Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Подглава 1: Последствия и цена

Глубокая ночь окутала кристаллический лес, где багрово-фиолетовое небо, словно разодранная рана, едва пропускало свет тусклых звёзд. Ветви деревьев, покрытые шестигранными кристаллами, звенели на ветру, их звон был высоким, хрупким, как трескающееся стекло, и сливался с тяжёлым, рваным дыханием Лололошки и Лирии, бегущих сквозь заросли. Пепел, всё ещё падающий с неба, оседал на их плащах, смешиваясь с потом и грязью, а пульсирующая плёнка гнили, покрывающая землю, хлюпала под их ботинками, оставляя за собой вязкий, липкий след. Лес был живым, но его жизнь была чужой, холодной, как будто он наблюдал за ними, выжидая.

Лололошка бежал, его сердце колотилось, каждый удар отдавался мучительной пульсацией в перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, горели, как тлеющие угли. Его капюшон сполз, открывая лицо, искажённое болью и усталостью, его серые глаза, лишённые очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, были широко раскрыты, ловя тени между деревьями. Искра в его груди пульсировала, горячая и болезненная, но теперь её жар был не гневом, а отголоском перегрузки, вызванной его манипуляцией с руническим камнем в Каменном Ручье. Адреналин, гнавший его вперёд, уходил, оставляя ледяную усталость, которая сковывала ноги, как цепи.

Лирия бежала впереди, её фигура, скрытая под плащом, мелькала в тени, как призрак. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в тусклом свете, а её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякали, выдавая её движения. Рана на её ноге, полученная в суматохе побега, кровоточила, оставляя тёмные капли на плёнке гнили, которая пульсировала под её шагами, как живая. Её лицо, бледное и напряжённое, было искажено болью, но её зелёные глаза горели решимостью, как два изумруда, поймавшие свет костра.

— Не останавливайся! — выдохнула она, её голос был хриплым, пропитанным болью и паникой. Она бросила взгляд через плечо, её глаза метнулись к тёмным силуэтам деревьев, как будто ожидая увидеть там Миротворцев, чьи рунические копья всё ещё гудели в её памяти.

— Они могут быть близко!

Лололошка не ответил, его дыхание было тяжёлым, рваным, как будто воздух стал густым, как пепел. Он споткнулся о корень, покрытый кристаллической коркой, и едва удержал равновесие, его ботинки скользнули по гнили, оставив за собой длинный след. Его перевязанная рука вспыхнула болью, и он сжал зубы, подавляя стон. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, как клеймо, и эта боль была сильнее, чем ожоги. Он бежал, но каждый шаг был борьбой, как будто лес сам пытался удержать его, его ветви цеплялись за плащ, а звон кристаллов звучал, как насмешка.

— Лирия... — выдавил он, его голос был едва слышен, заглушённый звенящим шелестом листьев.

— Я... не могу... долго...

Лирия замедлила шаг, её хромающая походка стала заметнее, и она повернулась к нему, её зелёные глаза сузились, изучая его лицо. Она схватила его за здоровую руку, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали его запястье, как стальной захват, но в её хватке была не только сила, но и отчаянная забота.

— Держись, — прошипела она, её голос был резким, но в нём звучала тревога.

— Мы почти... нашли укрытие. Просто держись!

Лололошка кивнул, его грудь тяжело вздымалась, а искра в груди пульсировала, как будто хотела вырваться, но теперь она была тяжёлой, как будто её сила истощала его. Он посмотрел на Лирию, на её бледное лицо, на кровь, которая сочилась из её раны, и почувствовал укол вины. Она ранена, но всё ещё тянет его вперёд, как будто её воля была единственным, что удерживало их обоих на ногах. Пепел падал, кристаллические листья звенели, а лес, с его чужой, холодной жизнью, казался бесконечным, как ловушка, из которой они только что сбежали. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и побежал за Лирией, его шаги были тяжёлыми, но решительными, как будто каждый из них был обещанием выжить, несмотря на паранойю, боль и тени Каменного Ручья, всё ещё преследующие их.

Кристаллический лес звенел под порывами холодного ветра, его шестигранные ветви, покрытые коркой гнили, издавали хрупкий, стеклянный звон, как будто оплакивали беглецов. Багрово-фиолетовое небо над головой было тяжёлым, словно сшитое из лоскутов пепла, и его тусклый свет едва пробивался сквозь заросли, отбрасывая на землю длинные, зыбкие тени. Лололошка и Лирия, их дыхание всё ещё рваное, а тела скованные ледяной усталостью, пробирались через чащу, где каждый шаг отзывался хлюпаньем пульсирующей гнили под ногами. Рана на ноге Лирии кровоточила, оставляя тёмные пятна, которые тут же впитывались в землю, как будто лес жаждал их боли. Перевязанная рука Лололошки горела огнём, каждый удар сердца посылал в неё мучительную пульсацию, а искра в груди пульсировала, горячая и тяжёлая, как будто истощала его с каждым шагом.

Лирия, хромая, внезапно остановилась, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, вглядываясь в тень между двумя огромными валунами, покрытыми окаменевшим мхом. Она подняла руку, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её жест был твёрдым, как приказ.

— Там, — прошептала она, её голос был хриплым, пропитанным усталостью, но в нём звучала надежда.

— Укрытие.

Лололошка, чьё лицо было бледным, искажённым болью, кивнул, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, метнулись к валунам. Он споткнулся, его ботинки скользнули по гнили, но Лирия схватила его за здоровую руку, её хватка была сильной, почти болезненной, как будто она боялась, что он упадёт и не встанет. Они двинулись вперёд, пробираясь через завесу окаменевшего мха, чьи нити, хрупкие и холодные, цеплялись за их плащи, оставляя на ткани тонкую пыль. За мхом открылась неглубокая пещера, её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, блестели в тусклом свете, как внутренности какого-то древнего зверя. Пол был холодным, каменным, усыпанным осколками кристаллов, которые хрустели под ногами, как битое стекло.

Они завалились внутрь, падая на пол с глухим стуком, их тела, истощённые бегством, отказывались двигаться дальше. Лололошка тяжело дышал, его грудь вздымалась, а искра в груди пульсировала, как будто протестовала против его слабости. Его перевязанная рука лежала на камне, и он чувствовал, как холод пола проникает сквозь повязку, смешиваясь с жаром ожогов. Лирия, стиснув зубы, опустилась рядом, её раненая нога была вытянута, а плащ пропитался кровью, тёмные пятна расплывались по ткани, как чернила. Она бросила взгляд на вход пещеры, её зелёные глаза изучали тьму за завесой мха, как будто ожидая увидеть там светящиеся руны Миротворцев.

— Мы в безопасности... пока, — выдохнула она, её голос был низким, но в нём звучала смесь облегчения и паранойи. Она потянулась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, и достала кремень и небольшой пучок сухих веток, которые она предусмотрительно захватила у Сайласа.

Лололошка смотрел, как она работает, её движения были быстрыми, но точными, несмотря на боль. Она сложила ветки в небольшую кучу на полу, её пальцы дрожали, но не от страха, а от усталости, и она начала чиркать кремнем, высекая искры. Первые несколько попыток были неудачными, искры гасли, растворяясь в холодном воздухе пещеры, но Лирия не сдавалась. Наконец, одна искра зацепилась за ветку, и крошечный язычок пламени вспыхнул, его тепло было слабым, почти бездымным, но оно оживило пещеру, отбрасывая дрожащие тени на стены. Запах сырости смешался с дымом, горьким и едким, но успокаивающим, как напоминание о жизни.

— Огонь... — пробормотал Лололошка, его голос был хриплым, едва слышным. Он смотрел на пламя, его серые глаза отражали его свет, но в них мелькала тень Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и тяжёлая, как будто хотела вырваться.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, изучая его лицо, и она нахмурилась, её голос стал резче, но в нём звучала забота.

— Не смотри так, — сказала она, её слова были пропитаны усталостью.

— Ты не можешь винить себя за неё. Мы сделали, что могли.

Лололошка покачал головой, его пальцы сжали повязку, и он почувствовал, как ожоги запульсировали, как будто откликнулись на его гнев. Он хотел возразить, сказать, что мог сделать больше, что его искра могла что-то изменить, но слова застряли в горле, как пепел. Пещера была их временным убежищем, её холодные стены и потрескивание огня создавали иллюзию безопасности, но Лололошка знал, что тени Каменного Ручья всё ещё преследуют их. Он посмотрел на Лирию, на её бледное лицо, на кровь, пропитавшую её плащ, и почувствовал укол вины. Они были вместе в этой борьбе, но цена их побега была слишком высока, и пещера, как утроба, скрывала их уязвимость, но не могла заглушить эхо их боли.

Неглубокая пещера, скрытая за завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в тусклом свете небольшого костра, разведённого Лирией. Пламя потрескивало, пожирая сухие ветки, и его тепло боролось с промозглой сыростью, наполняя воздух горьким запахом дыма и палёного мха. Тени плясали на стенах, как призраки, отражая их усталые фигуры, скорчившиеся на холодном каменном полу. Пепел, всё ещё падающий снаружи, проникал через вход, оседая на потрёпанном плаще Лололошки и на его спутанных тёмных волосах, смешиваясь с потом и грязью. Его перевязанная рука лежала на колене, ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью, ныли, как тлеющие угли, а искра в груди пульсировала, горячая и тяжёлая, как будто напоминала о своей чужеродной силе.

Лирия сидела напротив, её лицо, освещённое дрожащим светом костра, было бледным, но решительным, несмотря на боль, которая искажала её черты. Она стиснула зубы, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к своей раненой ноге, где кровь пропитала серый плащ, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Она достала из рюкзака небольшую склянку с мутным отваром, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она наклонилась. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали, но движения были точными, как у человека, привыкшего выживать. Она оторвала кусок ткани от своего плаща, смочила его отваром и начала промывать рану на ноге, её лицо исказилось от боли, но она не издала ни звука, лишь её дыхание стало резче, как будто она заставляла себя держаться.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, были полны вины и усталости. Он хотел что-то сказать, предложить помощь, но слова застревали в горле, как пепел. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, и он чувствовал, как гнев и бессилие борются в его груди, смешиваясь с болью от ожогов. Он сжал здоровую руку в кулак, его пальцы тёрли кремень и сталь в кармане, как будто их тяжесть могла заземлить его.

Лирия, закончив с ногой, наложила свежую повязку, её движения были быстрыми, но аккуратными, несмотря на дрожь в руках. Она подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и она нахмурилась, заметив, как он сжимает руку, как будто пытается подавить боль.

— Давай руку, — сказала она, её голос был низким, пропитанным усталостью, но в нём звучала забота, которую она не пыталась скрывать.

Лололошка заколебался, его серые глаза мелькнули тенью страха, но он кивнул и медленно протянул перевязанную руку. Лирия осторожно взяла её, её пальцы были холодными от сырости пещеры, но твёрдыми, как будто она знала, что делает. Она начала разматывать старую повязку, пропитанную кровью и мазью, её движения были медленными, чтобы не причинить ему лишней боли. Когда ткань упала на пол, обнажив ожоги, Лололошка невольно вздрогнул, его дыхание сбилось. Кожа вокруг ожогов была неестественно бледной, почти прозрачной, как стекло, а сами ожоги, вместо того чтобы заживать, стали глубже, их трещины напоминали руны, вырезанные в плоти. В темноте пещеры они слабо светились синим, как будто в них текла не кровь, а магия, чужеродная и живая.

