Рифы и короны (гет)

Рейна скользнула в дальнее крыло здания. Стены здесь были выкрашены в глубокий изумрудный цвет, оттенённый позолоченной лепниной. Они словно служили фоном для полотен старых мастеров: мрачные портреты в массивных позолоченных рамах, пейзажи, где закаты пылали, как расплавленное золото, сцены охоты, полные дикого, необузданного движения.

По углам, словно беспристрастные стражи, застыли статуи — не бездушные современные изваяния, а воплощения силы и памяти. Вот Гермес с крылатыми сандалиями, будто готовый сорваться в полёт; рядом — Афина в шлеме и с копьём, её взгляд, даже в камне, пронзал насквозь. Между ними позолоченные канделябры, чьи ветви изгибались, подобно драконьим хвостам, а на их «лапах» мерцали кристаллы, отбрасывая радужные блики на полированный мраморный пол.

Пол был выложен узором из тёмного и светлого камня, образующим причудливые завитки, напоминающие руны. Поверх него лежали тяжёлые красные ковры с вытканными золотыми нитями орнаментами.

С потолка свисала грандиозная люстра. Хрустальные капли, нанизанные на золотые нити, создавали иллюзию застывшего дождя. При каждом движении света они дрожали, рассыпая по залу мириады разноцветных искр. В воздухе витал тонкий аромат жасмина и воска от десятков свечей, зажжённых в настенных бра.

Ей навстречу из‑за угла вышли двое: женщина в платье цвета увядшей розы и мужчина в безупречном смокинге. Оба в лисьих масках. Их лица были искажены недовольством, голоса звучали приглушённо, но Рейна уловила суть:

— Я заплатила кучу денег за этот билет, — шипела женщина, стискивая веер из слоновой кости. — И что в итоге? С нами играют и водят кругами, как наивных детей.

Они прошли мимо, не заметив её, поглощённые своим разочарованием. Рейна лишь скользнула взглядом вслед, отметив их растерянность.

Они тоже искали дверь. Но не нашли.

Она двинулась дальше, почти бесшумно, так, как учили её предки. В её движениях была лёгкость тотемов, чьё дыхание она переняла: гибкость ягуара, бесшумность совы, проницательность змеи. Лишь лёгкий шорох ткани платья нарушал сонную тишину, да и он растворялся в гулком пространстве, будто его и не было.

Вдоль пути ей встречались и другие фигуры, с потерянными лицами, с блуждающими взглядами. Кто‑то нервно оглядывался, кто‑то пытался запомнить повороты, кто‑то уже смирился с тем, что заблудился в этом дворце.

В голове вновь и вновь прокручивалось описание, то, что она получила в зашифрованном послании:

«...Восточное крыло. Третья галерея слева от фонтана с львиными головами. Седьмая дверь от угла...», и далее: «Дверь не откроется для любопытного. Лишь для того, кто знает цену молчания. Будьте бдительны. Всевидящий с вами».

— Всевидящий, — тихо процедила Рейна, вспоминая, как неделю назад с лёгким презрением захлопнула крышку ноутбука. — Любят люди уподоблять себя богу.

Слова отца, всплывшие в сознании, звучали так отчётливо, будто он шел рядом:

— Не доверяй тем, кто играет в богов. Они всегда падают первыми.

Она замедлила шаг у нужной двери. Огляделась — ни души. Только тишина, густая и плотная, как бархатный занавес, окутывала её со всех сторон. Это было то самое место.

Рейна дёрнула холодную ручку, но та осталась неподвижной, словно вросла в полотно двери. Но в тот же миг она почувствовала энергию, что прошла сквозь пальцы: едва уловимый импульс. Магнитное поле, возникающее от электрического тока. Она ощущала его так же ясно, как дуновение ветерка на влажной коже. Кому‑то явно пришёл знак о том, что кто-то подошёл к двери.

По спине пробежал холодок. Что‑то тревожило её — незримое присутствие, взгляд, который она не могла поймать. Её глаза скользнули наверх и она заметила камеры: маленькие, незаметные человеческому глазу, встроенные в лепнину потолка. Все они, словно паучьи глазки, были направлены на неё, сюда — на место, которое незнающий не должен найти.

Да, это определённо то место. Но вход закрыт.

Она вновь огляделась по сторонам, ощущая себя обманутой. В грудь глубже вонзилась заноза — неприятное чувство ловушки, подстроенной заранее. Ощущение того, что она что-то не поняла, неправильно отгадала шифр. Уже даже пожалела о том, что не сбежала от принца раньше и не пошла с толпой других коллекционеров.

Но она не для этого пересекла бурю, не для этого преодолела океан, не для этого обосновалась на материке, а сейчас — ослушилась отца, который, несмотря на всю серьёзность ситуации, отказывался видеть угрозу. Не для этого провела столько времени, выстраивая убедительную легенду, чтобы сдаться вот здесь, у порога проблемы.

Её пальцы сжались в кулаки.

«Нет. Я зашла слишком далеко, чтобы отступить».

Боковым зрением она уловила лёгкий блеск — едва заметное мерцание в полумраке. Повернувшись, Рейна увидела статуэтку на невысоком пьедестале. Это был не просто декоративный элемент — перед ней предстал изваянный из чёрного оникса образ Анубиса, древнеегипетского бога загробного мира, покровителя тайных знаний и стража весов истины.

