крыше, а вскоре из парка пополз туман — живой, плотный, молочно-белый саван, окутывающий улицы. Время пришло.

Я вышел из дома. Сырость мгновенно облепила куртку, пробралась под одежду. Город затих, съёжился, спрятался. Фонари превратились в расплывчатые, беспомощные пятна. Я шёл, сверяясь с картой в голове, куда я перенёс все точки — места убийств. Они выстраивались в чёткую цепь, ведущую к старой промзоне, к заброшенным кирпичным складам у самой реки. Её новое логово. Её новый «дом».

Дорога заняла вечность. Каждый шорох, каждый скрип за спиной заставлял оборачиваться, сжимая в кармане рукоять ножа. Воздух стал густым, им было трудно дышать. И этот запах… Сначала — лишь намёк, отдалённое эхо. Но с каждым шагом к складам он нарастал, становясь осязаемым: ржавчина, гниющее дерево и тот самый, въевшийся в память кисло-сладкий дух, что витал в моём подвале.

Заброшенный комплекс складов стоял как кладбище индустриального исполина. Разбитые окна зияли чёрными, слепыми глазами. Ворота были распахнуты, одна створка оторвалась и висела на единственной скрипящей петле. Я остановился у входа. Тишина. Не мирная, а гнетущая, давящая. Даже барабанящий дождь здесь звучал приглушённо, будто его поглощала сама тьма.

Я переступил порог. Луч фонаря, словно дрожащая сабля, выхватывал из мрака пугающие декорации: гигантские пустые пространства, заваленные остовами станков, горы непонятного хлама, покрытые толстым слоем пыли и белого птичьего помёта. И повсюду — следы. Не человеческие. Маслянистые, отвратительно блестящие полосы на бетоне. Они вели в самую глубь этого лабиринта ржавых металлоконструкций.

Сердце колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Я двигался медленно, приглушая шаги, но каждый из них отдавался гулким, предательским эхом. Я шёл по этим следам, как по нити Ариадны, ведущей прямиком в пасть Минотавра.

И тогда я услышал это. Не бульканье. Не рычание.

Шёпот.

Сначала тихий, неразборчивый, доносящийся отовсюду — из тёмных углов, с закопчённого потолка, из-за груд ржавых бочек. Он был множественным. В нём сплетались голоса. Мужские, женские, детские. Полные невыразимого ужаса, последнего отчаяния, граничащего с безумием.

«…не смотри…»

«…мамочка,мне страшно…»

«…отпусти…»

«…ОНО здесь…»

Последние мысли. Предсмертные мольбы. Их страх. Она не просто пожирала их. Она впитывала, как губка, и теперь транслировала обратно, создавая леденящую душу симфонию кошмара. От этого становилось физически дурно. Мурашки бежали градом, в висках стучал набат.

— Заткнись, — прошипел я, сжимая фонарь так, что пластмасса затрещала.

Шёпот стих на миг, а затем возобновился с новой, издевательской силой.

«…он пришёл…»

«…мальчик…»

«…одинокий мальчик…»

«…как сестрёнка…»

Я замер. Карина. Она посмела касаться её памяти. Гнев, внезапный, яростный и очищающий, на миг испепелил весь страх. Я рванулся вперёд, уже не таясь, бежал навстречу этому мерзкому хору из загробного мира.

Следы привели меня в самый огромный цех. Высокий потолок терялся в непроглядной черноте. И в центре… было гнездо.

Это не поддавалось описанию. Казалось, сама тьма здесь сгустилась, сплавилась с туманом, слизью и какими-то тёмными обломками. Я разглядел клочья одежды, пустые кошельки, рассыпанные по полу. И повсюду — те самые серые, сморщенные «ошмётки», что оставались от людей. Воздух был густым, сладковато-тошнотворным, как в морге.