— Это... не нормально, — прошептал Лололошка, его голос был хриплым, полным смеси ужаса и усталости. Он смотрел на свою руку, как будто видел её впервые, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на свечение ожогов.

Лирия нахмурилась, её зелёные глаза сузились, изучая рану, и её пальцы замерли над ней, не касаясь кожи. Она знала травы, знала яды, знала, как зашивать раны, но это было чем-то другим — не раной, а меткой, как будто «Искра» оставила на нём свой след.

— Это твоя Искра, — сказала она, её голос был тихим, но в нём звучала тревога.

— Она... меняет тебя. Элдер предупреждал, что магия всегда имеет цену.

Лололошка сжал губы, его серые глаза мелькнули тенью страха, но он не отстранился, позволяя Лирии промыть ожоги отваром. Жидкость была холодной, но жгла, как огонь, и он стиснул зубы, подавляя стон. Лирия работала молча, её движения были осторожными, почти нежными, как будто она боялась, что его кожа треснет, как хрупкий кристалл. Она наложила свежую повязку, её пальцы двигались быстро, но аккуратно, и когда она закончила, она посмотрела на него, её зелёные глаза были полны смеси тревоги и решимости.

— Ты должен быть осторожнее, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала забота.

— Если эта штука выйдет из-под контроля, я не знаю, как тебя вытащить.

Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто хотела возразить. Он посмотрел на свою перевязанную руку, на ткань, уже начавшую пропитываться слабым синим светом, и почувствовал, как страх и гнев борются в нём. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но она не могла защитить их от того, что жило внутри него. Лирия, всё ещё держа его руку, не отпускала её, как будто её касание было якорем, удерживающим его в реальности. Их связь, молчаливая и хрупкая, становилась сильнее, и в этом холодном, сыром убежище они были не просто беглецами, а двумя людьми, которые учились доверять друг другу перед лицом чужеродной силы, угрожающей их разрушить.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках небольшого костра. Пламя потрескивало, его язычки лизали сухие ветки, отбрасывая дрожащие тени на неровные каменные своды, которые, казалось, шептались, повторяя эхо далёкого звона кристаллических деревьев снаружи. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, как будто сама пещера была утробой, хранящей их от мира, полного глаз и рун. Пепел, всё ещё падающий за пределами укрытия, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка, наложенная Лирией, уже начинала пропитываться слабым синим свечением, как будто искра в его теле отказывалась затихнуть.

Лололошка сидел, привалившись спиной к холодной стене, его колени были подтянуты к груди, а здоровой рукой он сжимал кремень и сталь, как талисман. Его серые глаза, скрытые тенью капюшона, были прикованы к костру, но он видел не пламя, а лицо Элары — её бледное, заплаканное лицо в момент «очистки». Её светлые волосы, спутанные и прилипшие к щекам, её дрожащие плечи, её крик, утонувший в гуле магии Варнера. Образ кристаллической статуи, её идеальных, но мёртвых черт, её пустых глаз, выжженных магией, стоял перед ним, как клеймо, вырезанное в его разуме. Он вздрогнул, его дыхание сбилось, став неровным, рваным, как будто воздух застревал в горле. Его пальцы сжали кремень сильнее, металл впился в ладонь, но он не замечал боли — она была ничем по сравнению с той, что разрывала его изнутри.

— Она просто пела... — прошептал он, его голос был хриплым, едва слышным, как будто слова сами рвались наружу, не спрашивая его разрешения.

— Просто... пела своему ребёнку...

Лирия, сидящая рядом, только что закончила перевязывать его руку. Её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, поднялись к его лицу, и она замерла, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё держали край повязки. Она видела, как его глаза, обычно живые, даже в гневе, теперь были пустыми, как будто он всё ещё стоял на площади Каменного Ручья, глядя на статую Элары. Её собственное лицо было бледным, усталость и боль от раны на ноге отражались в её напряжённых чертах, но она не сказала ничего — ни банальных утешений, ни пустых слов о том, что всё будет хорошо. Вместо этого она медленно придвинулась ближе, её плащ зашуршал по каменному полу, и она осторожно положила руку на его здоровое плечо. Её касание было тёплым, несмотря на холод пещеры, и твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, не дать ему утонуть в призраках прошлого.

Лололошка вздрогнул от её прикосновения, его серые глаза метнулись к ней, и на мгновение он увидел не Лирию, а Элару — её слёзы, её отчаяние. Он сжал губы, его дыхание стало ещё тяжелее, и он отвернулся, снова уставившись в огонь. Пламя дрожало, его отблески играли на стенах, как будто пытались оживить тени, но для Лололошки они были лишь эхом того, что он видел на площади — симметричные кристаллы, поглощающие жизнь, превращающие человека в пустую оболочку. Его искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на его боль, и он почувствовал, как она пульсирует в такт с его сердцем, как будто хотела вырваться, но не знала, как.

— Я мог что-то сделать, — прошептал он, его голос был полон вины, которая сжигала его изнутри.

— Если бы я использовал её... если бы я не сдержался...

Лирия сжала его плечо сильнее, её пальцы впились в ткань плаща, но её голос, когда она наконец заговорила, был тихим, но твёрдым, как камень под их ногами.

— Ты не мог, — сказала она, её слова были простыми, но в них звучала сила, которая не допускала возражений.

— Если бы ты выпустил Искру, они бы нашли нас. И Элара всё равно была бы... — Она замолчала, её зелёные глаза потемнели, как будто она тоже видела статую, и её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.

— Мы живы. И мы идём дальше. Ради неё. Ради Элдера.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны боли, но в них мелькнула тень благодарности. Он чувствовал, как её рука на его плече была якорем, удерживающим его от падения в пропасть вины и отчаяния. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но образ Элары, её пустые глаза, преследовал его, как призрак. Он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным, и он понял, что эта травма, этот образ, будет с ним всегда, как шрам, который никогда не заживёт. Лирия не убрала руку, её молчаливая поддержка была сильнее любых слов, и в этом холодном, сыром убежище их связь, хрупкая, но нерушимая, стала их единственной защитой от призраков Этерии, которые всё ещё шептались в тенях.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание было единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Пламя, слабое, почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая дрожащие тени на неровные своды, которые, казалось, шептались, повторяя далёкий звон кристаллических деревьев снаружи. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, как будто сама пещера была живой, но больной, её дыхание — это холод, сковывающий кости. Пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка, наложенная Лирией, уже начала пропитываться слабым синим свечением, как будто искра внутри него отказывалась молчать.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его колени были подтянуты к груди, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, были прикованы к своей перевязанной руке. Он смотрел на неё, как на чужую, как будто она принадлежала не ему, а какому-то существу, чья сила текла в его венах.

Ожоги под повязкой горели, но не как обычные раны — это был жар, идущий изнутри, глубокий и неестественный, как будто искра в его груди разжигала огонь, который пожирал его плоть. Он чувствовал её, эту искру, пульсирующую в такт с его сердцем, горячую и тяжёлую, как будто она была не частью его, а паразитом, который питался его жизнью. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, но теперь к нему примешивалось новое чувство — страх, что его собственная сила может стать такой же безжалостной, как магия Варнера.

— Она горит, — прошептал он, его голос был хриплым, полным смеси боли и тревоги. Он поднял руку, повязка слабо светилась в темноте, и его пальцы дрожали, как будто он боялся, что она треснет, как хрупкий кристалл.

— Не как обычный ожог. Изнутри.

Лирия, сидящая рядом, подняла взгляд от костра, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, изучая его руку. Её лицо, бледное и усталое, исказилось хмурой гримасой, как будто она видела что-то, что подтверждало её худшие опасения. Она отложила склянку с отваром, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она скрестила руки, и её голос, когда она заговорила, был низким, но полным тревожной серьёзности.

— Ты использовал Искру дважды за короткое время, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как камни, падающие в воду.

— Элдер говорил, что любая магия имеет цену. Похоже, твоя Искра питается не только твоей силой, но и... тобой.

Лололошка замер, его серые глаза расширились, и он посмотрел на неё, как будто её слова были ударом. Он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто она откликнулась на слова Лирии, подтверждая их правоту. Его пальцы сжали повязку, и он ощутил, как жар под ней усилился, как будто искра пыталась вырваться, но не наружу, а глубже, в его кости, в его суть. Он вспомнил, как она вспыхнула в Каменном Ручье, когда он перегрузил рунический камень, как она горела, когда он смотрел на статую Элары, и теперь он понял, что каждый раз, когда он использовал её, она забирала что-то у него — не просто энергию, а нечто большее, нечто, что делало его человеком.

— Что это значит? — спросил он, его голос был тихим, почти умоляющим, как будто он искал у неё ответ, который мог бы успокоить его.

— Она... убьёт меня?

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, и она отвела взгляд, уставившись в огонь, как будто искала там ответ. Её пальцы сжали край плаща, её шрамы и мозоли были видны в свете костра, и она выглядела такой же усталой, как он, но её голос, когда она заговорила, был твёрдым, как будто она заставляла себя быть сильной ради них обоих.

— Я не знаю, — призналась она, её слова были честными, но от этого ещё более пугающими.

— Элдер говорил, что магия — это сделка. Ты даёшь ей часть себя, а она даёт тебе силу. Но твоя Искра... она не похожа на магию, которую он описывал. Она... живая.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по его спине, несмотря на тепло костра. Он посмотрел на свою руку, на слабое синее свечение, пробивающееся сквозь повязку, и почувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто соглашаясь с Лирией. Он вспомнил её жар, её силу, её неудержимую мощь, и теперь он понял, что она была не просто инструментом — она была частью его, но частью, которая могла его уничтожить. Его разум заполнился образами: Элара, превращённая в кристалл, рунические камни, гудящие, как машины, и его собственная рука, покрытая трещинами, которые светились, как руны Варнера. Он сжал кулак, игнорируя боль, и его голос был полон смеси страха и решимости.

— Если она питается мной, — сказал он, его серые глаза встретились с её, — то я должен использовать её с умом. Ради Элдера. Ради... всех их.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули тенью уважения, но в них всё ещё была тревога. Она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, подальше от силы, которая угрожала его поглотить. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но Лололошка знал, что его искра — это не просто дар, а бремя, которое он должен нести, даже если оно будет стоить ему жизни. Их связь, молчаливая и нерушимая, была единственным, что удерживало его от падения в пропасть, и он понял, что их борьба с законом Этерии теперь связана не только с гробницей Гектора, но и с тем, кем он станет под тяжестью своей собственной силы.

Подглава 2: Лихорадка и видения

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в дрожащем свете костра, чьё потрескивание было единственным звуком, заглушающим далёкий звон кристаллических деревьев снаружи. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые плясали на неровных сводах, как призраки, готовые ожить. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка слабо светилась синим, как будто искра внутри него горела вопреки его воле. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение надвигающейся угрозы.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его колени были подтянуты к груди, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, смотрели в огонь, но не видели его. Его разум всё ещё был на площади Каменного Ручья, где кристаллическая статуя Элары стояла, как зловещий трофей, её пустые глаза выжигали в нём чувство вины. Его перевязанная рука лежала на колене, и он чувствовал, как жар под повязкой усиливается, как будто искра в его груди разжигала огонь, который пожирал его изнутри. Внезапно его тело сотряс озноб, резкий и неконтролируемый, как будто холод пещеры проник в его кости. Его кожа, и без того бледная, стала почти прозрачной, а на лбу выступил холодный пот, блестящий в свете костра, как роса на кристаллических листьях.