Его фигура была исполнена с поразительной детализацией: голова шакала, увенчанная двойной короной, руки, скрещённые на груди в жесте вечного покоя, а в лапах — анкх, символ жизни и бессмертия. Но главное — глаза. Они были выполнены из полированного обсидиана, но в их глубине мерцал странный, почти живой блеск.

Она приблизилась к статуэтке, всматриваясь в её глаза. В глубине обсидиановых зрачков мелькали крошечные отблески — линзы камер, соединённых с системой наблюдения.

— Всевидящий...

Хозяин этого особняка, а, возможно, по совместительству , торговец ворованным вибраниумом, вокруг которого крутились воры и перекупщики, явно возомнил себя подобным божеству. Он, как Анубис, стоял на страже своих тайн, взвешивал судьбы, решал, кому жить, а кому исчезнуть в безвестности. Он собирал драгоценности, как души, без жалости, без колебаний. Он был владыкой подпольного мира, где законы обычного общества не имели силы.

Он возомнил себя Богом. Но боги не прячут двери за кодами и магнитными замками. Боги не ставят камеры.

— Самоуверенный глупец, — мелькнуло у неё. — Думает, уподобившись богу стал неуязвим.

Рейна поднесла карточку с номером. На обратной стороне, едва заметная под светом ламп, была нанесена тонкая линия кода. В следующий миг обсидиановые глаза Анубиса вспыхнули багровым светом, а затем медленно погасли — инфокрасное излучение.

За спиной раздался чёткий щелчок.

Рейна обернулась. В стене, там, где ещё мгновение назад была сплошная каменная кладка, обозначилась тонкая вертикальная щель. Она подошла ближе, надавила ладонью — и массивная плита бесшумно сдвинулась в сторону, открывая вход в тёмный коридор, уходящий вниз. Из глубины тянуло холодом и запахом сырости.

— Не время бояться, — прошептала она, но голос дрогнул.

Глубокий вдох — и она шагнула вперед. За её спиной дверь бесшумно закрылась, погружая всё вокруг в абсолютную тьму.

Стены узкого коридора, ведущего вниз, едва заметно мерцали от собравшихся на ней капельках влаги. Грани лестницы подсвечивались в темноте, по видимому, отделанные флюролисцентным камнем. Впрочем, её глаза были способны видеть в темноте и без их помощи.

Она распахнула дверь в конце коридора — и в тот же миг на неё обрушился шквал звуков: гул голосов, звон бокалов, приглушённые аккорды джаза. Шум поглощался специальными панелями, но даже они не могли полностью заглушить напряжённую атмосферу торгов, которую она ощутила еще наверху.

Перед ней стояли двое охранников. Несмотря на маску, скрывающую черты лица, её мгновенно узнали. Один из них — высокий мужчина с тёмной кожей и едва заметным в полумраке наушником в ухе — шагнул вперёд, растягивая губы в лукавой улыбке:

— Добрый вечер, миссис Скотт. Добро пожаловать на торги.

Маска стратега — не украшение, а оружие. Созданная мастерами Иц-Тлалли для операций на глобальном уровне, одобренная отцом как инструмент реализации долгосрочных планов, доработанная Айолин до безупречного совершенства. Теперь она сливалась с её сущностью без малейшего зазора.

Сегодня её роль — Эвелин Скотт: женщина, чьё имя само по себе капитал. Самоуверенная, слегка надменная, привыкшая к тому, что мир лежит у её ног. Она не позволила себе улыбнуться. Ни тени волнения, ни проблеска интереса. Лишь медленный, нарочито скучающий взгляд, скользнувший по охраннику — от начищенных до зеркального блеска ботинок до аккуратно уложенных волос.

— Вам необходимо оставить на входе оружие, — произнёс бронзокожий мужчина, в уголках его глаз собрались мелкие морщинки.

Рейна едва приподняла бровь, будто удивляясь самой возможности такого требования, словно она смотрела на капризного ребёнка, решившего поиграть во взрослого.

— Иначе мне придётся вас обыскать, — добавил он и в его глазах заплясали бесовские огоньки.

Его улыбка стала ещё слаще, а взгляд скользнул по её фигуре с откровенной наглостью. Он явно рассчитывал на возможность провести руками по её изгибам, задерживаясь в нужных местах.

Рейна прекрасно понимала: эти «охранники» — вовсе не добропорядочные секьюрити. Обычные бандиты, которым дали работу за процент от торгов.

Она небрежно коснулась клатча — движение почти незаметное, будто сама собой. Потом с ленивой грацией открыла его и достала компактный глушитель.

— Разумеется, — протянула она, передавая предмет охраннику. — Не хотелось бы нарушать правила… вашего маленького рая.

Охранник взял глушитель осторожно, почти торжественно. Его взгляд скользил по её лицу — явно пытался найти хоть малейшую трещину в её спокойствии.

Рейна шагнула под арку. Прибор тихо пискнул, но не взвыл — сплавы её народа обычные детекторы не брали.

В голове мелькнула усмешка: «Правила… Будто они когда‑нибудь останавливали тех, кто всерьёз хочет что‑то пронести».

А у неё припасено кое‑что поважнее оружия. Дар Древа. Сила пробужденных на Иц‑Тлалли.