А на стенах… Боже, на стенах были рисунки. Сделаны не краской, а чем-то тёмным и засохшим. Искажённые лица, фигуры, тонущие в тумане, падающие машины… и мой дом. Рисунок моего дома с чёрной дырой подвала был самым большим, самым детальным.

Шёпот стал оглушительным, он вибрировал в костях, в зубах.

И тогда Тварь явилась во всей своей «красе».

Она вытекла из самой густой тени под гнездом. Это была уже не бесформенная масса. У неё были щупальца — длинные, гибкие, стелющиеся по полу с мерзкой грацией. И некое подобие головы — продолговатый вырост с двумя угольными провалами, которые были чернее самой тьмы. Она выросла, заполнив собой полцеха. Её булькающее дыхание стало громким, как рёв дизельного двигателя.

«…Алексей…» — прошептали десятки голосов из одной утробы. — «…принёс… себя… в дар…»

Я сбросил рюкзак с плеча, расстегнул его. Соль с полынью. Мой первый и последний аргумент.

— Нет, — мой голос прозвучал низко и чётко, без тени дрожи. — Я пришёл забрать то, что ты у меня украла.

Я швырнул полную горсть смеси прямо перед собой. Белая пыль рассыпалась по грязному бетону. ПШШШШ! Тварь вздрогнула всем телом, отпрянула. Шёпот сменился яростным, злобным шипением. Луч фонаря, направленный ей в «лицо», заставил щупальца дёрнуться и отползти.

Но она не отступила. Она привыкла. Одно из щупалец, тонкое и острое, как рапира, метнулось ко мне с невероятной, змеиной скоростью.

Я едва успел отпрыгнуть. Конечник с глухим чвяком вонзился в бетон там, где я стоял секунду назад, оставив после себя дымящуюся, кислотную ямку. Запах гари и едкой химии ударил в нос.

Я бросил ещё соли, создавая перед собой полукруг. Она замедлила её, но не остановила. Тварь стала обходить преграду, её щупальца поползли по стенам и потолку, пытаясь зайти с флангов. Шёпот нарастал, давил на сознание, пытаясь парализовать волю.

«…один…»

«…никто не придёт…»

«…как тогда…в машине…»

Картинки всплывали против воли. Яркий свет фар в молоке тумана. Визг тормозов. Звон бьющегося стекла…

— Довольно! — закричал я, выхватывая первую бутылку. Сорвал тряпичный фитиль, чиркнул зажигалкой и швырнул её в самую гущу тёмной массы.

Бутылка разбилась. ВЗРЫВ! Огненный шар, жёлтый и яростный, озарил цех на мгновение, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Тварь взревела — на этот раз в звуке была настоящая, физическая боль. Огонь лип к её слизистой оболочке, пожирая её. Она откатилась, сбивая пламя, её щупальца бешено бились по полу.

Успех! Но короткий. Огонь потух почти так же быстро, как вспыхнул. Но он причинил вред. Теперь на её «теле» зияли чёрные, обугленные пятна, из которых сочилась густая, чёрная жижа.

Ярость. Чистая, неконтролируемая ярость исказила её и без того уродливый облик. Она двинулась на меня, уже не обращая внимания на соль. Щупальца засвистели в воздухе, как бичи.

Я отступал, отбивался ножом. Лезвие вонзалось во что-то упругое и скользкое, и тварь взвывала, но это были лишь поверхностные раны. Одно щупальце обвилось вокруг моей голени. Через ткань джинсов я почувствовал ледяной холод, высасывающий силы. Страх, дикий и животный, снова поднялся в горле.

Из последних сил я ткнул ножом в щупальце и рванул на себя. Хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки. Тварь отдернула конечность с визгливым воем. Я попятился, споткнулся о ржавый лом и рухнул на спину. Фонарь вылетел из ослабевшей руки, покатился и с глухим стуком погас.

Тьма.

Абсолютная, всепоглощающая, тактильная тьма. И в ней — булькающее, торжествующее дыхание и шепот, который теперь звучал прямо над моим лицом, в сантиметре от кожи.