Он попытался встать, его здоровой рукой опираясь на стену, но ноги подкосились, как будто кто-то выдернул из них силу. Он рухнул обратно на каменный пол, его ботинки хрустнули по осколкам кристаллов, и он тяжело выдохнул, его дыхание стало рваным, как будто воздух был слишком густым. Его серые глаза расширились, в них мелькнула паника, и он сжал кулак, пытаясь подавить дрожь, но она только усилилась, сотрясая его тело, как буря.

Лирия, сидящая у костра, тут же повернулась к нему, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, изучая его лицо. Она отбросила пучок трав, который держала, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, когда она вскочила, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль. Она шагнула к Лололошке, её рука быстро легла на его лоб, и она замерла, её пальцы ощутили ледяной холод его кожи, как будто он был мёртв. Но когда её взгляд упал на его перевязанную руку, она почувствовала жар, исходящий от неё, такой сильный, что он пробивался даже через ткань, как будто под повязкой горел невидимый огонь.

— Чёрт возьми, — прошептала она, её голос был низким, полным нарастающей тревоги.

— Ты ледяной... но твоя рука... она как угли.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были мутными, как будто он видел её сквозь пелену. Его зубы стучали от озноба, и он сжал кулак, пытаясь удержать себя в реальности, но искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была источником этой бури. Он чувствовал, как его тело предаёт его, как будто оно больше не принадлежит ему, и образ Элары, её кристаллические черты, вспыхнул в его разуме, смешиваясь с жаром искры и холодом пещеры.

— Что... со мной? — выдавил он, его голос был хриплым, едва слышным, как будто каждое слово отнимало у него силы.

— Это... Искра?

Лирия сжала губы, её зелёные глаза мелькнули смесью страха и решимости. Она убрала руку с его лба, но осталась рядом, её пальцы сжали край его плаща, как будто она боялась, что он исчезнет. Она вспомнила слова Элдера о магии, о её цене, и её сердце сжалось от мысли, что Лололошка заплатил слишком много, используя свою силу в Каменном Ручье.

— Это не просто усталость, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала тревога.

— Ты перегрузил себя. Твоя Искра... она забирает больше, чем ты можешь дать.

Лололошка сжал зубы, его дыхание стало ещё тяжелее, и он посмотрел на свою руку, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды в ночном небе. Он чувствовал, как искра в груди бьётся, как живое существо, как будто она была не его частью, а хищником, который ждал момента, чтобы взять верх. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ловушкой, где его собственная сила становилась врагом. Лирия придвинулась ближе, её зелёные глаза горели решимостью, и она сжала его здоровую руку, её касание было тёплым, как единственный якорь в нарастающей буре, которая угрожала утянуть его в темноту.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от холода и сырости, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание было единственным якорем в зловещей тишине. Пламя, хрупкое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, как призраки, готовые ожить. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что что-то зловещее набирает силу внутри Лололошки.

Он сидел, привалившись к холодной стене, его тело сотрясал озноб, несмотря на тепло костра. Его кожа была бледной, почти прозрачной, на лбу блестел холодный пот, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, были мутными, как будто он смотрел сквозь пелену. Его перевязанная рука пылала жаром, который Лирия чувствовала даже через ткань, и искра в его груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а живым существом, которое боролось за контроль. Его дыхание было рваным, зубы стучали, и он сжал кулак, пытаясь удержать себя в реальности, но мир вокруг него начал расплываться, как отражение в треснувшем стекле.

Лололошка закрыл глаза, надеясь, что темнота успокоит его, но вместо этого тьма взорвалась образами, яркими и чужеродными, как будто кто-то выдернул его из пещеры и бросил в другой мир.

Он видел не кристаллический лес, не багрово-фиолетовое небо Этерии, а гигантские башни из стекла и металла, уходящие в небо, такое ярко-голубое, что оно резало глаза своей чистотой. Их гладкие поверхности отражали свет, как зеркала, а в воздухе висел запах озона — не магического, как в Каменном Ручье, а резкого, технологического, как от раскалённых проводов или машин. Он слышал рёв, низкий и механический, похожий на звук летящих аппаратов, которые проносились над головой, оставляя за собой шлейфы белого дыма. Его ноги стояли на твёрдой, металлической платформе, холодной и гладкой, а вокруг него гудел город, живой и пульсирующий, но чужой, как будто он был пришельцем в этом месте.

Видение обрушилось на него, как волна, и так же резко оборвалось, оставив его в темноте. Он открыл глаза, его грудь тяжело вздымалась, а дыхание было рваным, как будто он только что вынырнул из воды. Пещера вернулась — холодные стены, потрескивание костра, запах сырости и дыма — но его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто она была связана с тем, что он только что видел. Его серые глаза, широко раскрытые, метнулись к Лирии, которая сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги.

— Что это было? — выдавил он, его голос был хриплым, полным смеси паники и изумления. Он сжал свою перевязанную руку, как будто пытаясь убедиться, что он всё ещё здесь, в пещере, а не в том странном, стеклянном мире.

— Я видел... башни. Не такие, как в Этерии. Они были... из стекла. И небо... оно было голубым.

Лирия замерла, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали край её плаща, и её зелёные глаза сузились, изучая его лицо. Она видела его бледность, холодный пот на лбу, синее свечение, пробивающееся сквозь повязку, и её сердце сжалось от страха. Она вспомнила слова Элдера о магии, о том, как она может ломать разум, и теперь она боялась, что Лололошка видел не просто бред, а что-то, что могло быть связано с его прошлым — прошлым, о котором он ничего не помнил.

— Башни? — переспросила она, её голос был тихим, но в нём звучала настороженность.

— Как они выглядели? Это... было похоже на Этерию?

Лололошка покачал головой, его зубы всё ещё стучали от озноба, и он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным. Он пытался ухватиться за образы, которые всё ещё мелькали в его разуме, как осколки разбитого стекла.

— Нет, — сказал он, его голос был полон смятения.

— Это было... другое. Не магия. Машины. Город... он был живой, но не как лес. Там было... слишком чисто. Слишком... чуждо.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, как будто она пыталась сложить пазл, но у неё не хватало деталей. Она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, подальше от того, что он видел.

— Это не просто лихорадка, — прошептала она, её голос был полон тревоги, но в нём звучала решимость.

— Твоя Искра... она что-то открывает. Что-то, что ты забыл.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны смеси страха и любопытства, как будто он одновременно хотел и боялся узнать, что скрывается за этими видениями. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась клеткой, где его собственная сила открывала двери в прошлое, которое он не понимал. Искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была ключом к этим стеклянным башням, и Лололошка знал, что эта буря, начавшаяся в нём, была только началом чего-то гораздо более зловещего.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание звучало как хрупкий ритм жизни в этом мёртвом, звенящем мире. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, словно призраки, готовые поглотить их. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что буря, бушующая в Лололошке, готова вырваться наружу.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, широко раскрытые, были мутными, зрачки расширены, как будто он смотрел не на пещеру, а в какой-то другой мир. Его губы шевелились, бормоча едва слышные слова: «Стеклянный лес... башни... голубое небо...», — и каждое слово было пропитано смятением, как будто он пытался ухватить ускользающий сон. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой пульсировало, как сердце, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была одновременно причиной и следствием

его состояния.

Лирия сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к его лицу, и её сердце сжалось от тревоги. Она видела его бледность, его мутный взгляд, его бормотание, и её разум заполнили слова Элдера, сказанные в тёплой хижине Рощи, когда огонь в очаге был добрым, а не угрожающим: «Магия — это сделка. Если ты берёшь слишком много, она забирает тебя». Она поняла, что это не просто лихорадка, не просто усталость — это был магический откат, о котором предупреждал Элдер, состояние, когда маги теряли контроль, их разум и тело ломались под тяжестью силы. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, задрожали, но она быстро взяла себя в руки, её лицо, бледное и напряжённое, стало решительным, как будто она снова становилась охотником, целителем, тем, кто выживает вопреки всему.

— Магический откат, — прошептала она, её голос был низким, полным ужаса, который она пыталась скрыть. Она бросилась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, как предупреждение, и она начала лихорадочно рыться в нём, её пальцы перебирали склянки, пучки трав, свёртки с порошками.

— Держись, Лололошка. Просто... держись.

Лололошка не ответил, его бормотание стало тише, но его тело всё ещё дрожало, как будто холод пещеры проник в его кости. Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула жаром, и синее свечение стало ярче, отбрасывая призрачный свет на стены пещеры, как будто искра хотела вырваться. Он видел стеклянные башни, их холодные, зеркальные поверхности, голубое небо, рёв машин, и эти образы были такими живыми, такими реальными, что пещера казалась сном, а тот мир — правдой. Его разум цеплялся за эти осколки, но они ускользали, как песок сквозь пальцы, оставляя только смятение и страх.

Лирия нашла небольшой свёрток с сушёными листьями, их запах был резким, как уксус, и она быстро бросила взгляд на Лололошку, её зелёные глаза мелькнули смесью паники и решимости. Она разорвала свёрток, её пальцы двигались быстро, но аккуратно, как у человека, привыкшего спасать жизни в условиях, где ошибка могла стоить всего. Она достала горсть листьев, растирая их между пальцами, и их едкий аромат наполнил пещеру, смешиваясь с дымом костра.

— Это должно помочь, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала тревога.

— Успокаивающие травы. Элдер говорил, что они могут... приглушить магию. Хотя бы на время.

Она поднесла растёртые листья к костру, позволяя их аромату усилиться в тепле, и посмотрела на Лололошку, её лицо было напряжённым, как будто она боялась, что он исчезнет прямо у неё на глазах. Она придвинулась ближе, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль, её рука легла на его здоровое плечо, как якорь, удерживающий его в реальности.

— Лололошка, — сказала она, её голос стал тише, но настойчивее.

— Посмотри на меня. Ты здесь. Не там. Не в том... стеклянном лесу. Ты со мной.

Он повернул голову, его серые глаза, мутные и расширенные, встретились с её, и на мгновение он увидел её — не как тень, а как единственную реальную вещь в этом хаосе. Его дыхание было рваным, но он кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, как будто их тяжесть могла удержать его здесь. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ареной, где Лирия сражалась не с Миротворцами, а с силой, которая угрожала утянуть Лололошку в пропасть. Её знания, её травы, её решимость были их единственной надеждой, и она знала, что если не остановит этот откат, то потеряет не только его, но и их общую цель — гробницу Гектора, их клятву, их борьбу против закона Этерии.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание звучало как хрупкий пульс в этом зловещем, звенящем мире. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, словно призраки, ждущие своего часа. Запах горького дыма смешивался с резким, уксусным ароматом трав, которые Лирия растирала в ладонях, наполняя воздух едкой горечью, как будто пытаясь изгнать не только холод, но и ту бурю, что разрасталась внутри Лололошки. Пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на его потрёпанном плаще, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что Лололошка балансирует на краю пропасти.

Он сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, мутные и расширенные, смотрели в пустоту, как будто он всё ещё видел стеклянные башни, голубое небо, рёв машин из своего прошлого видения. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой пульсировало, как сердце, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а живым существом, которое тянуло его вглубь себя. Его бормотание — «стеклянный лес... башни...» — стало тише, но не прекратилось, и каждое слово было пропитано смятением, как будто он пытался ухватить ускользающий сон.