Она влилась в гул зала. Каждый её жест — точный штрих к портрету Эвелин Скотт. Рейна знала: здесь, среди хрусталя и лжи, ценятся только две вещи — информация и умение притворяться. И в обоих она была мастером.

Мысленно уже выстраивала план: кто может стать союзником, кто — угрозой, какие крупицы информации можно выудить из случайных фраз.

Зал поражал: серые стены купались в золотистом свете. Хрустальные люстры напоминали застывшие водопады, бросая блики на мраморные полы. Вдоль стен — витрины из бронированного стекла. За ними — причудливая смесь настоящих редкостей и искусных подделок. Настоящий спектакль обмана.

Аукцион заявлен как торги артефактами африканского искусства. В витринах — стилизованные «реликвии»: маски с преувеличенно выразительными чертами, деревянные панно с геометрическими узорами, бусы в форме священных символов. Таблички пестрели витиеватыми описаниями: «Маска духа‑покровителя племени мумбу‑нгуру», «Панно из святилища древнего царя», «Ожерелье жрицы, предсказывавшей засухи».

Рейна двигалась по залу с грацией светской львицы. Не торопилась, не пялилась жадно — просто позволяла взгляду скользить по экспонатам, подмечая детали мимоходом.

Вот щит с руническими знаками. Пригляделась — подделка: один символ перевёрнут, другой без ритуальной точки. «Щит небесных воинов», — гласила табличка. Рейна усмехнулась про себя: «Ну конечно».

Рядом — кинжал с тёмной деревянной рукоятью. Инкрустация из металлической крошки выглядела солидно, но при внимании рассыпалась: частицы слишком крупные, узор хаотичный. «Проклятый нож из Великого Зимбабве» — красиво звучит, да и только. Очередная пустышка.

Прошла дальше, чуть замедлив шаг у витрины с картой. Потрёпанная, с пометками на смеси суахили и латыни. «Утечка из архива колониальной экспедиции». Рейна отметила: чернила слишком яркие для векового артефакта, линии месторождений чересчур аккуратные — будто специально, чтобы не ошибиться. «Ещё одна приманка для доверчивых коллекционеров», — подумала она.

Большинство лотов оказались такими — грубыми подделками, рассчитанными на внешний эффект. Они кричали о своей ценности, но рассыпались при малейшем анализе. Непонятно, чего добивались устроители: то ли просто хотели нажиться на богачах, то ли пытались пронести за паутиной лжи крупицам истины.

И тут Рейна замерла.

В дальнем углу, почти незаметная среди пышных экспонатов, стояла небольшая витрина. Внутри, на чёрной бархатной подушке, лежал клинок. Ничего лишнего — ни инкрустаций, ни узоров, только гладкое матово‑серое лезвие. Но в глубине металла пульсировал едва уловимый радужный отблеск. Настоящий вибраниум. Не подделка.

Рейна приблизилась неспешно, будто случайно. Осмотрела витрину: датчик давления под стеклом, двойная сигнализация, камера, замаскированная под деталь люстры. Защита серьёзная. Значит, вещь действительно ценная.

Только она отвела взгляд от клинка, как её внимание мгновенно приковал другой экспонат. В соседней витрине, залитой холодным музейным светом, застыл прототип протеза руки — но не в безобидном виде, а в полной боевой готовности.

Конструкция была хищно развёрнута, обнажив внутреннюю механику. Металлические "кожные" сегменты сдвинуты с привычных мест, проводка и датчики теперь откровенно смотрели в лицо, а там, где должна была быть кисть, угрожающе высилось чётко очерченное оружейное сопло.

Что‑то в этой сборке показалось Рейне знакомым — чересчур продуманной, слишком… вакандской. Она нахмурилась: «От кого у коллекционера доступ к подобным технологиям?»

Пока она разглядывала детали, за спиной раздался голос:

— Впечатляет, не правда ли?

Рейна резко обернулась. Перед ней стоял мужчина — без маски, в изысканном костюме. В его манере чувствовалась уверенность человека, привыкшего повелевать. Тёмные волосы с проседью аккуратно уложены, бородка придаёт облику лёгкую небрежность. Но больше всего цепляли глаза — ярко‑голубые, ледяные, с азартным блеском, словно отполированные грани вибраниума.

На губах играла полуулыбка человека, знающего цену своим тайнам. Но Рейну мгновенно зацепила его левая рука — точнее, её отсутствие. Из‑под закатанного рукава выглядывал протез — по видимому, живая демонстрация экспоната за стеклом. Она быстро отвела взгляд, снова посмотрев на собеседника.

— Да, — твёрдо сказала Рейна. — Интересная вещица. Вы её автор? — кивнула она на его руку. — Вижу компоновку силовой установки. Это…

— Звуковая пушка? — подхватил мужчина. — Вы проницательны. Этот образец — плод… плодотворного сотрудничества.

— Сотрудничества с кем?

— Не всё сразу. Оставьте самое интересное на второе свидание. Вы пропустили вступительную речь, мисс…?

— Скотт.

— Эвелин, — широко улыбнулся он, будто встретил старого друга. — Здесь все свои. Можете снять маску.

Рейна слегка приподняла бровь, окинув взглядом зал. Половина гостей по‑прежнему в масках — кто‑то за перьями, кто‑то за металлической вязью, одна дама выбрала волчью морду с аметистовыми глазами.