«…конец…»

«…съест…»

«…как сестрёнку…»

Я лежал, беспомощный, чувствуя, как ледяная сырость окутывает меня, проникает под одежду. Я проиграл. Я был так глуп и самонадеян.

И в этот миг полного отчаяния, в кромешной черноте, я увидел его.

Слабый, пульсирующий свет. Исходил он из самого центра твари, из-под обугленных, почерневших тканей. Тусклое, салатовое свечение, размером с кулак. Оно билось неровно, как аритмичное сердце.

Сердце. То, о чём писал дед. Её ядро. Её слабое место. Она светилась в инфракрасном спектре? Или это была чистая энергия, видимая только в полной темноте? Неважно.

Она была в паре метров, готовясь нанести последний удар. Она не знала, что я это вижу. Что её любимая тьма предала её, выдала главную тайну.

Моя рука нащупала на поясе последнюю бутылку. Зажигалка. Это был последний шанс. Прицелиться в темноте. В сердце.

Я вскочил на ноги, чиркнул зажигалкой. Маленькое, жёлтое пламя озарило её приближающуюся морду и моё перекошенное, окровавленное лицо.

— Вот же оно! — прохрипел я и изо всех сил швырнул бутылку прямо в пульсирующее зелёное пятно.

Полет казался вечностью. Бутылка кувыркнулась в воздухе, пламя фитиля осветило её на миг…

И попала точно в цель.

На этот раз взрыв был другим. Не просто вспышкой огня. Это был взрыв света. Яркого, ослепительно-белого, с зелёными прожилками, как мини-молния. Тварь издала звук, не поддающийся описанию — вселенский визг рвущейся плоти и духа. Её тело начало разваливаться, расползаться, как желе на раскалённой сковороде. Свет бился внутри неё, и с каждой пульсацией тварь уменьшалась, таяла на глазах.

Шёпот превратился в оглушительный, слитый воедино крик, а затем… в тишину.

Свет погас.

Я стоял, опираясь на колено, тяжело и хрипло дыша в полной темноте. В воздухе пахло озоном, гарью и смертью. Я на ощупь нашёл фонарь, трясущейся рукой зажёг его. Луч дрожал, выхватывая из мрака место битвы.

На том месте, где была тварь, осталась лишь большая, черная, обугленная отметина на полу и несколько медленно испаряющихся луж едкой слизи. Никакого сердца. Никакого свечения.

Она исчезла. Но я знал. Я чувствовал это каждой клеткой. Это не было концом. Я разрушил её физическую форму, ранил её, возможно, очень серьёзно. Но Сердце уцелело. Оно сбежало, ускользнуло в туман, в сырость, в другое измерение — не знаю куда.

Я повернулся и побрёл прочь, спотыкаясь о хлам. Я был измотан до предела, весь в синяках, но жив. Впервые за долгие недели я чувствовал не всепоглощающую пустоту, а нечто иное. Холодную, стальную цель.

Она вернётся. Ей потребуется время — недели, месяцы — чтобы восстановиться, найти новое логово. Но она вернётся. А пока… пока в городе наступило затишье. Туманные убийства прекратились так же внезапно, как и начались.

Я вышел на улицу, сделал глубокий, жгучий глоток холодного ночного воздуха. Дождь почти прекратился, туман редел, рассеивался. Где-то в разрывах туч проглядывала бледная, безразличная луна.

Я посмотрел на свой дом вдали, тёмный и безмолвный. Он больше не был моей тюрьмой, склепом воспоминаний.

Он стал моей базой. Моей крепостью. Моей мастерской.

У меня была работа. Нужно было найти способ создать настоящее оружие — не бутылки с бензином, а то самое освящённое серебро. Изучить дневник деда до последней запятой. Найти слабые места в обороне. И быть готовым.

Она думала, что охота окончена. Она думала, что я — всего лишь жертва, отложенная на потом.

Но она жестоко ошибалась.

Теперь охотник был я.