Внезапно новая волна лихорадки накрыла его, как прилив, и его тело содрогнулось, как будто кто-то выдернул его из реальности. Его глаза закрылись, и тьма взорвалась не образами, а чувством — тёплым, но встревоженным, как прикосновение ветра в бурю. Он услышал голос, женский, мягкий, но дрожащий от страха, как будто его обладательница стояла на краю отчаяния. «Джейди... Пожалуйста, Джейди, очнись...» — голос был близким, почти осязаемым, и Лололошка почувствовал тепло на своей щеке, как будто чья-то рука, лёгкая и дрожащая, коснулась его кожи. Он не видел лица, только тень, размытую, как отражение в мутной воде, но голос был таким знакомым, таким родным, что его сердце сжалось от боли, которую он не мог объяснить. Имя — Джейди — было коротким, почти обыденным, но оно резонировало в нём, как эхо давно забытой мелодии, одновременно чужое и смутно знакомое, как будто оно принадлежало ему, но было похоронено под слоями амнезии.

Его глаза распахнулись, и он резко вдохнул, как будто вынырнул из глубины. Пещера вернулась — холодные стены, потрескивание костра, едкий запах трав, — но его сердце колотилось, а дыхание было рваным, как будто он бежал. Его серые глаза, всё ещё мутные, метнулись к Лирии, которая сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги. Она всё ещё растирала травы, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, двигались быстро, но её лицо было напряжённым, как будто она боялась, что он исчезнет прямо у неё на глазах.

— Лололошка, — сказала она, её голос был низким, но настойчивым, как будто она пыталась пробиться сквозь его лихорадку.

— Что ты видел? Говори со мной.

Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула жаром, и синее свечение стало ярче, отбрасывая призрачный свет на стены пещеры. Его зубы стучали, но он заставил себя говорить, его голос был хриплым, полным смеси страха и изумления.

— Голос... — выдавил он, его слова были рваными, как будто он пытался собрать осколки.

— Женский. Она звала меня... не Лололошка. Джейди. Она сказала... «Джейди, очнись».

Лирия замерла, её пальцы остановились, и горсть трав выпала из её рук, рассыпавшись по каменному полу. Её зелёные глаза расширились, и она посмотрела на него, как будто его слова были ключом к чему-то, чего она боялась. Она вспомнила слова Элдера о магах, чьи силы открывали двери в их прошлое, но она никогда не слышала о том, чтобы магия вызывала такие чёткие воспоминания. Её сердце сжалось от мысли, что Лололошка, возможно, не просто беглец, а кто-то с другой жизнью, похороненной в его разуме.

— Джейди? — переспросила она, её голос был тихим, но в нём звучала смесь любопытства и тревоги.

— Это... твоё имя? Ты вспомнил?

Лололошка покачал головой, его серые глаза были полны смятения, и он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным. Он пытался ухватиться за голос, за тепло прикосновения, но они ускользали, как дым, оставляя только имя, которое резонировало в его груди, как эхо.

— Я не знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и он посмотрел на Лирию, как будто искал у неё ответ.

— Оно... знакомое. Но чужое. Как будто я... кто-то другой.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, и она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в пещере, подальше от того прошлого, которое угрожало утянуть его. Она бросила взгляд на его перевязанную руку, на синее свечение, и её разум заполнили вопросы, на которые у неё не было ответов. Кто он? Откуда эта искра? И почему его прошлое всплывает именно сейчас?

— Держись за меня, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала забота.

— Какое бы имя у тебя ни было, ты здесь. И я не дам тебе потеряться.

Лололошка кивнул, его дыхание было рваным, но её слова, её касание были якорем, удерживающим его в реальности. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась дверью в прошлое, которое он не понимал. Имя «Джейди» было семенем, брошенным в его разум, и он знал, что оно будет расти, требуя ответов, которые могут изменить всё. Лирия, с её травами и решимостью, была его единственной надеждой, и их связь, хрупкая, но нерушимая, была единственным, что стояло между ним и пропастью, куда его тянула его собственная сила.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, но теперь их свет казался зловещим, как будто они откликались на бурю, разрастающуюся внутри Лололошки. Пламя, слабое и почти бездымное, потрескивало, но его тепло не могло пробиться сквозь ледяной холод, который сковывал воздух. Запах горького дыма смешивался с резким, уксусным ароматом трав, которые Лирия растирала в ладонях, и этот едкий запах висел в пещере, как предупреждение о надвигающейся опасности. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение под повязкой пульсировало, как живое сердце, готовое вырваться наружу. Пещера, их убежище, теперь казалась ловушкой, её стены сжимались, как будто мир сам чувствовал, что что-то внутри Лололошки вышло из-под контроля.

Он сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, мутные и расширенные, смотрели в пустоту, всё ещё цепляясь за голос, который звал его «Джейди», за тепло прикосновения, которое было таким реальным, но ускользало, как дым. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой стало ярче, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а зверем, рвущимся из клетки. Внезапно его тело сотрясла судорога, резкая и неконтролируемая, как будто кто-то дёрнул его за невидимые нити. Его пальцы сжались, кремень и сталь в кармане впились в ладонь, но он не чувствовал боли — только жар, который разливался по венам, как расплавленный металл.

Воздух в пещере задрожал, наполняясь треском статического электричества, как будто перед грозой. Камешки вокруг костра, мелкие осколки кристаллов, начали дрожать, а затем медленно поднялись в воздух, их грани сверкали в свете пламени, как крошечные звёзды. Пламя костра на мгновение вспыхнуло синим, его язычки изогнулись, как будто подчинялись невидимой силе, и пещера наполнилась низким, угрожающим гулом, как будто сами стены откликались на его искру. Синее свечение под повязкой Лололошки стало ослепительным, пробиваясь сквозь ткань, как луч маяка, и его рука задрожала, как будто она была готова взорваться.

Лирия, сидящая рядом, отшатнулась, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, расширились от ужаса. Она уронила свёрток с травами, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, замерли, а её сердце колотилось, как барабан. Она видела магический откат в рассказах Элдера, но это было нечто большее — сила, которая не подчинялась законам, которые она знала. Она вскочила, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль, её взгляд был прикован к Лололошке, к его руке, к левитирующим камням, к синему пламени, которое угрожало поглотить их убежище.

— Лололошка! — крикнула она, её голос был резким, полным паники, но в нём звучала решимость.

— Останови это! Ты слышишь меня? Ты должен остановить!

Лололошка не ответил, его тело снова сотрясла судорога, и он сжал зубы, его лицо исказилось от боли и страха. Он чувствовал искру, как она бьётся в его груди, как она течёт по его венам, как она рвётся наружу, не спрашивая его разрешения. Его разум заполнили обрывки видений — стеклянные башни, голубое небо, голос, зовущий «Джейди» — но теперь они смешивались с хаосом, как будто искра пыталась выжечь его изнутри, заменить его собой. Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула ярче, и камешки вокруг костра начали кружиться быстрее, их звон слился с гулом, наполняя пещеру какофонией.

— Я... не могу... — выдавил он, его голос был хриплым, полным отчаяния.

— Она... сильнее меня...

Лирия бросилась к нему, её амулеты звякнули, когда она опустилась на колени рядом с ним. Её зелёные глаза горели смесью страха и ярости, как будто она была готова сражаться с его искрой, как с врагом. Она схватила его за здоровое плечо, её пальцы впились в ткань плаща, и она наклонилась ближе, её голос стал тише, но настойчивее, как будто она пыталась пробиться сквозь бурю в его разуме.

— Ты сильнее её, — сказала она, её слова были твёрдыми, как камень.

— Ты не Джейди, не магия, не эта чёртова Искра. Ты Лололошка. И я не дам тебе потеряться. Борись!

Её слова, как удар, пробились сквозь хаос, и Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, мутные от лихорадки, мелькнули тенью надежды. Он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была якорем, и он попытался сосредоточиться на её голосе, на её касании, на реальности пещеры. Но искра не сдавалась — воздух трещал, камешки кружились, а синее пламя костра вспыхнуло, бросив зловещий свет на стены. Пещера, их убежище, превратилась в ловушку, где Лололошка стал не только жертвой, но и угрозой. Лирия, с её решимостью и травами, была их единственной надеждой, но даже она знала, что если он не найдёт способ обуздать эту силу, она может уничтожить их обоих.

Подглава 3: Якорь в реальности

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от напряжения, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мерцали в зловещем сиянии синего света, исходящего от перевязанной руки Лололошки. Костёр, чьё пламя на мгновение вспыхнуло синим, теперь трещало неестественно, его язычки извивались, как будто подчинялись чужой воле. Воздух в пещере гудел от статического электричества, треск которого смешивался с низким, угрожающим звоном левитирующих камешков, круживших вокруг костра, словно крошечные планеты, пойманные в орбиту неконтролируемой силы. Запах горького дыма и едких трав, всё ещё витавший в воздухе, стал почти удушающим, а пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, искажённом болью и страхом. Пещера, их убежище, превратилась в ловушку, где искра Лололошки, вышедшая из-под контроля, угрожала поглотить всё вокруг.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его тело сотрясали судороги, как будто невидимые нити дёргали его изнутри. Его кожа была бледной, почти прозрачной, холодный пот блестел на лбу, а серые глаза, широко раскрытые, были мутными, как будто он смотрел сквозь пелену другого мира. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение пробивалось сквозь повязку, как маяк, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как зверь, рвущийся из клетки. Его голос, хриплый и отчаянный, всё ещё эхом звучал в пещере: «Я... не могу... она сильнее меня...» Камешки кружились быстрее, их звон слился в пронзительный хор, а воздух трещал, как перед ударом молнии.

Лирия стояла на коленях рядом с ним, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны ужаса, но в них горела решимость, как огонь, который не гаснет даже в бурю. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали его здоровое плечо, но её взгляд метнулся к входу пещеры, где завеса мха дрожала от ветра, как будто манила её сбежать. Она могла бы уйти — бросить его, пока эта неконтролируемая сила не взорвалась, не уничтожила их обоих. Пещера была ловушкой, и Лололошка, с его пылающей рукой и левитирующими камнями, был бомбой, готовой разнести всё вокруг. Но она посмотрела на его лицо, искажённое болью, на его глаза, полные страха и отчаяния, и её разум заполнили воспоминания: как он рванулся за ней в Каменном Ручье, как он перегрузил рунический камень, рискуя собой, как он стоял перед ней, защищая её от Миротворцев. Он спас её, и теперь она не могла его оставить.

Её сердце колотилось, её раненая нога ныла, но она сжала его плечо сильнее, её пальцы впились в ткань плаща, как будто она могла удержать его в реальности одной лишь силой воли. Она наклонилась ближе, её медные волосы выбились из-под капюшона, блестя в синем свете, и её голос, когда она заговорила, был твёрдым, но дрожал от эмоций, которые она больше не могла скрывать.

— Я не уйду, — сказала она, её слова были резкими, как удар, но в них звучала клятва.