— Вижу, не все здесь придерживаются этого правила, — с лёгкой усмешкой заметила она, снова глядя на собеседника. — К тому же… — изящно коснулась перьевого края маски, — эта штука удивительно удобна. С ней можно болтать с незнакомцами, не боясь, что они узнают в тебе старого кредитора или бывшего возлюбленного.

— Справедливо, — кивнул он. В ледяных глазах вспыхнул огонёк любопытства. — Что же заставило вас проделать столь долгий путь из… Гонконга к моим скромным торжищам?

Рейна сдержанно улыбнулась, не спеша с ответом. Оглядела зал, будто заново изучая экспонаты.

— «Скромным»?

Он отмахнулся:

— По большей части это безделушки. Так, для коллекционеров. Так что привело вас сюда?

— Бизнес, мистер..?

— Уиллис. Просто Уиллис, — отмахнулся он, словно отметая формальности. — И какой же бизнес приводит столь утончённую особу в моё собрание редкостей?

— Поиск уникальных технологий, — Рейна намеренно не отводила взгляда от его протеза. — Я представляю интересы одного из азиатских конгломератов. Приехала по наводке Дрейка Ворена — он упоминал, что у вас могут быть интересные экземпляры.

Мужчина на миг замер, затем усмехнулся, неспешно проводя пальцами по краю витрины:

— Ах, приятель Дрейк… Жаль, что он сейчас не может лично оценить мои сокровища. Дела пошли… не лучшим образом.

— Рынок не терпит двух сильных игроков, — спокойно заметила Рейна, не отводя взгляда. — Особенно когда один из них не готов делиться.

Уиллис усмехнулся, вытянул указательный палец:

— Я сразу понял: вы не так просты, как кажетесь. — Он широко улыбнулся, разглядывая её с неподдельным интересом. — За вежливыми фразами — острые края. Как интересно! Сколько ещё лезвий спрятано в ваших… обворожительных уголках?

— Вы со всеми так беседуете? Или я удостоилась особой чести?

— Вы из тех, кто видит суть сквозь шелуху, мисс Скотт. Это… освежает. Большинство моих гостей довольствуются красивыми историями. — Уиллис замолчал, внимательно изучая её лицо, будто пытался разглядеть её истинную сущность сквозь маску. — Что вы знаете о Ваканде?

Рейна на миг замерла. В его голосе прозвучало нечто большее, чем простой интерес. Это был пробный камень, брошенный с холодной расчётливостью. Она постаралась не показать, что вопрос задел её за живое.

— Ваканде? — переспросила она, слегка приподняв бровь. — Стране третьего мира?

— А что, если я скажу, что это вовсе не бедная страна, какой её все считают? — Он наклонился чуть ближе, и в его льдисто‑голубых глазах вспыхнул острый, почти хищный блеск. — А эти экспонаты… они — ключи. К дверям, которые многие даже не видят.

Рейна едва сдержалась, чтобы не сжать кулаки. Внутри нарастала сила, пульсируя в такт сердцебиению. Она чувствовала, как энергия стягивается в тугой узел где‑то в глубине, готовая в любой момент вырваться наружу.

— И что же это за двери? — спросила она ровным голосом, хотя каждый слог давался с усилием.

— Те, что ведут к истинному могуществу. — Его глаза заблестели ярче, отражая свет витрин. — К миру, где технологии не ограничены устаревшими законами физики. Где сила — это не просто мускулы или оружие, а понимание того, как всё устроено на самом деле.

— Вы говорите так, будто уже открыли эти двери. — Рейна заставила себя улыбнуться. Сила внутри давила на границы самообладания.

— Скажем так… я нашёл замочную скважину. — Уиллис поднял протезированную руку. — И поверьте, мисс Скотт, то, что я вижу по ту сторону, стоит любых рисков.

Он сделал паузу, словно взвешивая следующие слова, уже приоткрыл рот — но вдруг его взгляд скользнул в сторону, к запасному входу в зал.

— Простите, мисс Скотт, но я вынужден отлучиться. Вижу человека, с которым давно хотел обсудить один… особый вопрос.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к новому гостю — высокому мужчине в винном костюме.

«Он словно знал. Чувствовал, что я задумала», — пронеслось в голове Рейны. Она уже была готова впечатать его в стену, лишить сознания, а потом продолжить допрос в более уединённом месте. Но здесь слишком мало пространства для манёвра. Если он активирует протез… пострадавших будет много.

Он ушёл, а Рейна нахмурилась. Осталась одна, чувствуя, как пульсирующая энергия внутри медленно отступает. Она обернулась, глядя ему вслед, и вдруг замерла.

За витриной неспешно двигалась фигура. Высокая бронкокожая женщина с глазами цвета ночи смотрела сквозь стекло — не на лоты, а прямо на Рейну. Взгляд голодного зверя, неумолимо сосредоточенный.

В чертах незнакомки угадывалась та же порода, что и у Т’Чаллы: благородная осанка, сдержанная сила, взгляд, привыкший оценивать угрозы. И теперь этот взгляд был направлен на неё — на ведьму, несущую цену за свою жизнь; на шпионку, осмелившуюся сбежать от наследника трона, зная, что за ней выслали погоню; на дочь короля, нарушившего клятву Ваканде, заключившего договор с Великой державой, начав со лжи.

Рейна сглотнула. «Дора»

«Она видела, как мы любезно разговаривали. Теперь подозрения подтвердились: связь хозяина торгов, чьи сделки угрожают Ваканде, и шпионки, продающей их секреты. А может, она видела в нас единое целое — продолжение политики моего отца, его амбиций, его предательства?»

«Отец…»

Человек, который учил её читать следы на песке, видя в каждом отпечатке целый рассказ.

Мужчина, который не дрогнул перед богами и пошёл в древнюю рощу, когда смерть уже протянула к ней свои холодные пальцы.

Отец, который заплатил за жизнь дочери высокую цену, зная, что духи ничего не дают просто так.

Амо, который отпустил её на материк, зная: её путь лежит дальше, чем его.

Рейна до сих пор помнила тот роковой день.

В кабинете Амо царил полумрак. Узкий луч лунного света пробивался сквозь арку балконного прохода, выхватывая из сумрака фигуру отца. Он сидел за древесным столом, склонившись над разложенными бумагами. Свеча освещала его лицо, углубляя борозды морщин на лбу и тонкую линию губ. Перо скользило по листу, оставляя чёрные строки — возможно, очередное послание шпионам, рассеявшимся по чужим землям.

Стены кабинета были выбелены светлой известью, украшенной силуэтами морских волн, переплетающихся с ветвями древних деревьев, образами птиц с распростёртыми крыльями и загадочными геометрическими узорами — племенными знаками.

В углу на резной подставке покоился церемониальный барабан, обтянутый кожей морского зверя. Рядом — полки с каменными амулетами и засушенными травами, источающими терпкий, землистый аромат. Пол вымощен светлыми плитами с вкраплениями полированного сланца, отбрасывавшего тусклый отблеск при малейшем движении пламени. В другом углу стоял старинный камин из цельного куска светлого камня, над которым висело резное зеркало в раме из китового уса. Вдоль одной из стен располагался диван, укрытый пушистыми шкурами.

Айолин вошла без стука. Переступила порог — и аромат полыни, въевшийся в её кожу и волосы, поплыл по комнате. Он смешивался с запахом жжёной кожи и горьким привкусом травяного настоя. Во рту всё ещё ощущался привкус толстой кожи, которую ей вложили между зубов, чтобы она не сломала их, сжимая челюсти от боли.

Отец поднял взгляд. На нём была свободная туника из плотной льняной ткани цвета сумеречного неба, подпоясанная ремнём из тиснёной кожи с серебряными накладками. По вороту и манжетам шла вышивка — перламутровые нити и мелкий речной жемчуг создавали узоры, напоминающие приливные отмели и раковины моллюсков. На плечах лежала накидка из перьев птицы, а на шее — кожаный шнурок с подвеской в виде клюва орла.

Его рука замерла над бумагой, затем медленно отложила перо. Он не произнёс ни слова, но Айолин почувствовала в привычном аромате морской соли и цедры, всегда исходивших от него, привкус кислых фруктов — резкий, как недозрелый крыжовник, с горьковатым оттенком, будто раздавленная зелёная виноградная косточка.

Но он быстро спрятал это чувство: вдохнул глубже, выпрямился, и едва заметный запах тревоги вылетел через открытое окно, нырнув в заросли леса, смешавшись с ароматом тропической листвы и влажной земли.

В его глазах читалось всё: он знал, где она была этим вечером. Но в глубине его взгляда таилась та же кислинка, спрятавшаяся за привычной теплотой карих радужек.

Айолин стояла перед ним, не решаясь подойти ближе. Её тело помнило ритуал — один из трёх ступеней перед обрядом бракосочетания, через который должны были пройти все девушки их народа, когда к ним приходила «алая заря» (так называли первые признаки взросления).

Когда девочка становилась девушкой, устраивался целый праздник. Родители рубили откормленного барашка, открывали бутылки вина, соседи собирались за длинными столами во дворе. Воздух наполнялся ароматами жареного мяса и пряных трав, звучали песни, смех, пожелания долгих лет и крепкого потомства. Братья в такие моменты часто сидели, надув губы: им‑то такого праздника не устраивали. Устраивали, конечно, по случаю их рождения, как наследника рода, да вот только они того не помнили, и веселились не они.

Тогда слух о ставшей девушкой девочке разносился по округе. Если родители могли похвастаться известными предками и хорошим приданым, очередь из претендентов выстраивалась вплоть до дальних берегов. Сваты приходили с дарами, расписывали достоинства своих сыновей, вели долгие переговоры о будущем союзе. Всё это было частью древнего порядка — сплетения традиций, крови и судьбы. Брак здесь не считался делом двоих: он скреплял союзы, продлевал память предков, укреплял положение рода. Потому и готовились к нему задолго до того, как девушка увидит свой первый узор на белье.

Два вождя, встретившись на совете или во время совместной охоты, могли ударить по рукам, скрепляя обещание: «Когда твоя дочь войдёт в возраст, наш сын возьмёт её в жёны». С этого мгновения судьбы двух малышей уже были связаны невидимой нитью. В таких случаях взросление девушки с обеих сторон ждали с особым трепетом, а когда зрелость приходила — праздник затягивался на несколько дней.