— Ты слышишь меня, Лололошка? Я остаюсь. Мы справимся с этим вместе.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, мутные от лихорадки, мелькнули тенью надежды, но его тело снова сотрясла судорога, и синее свечение под повязкой вспыхнуло ярче, отбрасывая зловещий свет на стены. Камешки закружились быстрее, один из них ударился о стену, разбившись с хрустальным звоном, и пламя костра снова стало синим, его язычки изогнулись, как будто тянулись к Лололошке. Он сжал кулак, его перевязанная рука дрожала, и он выдавил слова, полные отчаяния:

— Я... не хочу тебя убить... Лирия, уходи!

Его голос был хриплым, почти умоляющим, но Лирия только покачала головой, её зелёные глаза горели, как два изумруда, поймавшие свет. Она придвинулась ещё ближе, её рука скользнула с его плеча к его здоровой руке, сжимая её, как будто её касание могло остановить бурю. Она вспомнила Элдера, его слова о магии, о цене, о том, как маги ломались, но она также вспомнила, как он говорил о доверии, о том, что иногда вера в другого человека сильнее любой силы. Она сделала выбор — рискнуть своей жизнью ради него, ради их общей цели, ради клятвы, которую они дали у того же костра на рассвете.

— Я не уйду, — повторила она, её голос стал тише, но в нём звучала стальная решимость.

— Ты спас меня. Теперь моя очередь. Борись, Лололошка. Ты сильнее этой проклятой Искры.

Её слова, как маяк, пробились сквозь хаос в его разуме, и он сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он цеплялся за неё, как за спасательный круг. Пещера, с её трещащим воздухом, левитирующими камнями и синим пламенем, была ареной, где их связь, хрупкая, но нерушимая, становилась их единственным оружием против силы, которая угрожала их уничтожить. Лирия, с её шрамами и решимостью, сделала выбор, который цементировал их союз, и теперь она была не просто его партнёром, а тем, кто готов стоять с ним до конца, даже если этот конец будет означать их гибель.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от неестественного напряжения, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мерцали в зловещем сиянии синего света, исходящего от перевязанной руки Лололошки. Костёр, чьё пламя то и дело вспыхивало синим, трещал, как будто протестовал против силы, что пыталась подчинить его. Воздух гудел от статического электричества, треск которого смешивался с пронзительным звоном левитирующих камешков, круживших вокруг костра, словно пойманных в вихрь неконтролируемой магии. Запах горького дыма и едких трав, всё ещё витавший в воздухе, стал почти удушающим, а пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, искажённом болью и страхом. Пещера, их убежище, превратилась в арену, где искра Лололошки, вышедшая из-под контроля, угрожала разнести всё вокруг.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело сотрясали судороги, как будто невидимые нити дёргали его изнутри. Его кожа была бледной, почти прозрачной, холодный пот блестел на лбу, а серые глаза, широко раскрытые, были мутными, как будто он смотрел в другой мир. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение пробивалось сквозь повязку, как маяк, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как зверь, рвущийся из клетки. Его голос, хриплый и отчаянный, всё ещё эхом звучал в пещере: «Я... не хочу тебя убить...» Камешки кружились быстрее, один из них разбился о стену с хрустальным звоном, и пламя костра снова вспыхнуло синим, его язычки изогнулись, как будто тянулись к нему.

Лирия стояла на коленях рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, горели смесью страха и решимости. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали его здоровую руку, как якорь, удерживающий его в реальности. Она сделала выбор остаться, несмотря на опасность, и теперь её разум работал с лихорадочной скоростью, перебирая всё, что она знала о травах, о магии, о выживании. Она отпустила его руку и бросилась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, как предупреждение. Её пальцы, дрожащие, но точные, рылись в свёртках, пока она не нашла небольшой пузырёк с тёмной жидкостью и горсть сушёных листьев, пахнущих уксусом и землёй. Её движения были быстрыми, но аккуратными, как у охотника, привыкшего действовать под давлением.

Она бросила листья в небольшую металлическую миску, которую всегда носила с собой, и добавила несколько капель из пузырька. Её пальцы растирали травы, высвобождая их резкий, горький аромат, который наполнил пещеру, смешиваясь с дымом костра. Она поднесла миску к огню, позволяя теплу усилить запах, и её зелёные глаза мельком взглянули на Лололошку, чьё тело снова сотрясла судорога. Она знала, что времени мало — искра в нём была как буря, и если она не остановит её сейчас, пещера станет их могилой.

— Держись, — пробормотала она, её голос был низким, но полным стальной решимости. Она налила немного воды из своей фляги в миску, смешивая её с травами, и жидкость зашипела, как будто протестовала против жара костра. Отвар был готов — тёмный, горький, с запахом, который резал горло, но Лирия знала, что это их единственный шанс.

Она вернулась к Лололошке, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль. Она опустилась на колени, её рука осторожно приподняла его голову, его холодный пот промочил её пальцы, и она почувствовала, как его тело дрожит, как будто он был на грани распада. Его серые глаза были мутными, зрачки расширены, и он бормотал что-то бессвязное — «Джейди... башни...» — его голос был слабым, как эхо из другого мира. Он попытался отстраниться, его здоровой рукой слабо отталкивая её, но Лирия сжала его плечо, её хватка была твёрдой, как сталь.

— Пей, идиот! — шипела она, её голос был резким, но в нём звучала отчаянная забота.

— Борись с этим!

Она поднесла миску к его губам, её рука дрожала, но она не позволяла себе слабости. Лололошка сопротивлялся, его голова мотнулась в сторону, и несколько капель отвара пролились на его плащ, оставляя тёмные пятна. Его глаза мелькнули паникой, как будто он не видел Лирию, а что-то другое — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди». Но Лирия не сдавалась. Она сжала его лицо, её пальцы впились в его щёки, и она наклонилась ближе, её зелёные глаза горели, как два маяка в темноте.

— Лололошка, — сказала она, её голос стал тише, но настойчивее.

— Ты здесь. Пей. Или я волью это в тебя силой.

Её слова пробились сквозь его бред, и он, всё ещё дрожа, открыл рот, позволяя горькой, тёплой жидкости стечь в горло. Вкус был отвратительным, как смесь земли и уксуса, и он закашлялся, его тело содрогнулось, но Лирия держала его, не давая отвернуться. Она вылила остатки отвара, её рука была твёрдой, но в её глазах мелькала тревога, как будто она боялась, что это не сработает. Камешки вокруг костра всё ещё кружились, их звон был пронзительным, а синее свечение под повязкой Лололошки пульсировало, но Лирия не отступала. Она бросила миску на пол, её амулеты звякнули, и она сжала его здоровую руку, её касание было якорем, удерживающим его в реальности.

— Ты справишься, — сказала она, её голос был полон веры, которую она заставляла себя чувствовать.

— Ты сильнее этой проклятой Искры.

Лололошка сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он цеплялся за неё, как за спасательный круг. Пещера, с её трещащим воздухом и синим пламенем, была ареной, где Лирия, с её практичностью и силой воли, сражалась за его жизнь. Её знания, её травы, её решимость были их единственной надеждой, и она знала, что этот отвар — лишь временная мера, но это был её способ сказать: «Я не дам тебе уйти».

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от затихающего напряжения, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё пламя, всё ещё тронутое синим, трещало, как будто боролось за возвращение своего естественного света. Воздух, пропитанный едким запахом трав и горького дыма, был тяжёлым, почти осязаемым, а треск статического электричества стихал, как уходящая гроза. Камешки, кружившие вокруг костра, один за другим падали на пол, их хрустальный звон отдавался эхом по пещере, как последние ноты зловещей мелодии. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, всё ещё блестящем от холодного пота. Пещера, их убежище, всё ещё казалась ловушкой, но буря, вызванная искрой, начала утихать, подавленная горьким отваром Лирии.

Лололошка лежал, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё дрожало, но судороги стали реже, слабее, как будто отвар Лирии приглушил ярость искры. Его кожа оставалась бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его перевязанная рука, всё ещё излучающая слабое синее свечение, лежала неподвижно, как будто искра, затаившись, ждала своего часа. Его серые глаза были закрыты, веки дрожали, а дыхание было рваным, как будто он балансировал между реальностью и сном. Искра в его груди пульсировала тише, но всё ещё болезненно, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть в любой момент.

Лирия сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги, но в них горела надежда, как слабый огонёк в ночи. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали пустую металлическую миску, пахнущую горькими травами, а её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она отложила миску на пол. Её раненая нога ныла, но она игнорировала боль, её взгляд был прикован к Лололошке, к его бледному лицу, к его дрожащим векам. Она знала, что отвар не вылечит его, но он дал им время — время, чтобы удержать его здесь, в реальности, подальше от той силы, что угрожала его поглотить.

Внезапно Лололошка застонал, его тело напряглось, как будто он падал в пропасть. Его веки затрепетали, и он погрузился глубже в лихорадочный сон, где тьма взрывалась не образами, а чувствами, такими мощными, что они разрывали его изнутри. Он не видел стеклянных башен, не слышал голоса, зовущего «Джейди» — вместо этого он чувствовал падение, но не своё, а целого мира.

Это было, как будто небо рушилось, как будто земля под ногами раскалывалась, а воздух наполнялся криками и запахом гари. Его рука, горячая и дрожащая, сжимала чью-то ладонь — маленькую, тёплую, отчаянно цепляющуюся за него. Он чувствовал её, эту руку, её слабую хватку, но она выскальзывала, медленно, неотвратимо, как песок сквозь пальцы. Он пытался удержать её, его пальцы стискивали её с такой силой, что кости хрустели, но она ускользала, и с ней уходило всё — тепло, надежда, жизнь. Ледяное чувство вины и потери захлестнуло его, как волна, и он кричал — беззвучно, но всё его тело сотрясалось от рыданий, его лицо исказилось, а слёзы, горячие и солёные, текли по его щекам, смешиваясь с холодным потом.

Лирия вздрогнула, её зелёные глаза расширились, когда она увидела его слёзы, его дрожащее тело. Она бросила взгляд на его перевязанную руку, где синее свечение стало слабее, но всё ещё пульсировало, как будто искра откликалась на его боль. Она поняла, что это не просто лихорадка, не просто откат — это было что-то глубже, что-то, что связывало его с прошлым, которое он не помнил, но которое разрывало его изнутри. Она наклонилась ближе, её медные волосы выбились из-под капюшона, блестя в свете костра, и её рука легла на его лоб, холодный и влажный, как будто она могла вытащить его из этого кошмара.

— Лололошка, — прошептала она, её голос был мягким, но настойчивым, как будто она пыталась пробиться сквозь его сон.

— Ты здесь. Это не реально. Ты со мной.

Но он не слышал её, его тело содрогалось, а его губы шевелились, бормоча что-то бессвязное, как будто он пытался позвать кого-то, чьё имя он не знал. Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели от тревоги, и она вспомнила слова Элдера о магах, чьи силы открывали двери в их прошлое, но ломали их разум. Она знала, что его боль — это не только искра, но и воспоминания, которые она вызывала, воспоминания о потере, которая оставила в нём шрам, объясняющий его подсознательную меланхолию, его одиночество, которое он скрывал даже от самого себя.

Она схватила его здоровую руку, её пальцы сжали его ладонь, как будто она могла удержать его, как он пытался удержать ту руку в своём сне. Её касание было тёплым, но твёрдым, и она наклонилась ещё ближе, её голос стал громче, как якорь в буре.

— Лололошка, вернись, — сказала она, её слова были полны отчаянной веры.

— Что бы ты ни видел, это прошлое. Ты здесь. Ты жив. И я не дам тебе утонуть.