А впереди, когда словесное или кровное обещание заключёно, ждали Три этапа союза — так это именовали на Иц-Тлалли. Три испытания, три татуировки, три символа, сплетающиеся в единый узор — отражение единства разума, тела и души. Тотемы трёх древних племён — ягуара, змеи и совы — стали основой этого обряда, когда много веков назад враждовавшие роды объединились, положив начало великой общности. Теперь каждый союз двух сердец должен был повторить ту священную гармонию.

Вот и Айолин прошла первую ступень — связывание разумов.

Три дня подряд она проверяла силу воли: ни кусочка сытной еды, ни глотка вина — только скудные порции воды и разрешённой пищи. Каждый приём превращался в испытание: мысли то и дело возвращались к жареным овощам, к свежеиспечённому хлебу. Но девушка упорно отгоняла соблазны. Суть была в том, чтобы услышать собственный разум, освободившись от желаний тела.

На исходе третьего дня жрица отвела её к Дому Тишины.

Древнее здание с толстыми каменными стенами, которые словно поглощали все звуки. Узкие окна пропускали лишь приглушённый свет. В смежных покоях, разделённых полупрозрачной перегородкой, Айолин должна была встретиться с женихом — не лицом к лицу, а лишь как тень, размытый силуэт за матовой завесой.

Но его там не было.

Обряд, записанный потомками прародителей на глиняных табличках, не предусматривал женихов с чужих земель. А древний барьер, окутывавший остров невидимой пеленой, не позволял чужеземцам переступить черту. Даже если бы её избранник очень хотел быть рядом, силы, охранявшие эти земли, остановили бы его задолго до порога Дома Тишины.

Айолин стояла на коленях перед перегородкой, вслушиваясь в тишину и треск свечей на столе. Она представляла, как он мог бы стоять по ту сторону — такой же напряжённый, сосредоточенный. Мысль о его отсутствии не ослабила её решимости, а, наоборот, сделала выбор ещё значимее. Она проходила испытание не только за себя, но и за него, за их будущее и будущее их народов — за то, что должно было преодолеть не только обряды, но и границы миров.

В тот миг Айолин поняла: она становится первой, кто приносит личную жертву во имя грядущего союза. Ей предстояло в одиночку пройти путь, который потом станет общим для всех, проложить тропу, по которой однажды пойдут другие пары, разделённые происхождением и расстоянием. Её одиночество в Доме Тишины было тем самым семенем, из которого прорастёт новое правило, объединяющее народы.

В комнате стоял простой каменный стол. На нём лежали семь дисков, испещрённых древними символами — зашифрованными посланиями предков.

Задача казалась одновременно простой и непостижимой: в полной тишине выбрать три диска, чьи узоры отзывались в глубине души, пробуждали эхо внутреннего голоса. Потом — расположить их в строгом порядке: от «прошлого» к «будущему».

Жрица — единственная хранительница тайного знания о символах — молча наблюдала. Её взгляд ловил каждое движение, каждое колебание души.

В безвременной тишине разворачивалось таинство: диски с древними знаками становились зеркалом внутреннего мира. И в этом отражении читалось главное — живо ли в сердце желание соединиться, устояло ли оно перед судом самоанализа.

Тем же вечером под левой ключицей появился первый узор. Он был изящен и почти невесом, напоминал широкий, симметричный лист с тонкими, словно перьевыми, вырезами по краям. В центре — концентрический круг с чёрным «зрачком», от которого расходились лучи, похожие на перья. Это был знак совы — один из трёх тотемов Айкару.

Узор символизировал единство мыслей, молчаливое, но решительное желание вступить в брак — несмотря на расстояния, запреты и то, что он не мог быть рядом в этот час.

Каждый штрих иглы оставлял не только след на коже, но и отпечаток в памяти: о трёх днях борьбы, о тишине Дома, о пустоте по ту сторону перегородки, которую её воображение наполняло образом того, кто должен был стоять там, но не мог.

Сейчас Айолин всё ещё ощущала жжение от священного рисунка. Она не смыла с себя запах обряда, не избавилась от привкуса горечи во рту. Пришла в кабинет Амо прямо из святилища.

Глаза её были влажны, но слёзы текли не от пустоты, оставленной сведённой меткой и разорванным союзом. Они родились от усталости, от многолетних традиций, от боли перед долгом, которую приходилось скрывать за маской смирения, от долгих ожиданий, так и не оправдавшихся. Возможно, в этих слезах таился и страх — страх перед самой собой и перед решением, которое она приняла в тот миг, когда стискивала зубы от жжения на коже.

— Отец, — тихо начала Айолин.

Он поднял взгляд от свитка — в нём мелькнуло что‑то неуловимое: то ли упрёк, то ли безмерная усталость человека, несущего на плечах бремя целого народа.

— Ты не обязана была этого делать.

— Но я захотела.

Он резко отодвинул кресло, встал и подошёл к окну. За ним простиралась бухта: лазурная вода, золотые пески, силуэты парусников, застывших в безмятежной ночной тишине.

— Покарать себя? — прошептал он, не оборачиваясь. — Или меня?

Она быстро вытерла слёзы с щёк и подошла к нему.

— Я пришла сюда не оплакивать то, что не свершилось. Я пришла просить разрешения идти туда, где смогу быть полезной.