Его тело снова содрогнулось, но рыдания стали тише, как будто её голос пробился сквозь тьму. Его веки затрепетали, и слёзы продолжали течь, оставляя мокрые дорожки на его бледных щеках. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ареной, где Лирия сражалась не только с искрой, но и с призраками прошлого Лололошки, которые угрожали утянуть его в пропасть. Её рука, сжимающая его, была единственным, что связывало его с реальностью, и она знала, что её воля, её вера в него — это всё, что стоит между ним и трагедией, которую он пережил, но не мог вспомнить.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё пламя, всё ещё тронутое синими искрами, трещало, как будто боролось за своё тепло. Воздух был тяжёлым, пропитанным горьким запахом дыма, едким ароматом трав и сыростью, которая проникала в кости. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, где слёзы оставили мокрые дорожки, блестящие в свете огня. Его перевязанная рука, всё ещё излучающая слабое синее свечение, лежала неподвижно, но искра в его груди пульсировала, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть. Пещера, их убежище, всё ещё дрожала от отголосков неконтролируемой силы, но буря, вызванная искрой, начала утихать, подавленная отваром Лирии. Однако Лололошка всё ещё был на грани, его тело сотрясалось от рыданий, а разум был потерян в ледяной пропасти вины и потери.

Лололошка лежал, привалившись к холодной стене, его кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, смешиваясь со слезами, которые всё ещё текли по его щекам. Его серые глаза были закрыты, веки дрожали, как будто он пытался вырваться из кошмара, но его тело содрогалось, как будто он всё ещё чувствовал падение мира, ускользающую руку, которую он не смог удержать. Его дыхание было рваным, хриплым, а губы шевелились, бормоча что-то бессвязное, как эхо далёкой боли. Искра в его груди билась тише, но всё ещё болезненно, как будто она была связана с тем, что он видел — с трагедией, похороненной в его прошлом.

Лирия сидела на коленях рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги, но в них горела непреклонная решимость. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё сжимали его здоровую руку, её хватка была тёплой, но твёрдой, как будто она могла силой воли вытащить его из пропасти. Её медные волосы выбились из-под капюшона, блестя в свете костра, а её лицо, бледное и напряжённое, отражало борьбу, которую она вела не с врагом, а с его внутренними демонами. Она видела его слёзы, его дрожащее тело, и её сердце сжалось от боли, но она не позволяла себе слабости. Она знала, что отвар приглушил искру, но не его кошмары, не ту вину, которая разрывала его изнутри. Она сделала выбор остаться, и теперь она должна была стать его якорем, его связью с реальностью.

Лирия придвинулась ближе, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль. Она отпустила его руку и осторожно обняла его за плечи, её касание было мягким, но уверенным, как будто она хотела окружить его своей силой. Она наклонилась к его уху, её голос был тихим, но настойчивым, как шепот ветра, пробивающийся сквозь бурю.

— Лололошка, слышишь меня? — сказала она, её слова были медленными, но полными тепла, как будто она пыталась влить в него свою веру.

— Костёр горит. Слышишь, как он трещит? Камень под тобой холодный, чувствуешь его? Я здесь. Я настоящая. Вернись.

Её голос был мягким, но в нём звучала сила, которая не допускала возражений. Она сжала его плечи, её пальцы впились в ткань его плаща, и она продолжала говорить, её слова были как ритм, как заклинание, призванное вытащить его из тьмы. Она не говорила о видениях, о стеклянных башнях или имени «Джейди» — она говорила о реальном мире, о том, что было здесь и сейчас, о том, что могло удержать его.

— Пепел падает, — продолжала она, её голос дрожал от эмоций, но оставался твёрдым.

— Он оседает на твоём плаще, видишь? Мой амулет звякает, слышишь? Это я. Я сижу рядом. Я не уйду.

Лололошка застонал, его тело снова содрогнулось, но рыдания стали тише, как будто её голос начал пробиваться сквозь его кошмар. Его веки затрепетали, и он медленно открыл глаза, его серые зрачки были мутными, но в них мелькнула тень осознания. Он видел её, её зелёные глаза, блестящие в свете костра, её медные волосы, её лицо, полное решимости и заботы. Его дыхание было всё ещё рваным, но он сжал её руку, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он цеплялся за неё, как за спасательный круг.

— Лирия... — выдавил он, его голос был хриплым, едва слышным, полным боли и благодарности.

— Я... видел... я не смог её удержать...

Его слова были пропитаны виной, и слёзы снова потекли по его щекам, но Лирия покачала головой, её зелёные глаза горели, как два маяка в ночи. Она сжала его руку сильнее, её касание было тёплым, как огонь, который она защищала.

— Это не твоя вина, — сказала она, её голос был тихим, но полным силы.

— Что бы ты ни видел, это прошлое. Ты здесь. Со мной. И я не дам тебе утонуть в этом.

Она придвинулась ещё ближе, её плечо касалось его, и она продолжала говорить, её голос был ритмичным, успокаивающим, как колыбельная, но полным непреклонной веры. Она описывала пещеру — холод камня, треск костра, запах трав, — и её слова были как нить, которая тянула его обратно, в реальность. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием огня, была их убежищем, но теперь она стала ареной, где Лирия спасала его не магией, не травами, а своей человечностью, своей верой в него. Их связь, хрупкая, но нерушимая, достигла своего самого интимного момента, и её голос, пробивающийся сквозь бурю его воспоминаний, был единственным, что удерживало его от падения в пропасть.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, медленно возвращалась к тишине, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё пламя, наконец, избавилось от зловещего синего оттенка и горело тёплым, янтарным светом. Потрескивание огня было единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, а воздух, всё ещё тяжёлый от запаха горького дыма и едких трав, казался легче, как будто буря, бушевавшая в пещере, отступила. Левитирующие камешки, которые кружились вокруг костра, один за другим падали на пол, их хрустальный звон затихал, как последние ноты угасающей мелодии. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его бледном лице, где слёзы и холодный пот оставили блестящие дорожки. Пещера, их убежище, всё ещё хранила следы хаоса — разбросанные осколки кристаллов, опрокинутая миска с остатками горького отвара, — но теперь она казалась не ловушкой, а хрупким убежищем, где буря, наконец, утихла.

Лололошка лежал, привалившись к холодной стене, его тело больше не сотрясали судороги, а дыхание, всё ещё слабое, начало выравниваться, становясь глубоким и ровным. Его кожа оставалась бледной, почти прозрачной, но холодный пот на лбу уже не блестел так ярко, а его серые глаза, закрытые, больше не дрожали под веками. Его перевязанная рука, всё ещё тёплая, но уже не пылающая, лежала неподвижно, и синее свечение под повязкой погасло, оставив лишь слабый намёк на его присутствие, как тлеющий уголь, затаившийся в золе. Искра в его груди пульсировала тише, почти незаметно, как будто она, истощённая, отступила, позволяя ему провалиться в глубокий, измученный сон без сновидений. Его лицо, всё ещё искажённое отголосками боли и вины, начало разглаживаться, но тень меланхолии, укоренившаяся в его чертах, осталась, как шрам, который никогда не исчезнет.

Лирия сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них теплилась слабая искра облегчения. Её лицо, бледное и напряжённое, отражало страх, который она пережила, и её руки дрожали, всё ещё сжимая край его плаща. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в свете костра, а её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она наклонилась, чтобы вытереть пот с его лба. Она достала из рюкзака чистую тряпицу, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, были осторожными, почти нежными, как будто она боялась разбудить его. Она вытерла его лицо, её движения были медленными, но точными, и её зелёные глаза изучали его, как будто она искала признаки того, что он всё ещё с ней, что он не ушёл в ту пропасть, из которой она его вытащила.

— Ты всё ещё здесь, — прошептала она, её голос был тихим, почти неслышным, как будто она боялась нарушить хрупкое затишье.

— Ты сделал это, Лололошка. Ты вернулся.

Она отложила тряпицу, её рука легла на его здоровое плечо, и она осталась сидеть рядом, её фигура, скорчившаяся у костра, была неподвижной, как статуя, но полной жизни. Её раненая нога ныла, её собственное тело кричало от усталости, но она не позволяла себе расслабиться. Она смотрела на костёр, на его тёплое пламя, и её разум заполняли воспоминания — его крики, его слёзы, его бормотание о «Джейди» и ускользающей руке. Она знала, что его прошлое было трагедией, и эта мысль сжимала её сердце, но она также знала, что он был здесь, с ней, и это было победой.

Пещера вокруг них была тихой, но её стены всё ещё хранили эхо хаоса — разбросанные камешки, запах трав, следы пепла на полу. Лирия подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая тёплый свет на её лицо, где усталость смешивалась с облегчением. Она посмотрела на Лололошку, на его спокойное, но измученное лицо, и её губы тронула слабая улыбка, первая за эту долгую ночь. Она вспомнила слова Элдера о магии, о цене, о доверии, и поняла, что её выбор остаться, её голос, её касание были тем, что удержало его. Их связь, хрупкая, но нерушимая, стала их силой, и теперь, в этом тихом, опустошённом затишье, она знала, что они справились — по крайней мере, на эту ночь.

— Спи, — прошептала она, её голос был мягким, но полным веры.

— Мы ещё поборемся.

Она осталась сидеть рядом, её рука всё ещё лежала на его плече, как якорь, удерживающий его в реальности. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, и в этом хрупком затишье, после бури, они оба нашли момент покоя, зная, что впереди их ждут новые битвы — с искрой, с прошлым, с законом Этерии. Но сейчас, в этот момент, они были живы, и этого было достаточно.

Подглава 4: Новый рассвет, старые шрамы

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, встретила рассвет тишиной, нарушаемой лишь слабым потрескиванием угасающего костра. Его пламя, теперь тёплое и янтарное, без намёка на зловещий синий оттенок, лизало последние обугленные ветки, отбрасывая мягкие тени на стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили. Утренний свет, пробивающийся сквозь завесу мха, был слабым, бледно-серым, словно багрово-фиолетовое небо Этерии неохотно уступало место новому дню. Пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на каменном полу, смешиваясь с осколками кристаллов, разбросанными во время хаоса прошлой ночи. Запах горького дыма и едких трав всё ещё витал в воздухе, но теперь он был мягче, приглушённый сыростью и холодом пещеры. Пространство, ещё недавно бывшее ареной борьбы с неконтролируемой силой, стало убежищем, хрупким, но спасительным, где затишье после бури дало надежду на передышку.

Лололошка медленно открыл глаза, его веки были тяжёлыми, как будто их придавливали камни. Его тело ныло, каждый мускул казался истощённым, словно он бежал через весь кристаллический лес. Его кожа всё ещё была бледной, но уже не прозрачной, а холодный пот на лбу высох, оставив лишь липкий след. Его перевязанная рука лежала на колене, и синее свечение под повязкой исчезло, оставив лишь слабое тепло, как напоминание о том, что искра всё ещё тлеет внутри него. Его серые глаза, теперь ясные, но усталые, медленно обвели пещеру, задерживаясь на разбросанных камешках, на опрокинутой миске с остатками горького отвара, на потухающем костре. Его разум, впервые за ночь, был чист, свободен от видений стеклянных башен, голоса, зовущего «Джейди», и ледяного чувства потери, которое разрывало его изнутри. Но эта ясность принесла с собой опустошение, как будто буря унесла часть его души.