Он перевёл взгляд на неё. Смотрел долго, не моргая, словно пытался прочесть в чертах её лица ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

— Ты знаешь, что… — он запнулся, подбирая слова, — ты не можешь просто уйти. Твоя судьба связана с этим местом.

— Я не прошу разрешения уйти, — она шагнула ближе, — я прошу разрешения служить. Там, за пределами острова, я смогу принести больше пользы, чем в храме, зализывая раны.

Он посмотрел на неё. Она глянула в его глаза и увидела то, чего боялась замечать всё чаще: тень усталости, печать времени, которую уже не скрыть за властной осанкой и твёрдым взглядом.

— Ты думаешь, я слаб? — его голос дрогнул. — Что не могу удержать порядок без твоей жертвы?

— Я думаю, — мягко, но твёрдо ответила она, — что сейчас у тебя появились новые заботы, требующие всей твоей сосредоточенности. А мне… — она выдохнула, — мне это нужно. Я устала быть запертой в золочёной клетке ожиданий.

Отец молчал, словно не слышал её зова. Но в тишине между ними нарастало ощущение понимания, которое они оба избегали.

— Мои способности… они не укладываются в границы этого острова, — продолжила Айолин, наступая на него. — У предков были бескрайние просторы, а у нас лишь клочок земли. Кем мне здесь быть, отец? У большинства путь ясен: Ягуар ведёт к мечу, Змея — к травам и ветрам, Сова — к звёздам и знамениям. А мне теперь… даже не узнать, на что я способна.

— Ты боишься своей неопределённости? — повернулся к ней отец.

— Я боюсь не реализовать свои способности в полной мере. Мои умения выходят далеко за рамки того, что мне дозволено здесь. Качи вырастет и займёт престол, если на то будет воля предков. А что мне делать всё это время? Ждать, пока ты найдёшь мне применение? А дальше что?

Она заговорила быстрее, словно боясь, что её прервут:

— Я не хочу быть тенью брата. Не хочу быть звеном в цепи союзов, печатью на договоре, украшением рода. Не хочу проводить дни за ткацким станком, выращивая маис и батат, как положено женщине нашего рода. Не хочу следить за теплицами с целебными травами и готовить приданое к браку, которого я не выбирала.

Её голос зазвучал твёрже:

— Я — не слабая ветвь, которую нужно оберегать. Я — корень, который может прорасти сквозь камни и дотянуться до глубинных вод. Позволь мне стать тем, кем я могу быть на самом деле.

— Кем же ты хочешь быть? — спросил он. В его голосе не было осуждения, лишь искреннее желание понять.

Он подошёл к роскошному гобелену, сотканному из нитей золотого и алого цветов. На нём было изображено древнее древо: корни уходили глубоко в землю, а ветви тянулись к небесам.

— Ты знаешь, — продолжил он, — наш путь предначертан ещё до рождения. Мы связаны тотемом, союзом, клятвой. Ты училась быть той, кого ждут: сдержанной, безупречной, преданной долгу. Но… ты не такая, как все. Древо не укажет тебе твой путь, Ведента не увидит его в тебе.

Он вздохнул:

— Я видел, как ты смотришь вдаль, как сжимаешь кулаки, глотая невысказанные вопросы: «Почему я? Почему именно так?» Отвечу честно: я и сам не знаю. Никто не знает наверняка. Замыслы предков нам не постичь…

Он провёл рукой по гладкому полотну, повторяя линии рисунка и тот зашуршал, цепляясь за грубую кожу пальцев:

— Я помню, — продолжил отец, глядя на гобелен, — в тот день я вернулся из Ваканды, и Ведента встретила меня. Её глаза сияли изнутри, словно два лунных камня. Она сказала, что видела будущее — человека на троне.

Он закрыл глаза, воскрешая в памяти её слова:

— «Вижу трон»… шептала она. «Трон из камня, не рождённого этой землёй. Чёрный, как бездонная пропасть, а в его глубине мерцают искорки, будто звёзды в ночном небе. На нём восседает муж. Кожа его — бронза, согретая закатным солнцем, а волосы — тёмная река, в которой мерцают золотые нити. За его спиной — город. Здания, подобные копьям, воздетым к небесам. Они украшены золотыми пластинами и самоцветами, сияют так ярко, что слепят взор. Но дальше… дальше — дымка». Не туман, нет. Словно мир вокруг него скрыт за завесой, которую не пробить взглядом. «Муж сидит в тени, лица не разобрать, всё покрыто тонким белым светом, словно свет луны сквозь облака. В руке его поблескивает золотой жезл, а рядом с ним…» ты.

Отец вздохнул и посмотрел на Айолин:

— Она говорила о союзе, скреплённом кровью. О силе, что пробудится, когда два мира встретятся… Знаки бывают обманчивы, Айолин. Особенно у той, чей путь долог и изменчив. Твоё будущее — это не одна жизнь. Это множество судеб, переплетённых воедино. Возможно, это будущее наступит позже, а пока… это лишь часть пути, что задумали предки.

— Нет, — нахмурилась Айолин, её голос звучал твёрдо и непреклонно. — Я понимаю, к чему ты ведёшь. Ты уподобляешь меня тем единицам, чьи силы превосходили пробуждённых. О немногих, в чьей крови, подобно драгоценному сокровищу, хранилась память о Древе материка, переданная от трёх прародителей. Эта память расцветала под воздействием сока, как… цветок лотоса, распускающийся в рассветных водах, — произнесла она с тонкой поэтичностью, цитируя строки из древних сказаний, известных каждому на острове. Но в её голосе звучала горькая ирония.