Его взгляд упал на Лирию, и его сердце сжалось от смеси благодарности и вины. Она сидела у костра, её фигура была скорчившейся, а голова слегка склонилась, как будто она задремала, не в силах бороться с усталостью. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, было отмечено тенями усталости. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она слегка пошевелилась во сне, но её рука, покрытая шрамами и мозолями, лежала на рукояти арбалета, который покоился на её коленях. Её пальцы, даже в дремоте, были напряжены, готовые в любой момент сжаться, как будто она всю ночь охраняла его, ожидая, что Миротворцы или его собственная искра могут снова стать угрозой.

Лололошка смотрел на неё, и его грудь сжалась от эмоций, которые он не мог выразить. Он вспомнил её голос, пробивающийся сквозь бурю его кошмаров, её твёрдую руку, удерживающую его в реальности, её решимость остаться, несмотря на опасность. Она была его якорем, его спасением, и теперь, видя её, спящую, но всё ещё готовую защищать, он почувствовал, как их связь, хрупкая, но нерушимая, стала чем-то большим — не просто союзом выживания, а чем-то, что связывало их души.

Он осторожно пошевелился, его ботинки хрустнули по осколкам кристаллов на полу, и этот звук, слабый, но резкий, заставил Лирию вздрогнуть. Её зелёные глаза распахнулись, мгновенно настороженные, и её рука сжала арбалет, прежде чем она поняла, что это был он. Её взгляд смягчился, но усталость в её чертах осталась, и она выдохнула, её плечи слегка опустились, как будто она позволила себе расслабиться.

— Ты проснулся, — сказала она, её голос был хриплым от усталости, но в нём звучала искренняя радость.

— Чёрт возьми, Лололошка, ты напугал меня до смерти.

Он попытался улыбнуться, но его губы лишь дрогнули, и он сжал здоровую руку в кулак, чувствуя, как слабость всё ещё сковывает его тело. Его серые глаза встретились с её, и он увидел в них не только тревогу, но и преданность, которая заставила его горло сжаться.

— Ты... всю ночь, — начал он, его голос был слабым, но полным благодарности.

— Ты не ушла.

Лирия фыркнула, но её зелёные глаза мелькнули теплом, и она отложила арбалет, её пальцы расслабились, но всё ещё дрожали от усталости. Она подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её лицо.

— Конечно, не ушла, — сказала она, её голос был резким, но в нём звучала забота, которую она не пыталась скрывать.

— Кто бы ещё влил в тебя этот проклятый отвар? Ты тяжёлый пациент, знаешь?

Лололошка слабо усмехнулся, и этот звук, хриплый и тихий, был первым намёком на возвращение его самого. Он посмотрел на свою перевязанную руку, где синее свечение исчезло, и почувствовал, как искра в груди пульсирует слабо, как будто она тоже устала. Его разум был чист, но обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — всё ещё эхом звучали в нём, как далёкий звон кристаллов.

— Я... видел что-то, — сказал он, его голос был тихим, почти нерешительным.

— Это было... как будто я потерял кого-то. И это имя... Джейди. Оно не отпускает.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но она не стала расспрашивать, не стала давить. Вместо этого она придвинулась ближе, её плечо коснулось его, и она кивнула, её лицо было серьёзным, но полным понимания.

— Мы разберёмся с этим, — сказала она, её голос был твёрдым, как камень.

— Но не сейчас. Ты жив, я жива, и это уже победа. Остальное... остальное подождёт.

Лололошка кивнул, его серые глаза мелькнули благодарностью, и он почувствовал, как её присутствие, её преданность, её тёплое плечо рядом с ним стали якорем, который удерживал его в этом мире. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, и в этом тихом, обнадёживающем рассвете они оба знали, что их борьба только начинается, но они будут сражаться вместе, связанные не только общей целью, но и чем-то гораздо глубже.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была окутана мягким утренним светом, который пробивался сквозь щели, отбрасывая бледно-серые лучи на стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили. Костёр, почти догоревший, слабо потрескивал, его угли тлели, испуская тонкие струйки дыма, которые вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и остатками едкого аромата трав. Пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные в хаосе прошлой ночи. Утренний ветер шевелил завесу мха, принося с собой далёкий звон кристаллических деревьев, как напоминание о мире, который ждал их за пределами этого убежища. Пещера, ещё недавно бывшая ареной борьбы с неконтролируемой силой, теперь казалась хрупким островком покоя, где новый рассвет принёс надежду, но не стёр старые шрамы.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё ныло от слабости, но разум был ясен, как будто буря, бушевавшая в нём, оставила после себя пустоту, но не разрушение. Его кожа была бледной, но уже не прозрачной, а холодный пот на лбу высох, оставив лишь липкий след. Его перевязанная рука лежала на колене, и слабое тепло под повязкой напоминало о затаившейся искре, которая, казалось, спала, но не исчезла. Его серые глаза, усталые, но ясные, смотрели на угасающий костёр, но их взгляд был далёким, как будто он всё ещё видел стеклянные башни, слышал голос, зовущий «Джейди», чувствовал ускользающую руку, которую не смог удержать.

Лирия, сидевшая напротив, медленно открыла глаза, её зелёные зрачки, мелькающие из-под капюшона, были мутными от усталости, но оживились, когда она увидела, что Лололошка проснулся. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы страха и напряжения. Её рука, лежавшая на рукояти арбалета, медленно расслабилась, и она выдохнула, её плечи слегка опустились, как будто она позволила себе почувствовать облегчение. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она подвинулась ближе к костру, подбрасывая в него ещё одну ветку. Пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её шрамы и мозоли, которые казались картой её выживания.

Они молчали, сидя у догорающего костра, и тишина между ними была не тяжёлой, а живой, полной невысказанных эмоций. Пещера окружала их, как хрупкий кокон, а потрескивание огня и далёкий звон кристаллов создавали ритм, который, казалось, связывал их. Лирия посмотрела на Лололошку, её зелёные глаза изучали его лицо, его усталые черты, и она почувствовала, как её сердце сжимается от смеси тревоги и надежды. Она знала, что он пережил нечто большее, чем просто лихорадку, и что его видения — это не просто бред, а осколки прошлого, которые могут изменить всё.

— Что ты видел? — тихо спросила она, её голос был мягким, но настойчивым, как шепот ветра, пробивающийся сквозь лес. Она наклонилась чуть ближе, её руки легли на колени, и её взгляд был полон внимания, как будто она была готова принять любой ответ.

Лололошка сжал губы, его серые глаза метнулись к ней, а затем снова к костру, как будто пламя могло помочь ему найти слова. Он чувствовал, как обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — кружатся в его разуме, как пепел, который невозможно поймать. Его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, их тяжесть была якорем, но слова всё равно путались, как будто его разум боялся сделать эти осколки реальными.

— Башни из стекла... — начал он, его голос был хриплым, полным смятения.

— Они были... не здесь. Не в Этерии. Небо было голубым, ярким, как... как будто оно горело. И голос... женский. Она звала меня... не Лололошка. Джейди. — Его голос дрогнул, и он сжал кулак, его взгляд стал далёким, как будто он снова падал в ту пропасть.

— Я что-то... кого-то... потерял. Я чувствовал, как их рука ускользает. И вину... такую, что она разрывает изнутри.

Лирия слушала, её зелёные глаза потемнели, но она не перебивала, её лицо было серьёзным, но полным понимания. Она видела, как его слова, рваные и неуверенные, делают его страхи реальными, и это пугало её, но она знала, что он должен говорить, должен выпустить эти осколки, чтобы они не разорвали его снова. Она подвинулась ближе, её плечо коснулось его, и она положила руку на его здоровую руку, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в этом моменте.

— Джейди... — повторила она тихо, как будто пробуя имя на вкус.

— Это... твоё прошлое. Не знаю, что оно значит, но оно настоящее. И эта вина... — Она замолчала, её зелёные глаза мелькнули болью, как будто она тоже знала, что такое потеря.

— Ты не можешь нести её один.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны смеси благодарности и страха. Он чувствовал, как её касание, её голос, её присутствие помогают ему удерживать эти осколки, не позволяя им разрезать его изнутри. Он сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он боялся, что она исчезнет, как та рука в его видении.

— Я не знаю, кто я, — признался он, его голос был тихим, почти сломленным.

— Лололошка, Джейди... я не знаю, что из этого правда. Но... ты здесь. И это... это реально.

Лирия кивнула, её губы тронула слабая улыбка, первая за эту долгую ночь, и её зелёные глаза мелькнули теплом. Она подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на их лица. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием огня, была их убежищем, и в этом тихом разговоре у костра их связь, хрупкая, но нерушимая, стала ещё сильнее. Они делились не только страхами, но и надеждой, и Лололошка знал, что, какие бы тайны ни скрывало его прошлое, он не будет раскрывать их один.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала утренним покоем, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мягко мерцали в бледно-сером свете, пробивающемся сквозь щели входа. Костёр, почти угасший, тлел, его угли испускали тонкие струйки дыма, которые вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и остатками едкого аромата трав. Пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные во время хаоса прошлой ночи. Утренний ветер шевелил завесу мха, принося с собой далёкий звон кристаллических деревьев, как эхо мира, который всё ещё ждал их за пределами этого убежища. Пещера, ещё недавно бывшая ареной борьбы с неконтролируемой силой, теперь была хрупким коконом, где новый рассвет приносил не только свет, но и надежду на исцеление старых шрамов.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё ныло от слабости, но разум был ясен, как будто буря, бушевавшая в нём, оставила после себя пустоту, но и пространство для нового начала. Его кожа была бледной, но уже не прозрачной, а его серые глаза, усталые, но ясные, смотрели на угасающий костёр, где тлеющие угли отбрасывали тёплый свет на его лицо. Его перевязанная рука лежала на колене, и слабое тепло под повязкой напоминало о затаившейся искре, которая, казалось, спала, но не исчезла. Обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — всё ещё эхом звучали в его разуме, но теперь они были не бурями, а тихими волнами, которые он мог осмыслить, пусть и с трудом.

Лирия сидела напротив, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них горела твёрдая решимость. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы страха и напряжения прошлой ночи. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она слегка пошевелилась, подбрасывая ещё одну ветку в костёр. Пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её шрамы и мозоли, которые рассказывали историю её выживания. Она слушала Лололошку, его рваные слова о башнях, о голосе, о потере, и её лицо оставалось серьёзным, но не осуждающим. Она не перебивала, её зелёные глаза были прикованы к нему, как будто она впитывала каждый его слово, каждый осколок его прошлого, принимая их как часть его.

Когда он замолчал, его голос, хриплый и полный смятения, затих, и тишина повисла между ними, но она была не тяжёлой, а тёплой, как дыхание костра. Лирия наклонилась чуть ближе, её руки легли на колени, и она посмотрела на него, её взгляд был мягким, но полным силы, как будто она видела не только его боль, но и его силу.

— Значит, у тебя было прошлое, — сказала она просто, её голос был тихим, но твёрдым, как камень, лежащий под ними.

— И оно, похоже, было не из лёгких. Но сейчас ты здесь. Лололошка. И ты нужен мне здесь.

Её слова были простыми, но они упали, как камни в тихую воду, создавая круги, которые коснулись его сердца. Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза расширились, и он почувствовал, как горло сжимается от эмоций. Она не назвала его видения бредом, не отмахнулась от его страхов, не отвергла имя «Джейди» или его странную силу. Она приняла его — полностью, с его искрой, с его пугающим прошлым, с его неуверенностью в том, кто он есть. Это был акт абсолютного доверия, и он почувствовал, как это доверие заполняет пустоту, оставленную бурей.

— Лирия... — начал он, его голос был хриплым, но полным благодарности.

— Я... не знаю, кто я. Джейди, Лололошка... но ты... ты заставляешь меня верить, что я могу быть здесь. С тобой.

Лирия улыбнулась, её губы дрогнули, и эта улыбка, слабая, но искренняя, осветила её усталое лицо, как луч солнца, пробившийся сквозь мрачные тучи. Она протянула руку и сжала его здоровую руку, её касание было тёплым, но твёрдым, как якорь, удерживающий его в реальности.

— Ты и есть Лололошка, — сказала она, её голос был полон убеждённости.

— Неважно, как тебя звали раньше, неважно, что ты видел. Ты тот, кто спас меня в Каменном Ручье. Тот, кто не сдался этой проклятой искре. И я верю в тебя.

Лололошка сжал её руку в ответ, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как будто он боялся, что этот момент исчезнет, как его видения. Он посмотрел на костёр, на его тлеющие угли, и почувствовал, как её слова, её доверие, её присутствие дают ему силы, которых он не знал в себе. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием огня, была их убежищем, и в этом тихом разговоре у костра их связь, хрупкая, но нерушимая, стала ещё глубже. Он знал, что его прошлое, полное боли и потерь, будет преследовать его, но с Лирией рядом он чувствовал, что может встретить его лицом к лицу.

— Спасибо, — прошептал он, его серые глаза мелькнули теплом, которого не было ещё минуту назад.

— За то, что осталась. За всё.

Лирия только кивнула, её зелёные глаза блестели в свете костра, и она подбросила ещё одну ветку в огонь, как будто подтверждая, что они будут продолжать идти вперёд, несмотря на всё. Пещера, с её далёким звоном кристаллов и мягким светом рассвета, была их убежищем, и в этом моменте принятия они оба знали, что их путь, полный опасностей и тайн, они пройдут вместе, связанные не только общей целью, но и абсолютным доверием друг к другу.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала утренним покоем, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, мягко мерцали в бледно-сером свете, пробивающемся сквозь щели входа. Костёр, почти угасший, тлел, его угли испускали тонкие струйки дыма, которые вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и слабым отголоском едких трав, всё ещё цепляющихся за каменные своды. Пепел, падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные в хаосе прошлой ночи, и создавал мягкий, почти неслышный шорох, как дыхание спящего мира. Утренний ветер шевелил завесу мха, принося с собой далёкий звон кристаллических деревьев, который звучал как колыбельная, успокаивающая, но с лёгкой нотой угрозы. Пещера, ещё недавно бывшая ареной борьбы с неконтролируемой силой, теперь была хрупким убежищем, где новый рассвет принёс не только свет, но и тепло их общей решимости.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его тело всё ещё ныло от слабости, но разум был ясен, как утреннее небо, очищенное после бури. Его кожа оставалась бледной, но уже не напоминала прозрачный пергамент, а его серые глаза, усталые, но живые, смотрели на Лирию с чем-то новым — не страхом, не смятением, а чувством, которого он не знал с тех пор, как оказался в этом мире. Его перевязанная рука лежала на колене, и слабое тепло под повязкой было единственным напоминанием о затаившейся искре, которая, казалось, спала, но не исчезла. Обрывки видений — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — всё ещё шептались в его разуме, но теперь они были не цепями, а тенями, которые он мог вынести, потому что рядом была она.

Лирия сидела напротив, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них горело тепло, как от углей костра, которые она поддерживала всю ночь. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в утреннем свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, хранило следы борьбы — не только с его искрой, но и с её собственной болью, её шрамами, её прошлым, которое она несла так же, как он своё. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она слегка пошевелилась, подбрасывая последнюю ветку в костёр. Пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на её шрамы и мозоли, которые были картой её выживания, её силы, её преданности.

Лололошка смотрел на неё, и впервые с момента появления в этом мире, полном кристаллов и магии, он почувствовал не одиночество, которое грызло его изнутри, а связь — настоящую, живую, как тёплое пламя перед ним. Её присутствие, её решимость остаться, её голос, пробившийся сквозь бурю его кошмаров, были тем, что удерживало его здесь, в этом моменте. Он сжал здоровую руку в кулак, чувствуя тяжесть кремня и стали в кармане, и его серые глаза, полные благодарности, встретились с её. Его горло сжалось, но он заставил себя говорить, и его голос, хриплый, но искренний, был полон веса, которого не могли передать никакие другие слова.

— Спасибо, — сказал он, и это слово, простое, но тяжёлое, как камень, упало в тишину пещеры, как клятва.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули теплом, и она лишь кивнула, её губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. Её лицо, всё ещё усталое, осветилось этим теплом, как будто её собственные шрамы, её собственная боль отступили под его взглядом. Она не сказала ничего сразу, позволяя его «спасибо» повиснуть в воздухе, как дым от костра, но её кивок был ответом, полным понимания, полным принятия. Она наклонилась чуть ближе, её рука легла на каменный пол рядом с ним, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым, как земля под их ногами.

— Мы оба несём груз, — сказала она, её зелёные глаза были прикованы к его, и в них не было ни тени сомнения.

— Твоё прошлое, мои шрамы... они тяжёлые. Но теперь это наш общий груз. И мы справимся.

Её слова были простыми, но они были как мост, соединяющий их, как нить, которая связывала их судьбы. Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от эмоций, которые он не мог выразить, но которые он знал, что она понимает. Он посмотрел на костёр, на его тлеющие угли, и почувствовал, как её слова, её присутствие, её доверие дают ему силы, которых он не знал в себе. Он сжал её руку, его пальцы, всё ещё слабые, были тёплыми, и эта хватка была не просто жестом, а обещанием — идти дальше, вместе, несмотря на всё.

— Я не знаю, кто я, — сказал он, его голос был тихим, но полным решимости.

— Джейди, Лололошка... но с тобой я чувствую, что могу найти ответ. Или хотя бы... продолжать идти.

Лирия улыбнулась, её улыбка была усталой, но искренней, и она сжала его руку в ответ, её шрамы касались его кожи, как напоминание о том, что они оба выжили, оба несли свои бремена. Она подбросила ещё одну ветку в костёр, и пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплый свет на их лица, на стены пещеры, на осколки кристаллов, которые теперь лежали неподвижно. Пещера, с её холодными стенами и далёким звоном кристаллических деревьев, была их убежищем, и в этом тихом, интимном моменте их связь стала чем-то большим — не просто союзом выживания, а обещанием нести их общий груз, их общие шрамы, их общую надежду.

— Тогда идём, — сказала она, её голос был мягким, но полным силы.

— Вместе.

Лололошка кивнул, его серые глаза мелькнули теплом, и он почувствовал, как новый рассвет, несмотря на старые шрамы, приносит не только свет, но и веру в то, что они смогут встретить всё, что ждёт их впереди.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, медленно растворялась в утреннем свете, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, теряли своё зловещее мерцание, уступая место мягкому сиянию багрового рассвета. Костёр, давно угасший, оставил лишь кучку тлеющих углей, и тонкие струйки дыма всё ещё вились в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и слабым эхом едких трав, которые спасли их этой ночью. Пепел, падающий снаружи, оседал на каменном полу, покрывая осколки кристаллов, разбросанные в хаосе прошлой бури, и создавал шорох, как шёпот уходящей ночи. Утренний ветер, холодный и резкий, шевелил завесу мха, принося с собой звон кристаллических деревьев, который звучал как призыв, как напоминание о том, что мир за пределами пещеры ждёт их — с его опасностями, тайнами и надеждами. Пещера, их убежище, была местом, где они пережили бурю, но теперь она осталась позади, и новый рассвет звал их вперёд.

Лололошка стоял у входа в пещеру, его фигура, всё ещё слабая, но твёрдая, была очерчена багровым светом, который лился с неба, окрашивая его потрёпанный плащ и спутанные тёмные волосы в оттенки крови и огня. Его кожа была бледной, но уже не напоминала пергамент, а его серые глаза, усталые, но ясные, смотрели на мир за пещерой — на кристаллический лес, где деревья сверкали, как осколки звёзд, на багрово-фиолетовое небо, которое казалось одновременно чужим и родным. Его перевязанная рука, всё ещё тёплая, лежала неподвижно, и слабое тепло под повязкой напоминало о затаившейся искре, которая, хоть и спала, была частью него. Он достал из-под рубашки свои очки-гогглы, их линзы, потёртые и исцарапанные, поймали багровый свет, отражая его, как зеркало. Он не надел их, а просто держал в руке, его пальцы сжали их оправу, как будто они были не просто предметом, а символом загадки, которую он должен был разгадать — кто он, Джейди или Лололошка, и что скрывает его прошлое.

Лирия стояла рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны усталости, но в них горела искра решимости, как отражение костра, который она поддерживала всю ночь. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в багровом свете, а её лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы борьбы, но теперь в её чертах была и надежда. Она наклонилась, проверяя повязку на своей раненой ноге, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, двигались быстро, но аккуратно, как у охотника, привыкшего к выживанию. Её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она выпрямилась, и её арбалет, висящий на поясе, слегка качнулся, напоминая о её готовности к любым угрозам. Она посмотрела на Лололошку, её взгляд был тёплым, но с лёгкой насмешкой, которая скрывала её собственную уязвимость.

— Готов идти дальше, Джейди? — спросила она, её голос был мягким, но с игривой ноткой, как будто она тестировала его, но в то же время подтверждала их связь.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза мелькнули теплом, и впервые за всё время в этом мире его губы тронула настоящая улыбка — не слабая, не вымученная, а искренняя, как луч света, пробившийся сквозь багровые тучи. Он сжал очки-гогглы в руке, их тяжесть была якорем, но теперь не тяжёлым, а дающим уверенность. Он знал, что его прошлое — стеклянные башни, голос, зовущий «Джейди», ускользающая рука — будет преследовать его, но он также знал, что он выбрал быть здесь, в этом мире, с ней.

— Я Лололошка, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, полным решимости.

— И да, я готов.

Лирия кивнула, её зелёные глаза засветились гордостью, и она шагнула ближе, её плечо коснулось его, как будто подтверждая, что они идут вместе. Она бросила последний взгляд на пещеру — на тлеющие угли, на разбросанные осколки кристаллов, на следы их борьбы — и её губы дрогнули в слабой улыбке. Она знала, что их путь к гробнице Гектора будет полон опасностей, но их связь, нерушимая после этой ночи, была их силой.

— Тогда пошли, — сказала она, её голос был полон веры, и она шагнула вперёд, раздвигая завесу мха.

Лололошка последовал за ней, его ботинки хрустнули по пеплу и кристаллам, и он почувствовал, как багровый свет солнца, если его можно было так назвать, согревает его лицо. Кристаллический лес простирался перед ними, его деревья сверкали, как звёзды, а далёкий звон ветра был как зов, ведущий их вперёд. Он сжал очки-гогглы в руке, не убирая их, как будто они были частью его загадки, которую он ещё раскроет. Лирия шла рядом, её арбалет слегка покачивался на поясе, а её шаги, несмотря на раненую ногу, были уверенными. Они вышли из пещеры, оставляя за собой тени и шрамы, готовые к следующему испытанию, их союз — нерушимый, их цель — ясная, их путь — общий.