Она покачала головой, в её взгляде вспыхнула обида:

— Я не одна из них. Я не Вакáн Танвáн. Хватит утешать меня этим. Духи отвергли меня ещё при рождении. Разве это не доказательство, что я — не та, которую напишут на стене? Это ты́ вернул меня. Ты заплатил за мою жизнь своей. Древо дало мне бóльшую силу лишь потому, что ты приложил мою руку к его стволу, когда я была беспомощным младенцем. Где здесь воля духов? Где здесь избранность? Это сделка. Долг, который я не просила.

— Ты — не сделка, Айолин, — нахмурмлся он, и в его глазах мелкнул золотистый огонек, словно догорающий уголëк кострища, что когда-то зажгло Древо. — Ты — жизнь, которую я выбрал сохранить. И если духи действительно обратили на тебя внимание, то не из‑за той сделки, а вопреки ей.

Он шагнул ближе, и в голосе зазвучала непривычная мягкость — не вождя, а отца, который боится потерять дочь:

— Ты полагаешь, что я мечтаю превратить тебя в оружие — копьё, которое метнёт в сторону угрозы? О нет, даже мысль об этом далека от моих намерений. Я вижу в тебе не инструмент, а драгоценное продолжение нашего рода, нашего неугасимого духа и священной памяти. Но твоя могучая сила… она заслуживает иного применения.

Он плавно перебрал пальцами по тотему, что висел у него на шее, и воздух вокруг наполнился сладковатым ароматом священного древа. Потом с нежностью посмотрел на фигурку хищной птицы, украшавшую шею дочери:

— Ты желаешь стать моим копьём? Защитницей нашего острова, хранительницей его границ?

— Нет, отец, — её голос стал тише, но твёрже. — Я хочу быть ветром. Тем, кто несёт весть, кто видит то, что скрыто, кто предупреждает бурю до того, как она обрушится на наши берега.

Она устремила взгляд в окно — туда, где бескрайний океан чертила лишь белая лента лунных дорожек:

— Наш остров крепок. У нас достаточно защитников, мудрых наставников, искусных целителей. Но мир не ограничивается этим горизонтом. Если где‑то вдали разгорится пожар, он рано или поздно доберётся и сюда.

Айолин обернулась. В её глазах мерцал свет, похожий на отблески волн в лунную ночь:

— Я слышала разговоры шпионов, что возвращаются с материка. Там всё иначе. Они жгут леса ради угля, отравляют реки ради металла, строят машины, пожирающие природу. Их техника — не симбиоз, а война. Самолёты с крыльями, как у мёртвых птиц, топливо, что душит землю…

Она сглотнула, но голос не дрогнул:

— Я могу быть там. Среди них. Видеть, как разгораются угли, и тушить их прежде, чем поднимется пламя. Я знаю языки, чувствую ложь за милями. Моя сила — не для сражений на стенах. Она — для того, чтобы предупреждать. Чтобы быть тенью там, где рождается угроза. Чтобы защищать наш остров не обороняя границы, а предотвращая беду до того, как она придёт к нашим берегам.

— Ты говоришь так, будто уже знаешь путь, — произнёс он тихо.

— Я ещё не знаю всех поворотов, — призналась она. — Но я чувствую направление. И я не сверну.

Он медленно провёл рукой по её волосам — жест, который давно стал для них обоих забытой роскошью:

— Ты не неуязвима, — напомнил он.

— Знаю.

— Даже твоя сила имеет пределы.

— Знаю!

Он крепко сжал её плечо — твёрдо, но бережно:

— Ты не обязана становиться тем, кого боятся. Не обязана быть стрелой, если твоя рука тянется к щиту. Ты наша кровь. Ты часть острова. Но если ты чувствуешь, что твой путь лежит за горизонтом… я не стану удерживать.

Затем он развернулся и направился к столу. Усевшись в кресло, взял перо и склонился над листом желтоватой бумаги. Но прежде чем углубиться в письмо, поднял взгляд:

— Но помни: даже ветер возвращается к своим истокам.

Айолин запомнила тот день так чётко, словно он был вырезан резцом на камне. Она стояла на борту корабля, глядя туда, где небо сливалось с морем в едва уловимой грани.

В воздухе витал необычный гул — не скрипучий голос деревянных судов, а глубокий, ровный звук, похожий на дыхание огромного существа. Он не нарушал тишину, а словно наполнял её особым ритмом, к которому невольно подстраивалось сердце.

Корабль казался порождением самой природы. Его обводы были настолько плавными, что взгляд скользил по ним без усилий, словно по поверхности воды. Ни острых углов, ни грубых стыков — только перетекающие линии, будто выточенные стихией. Цвета играли оттенками морского рассвета: от перламутрово‑серого на носу до глубокого бирюзового у кормы, с едва заметными переливами, будто в толще корпуса прятались призрачные волны.

За спиной медленно растворялся в дымке родной остров — в последний раз таким, каким она его знала. Далёкая зелёная гора в центре, береговые скалы, изумрудные рощи, белые домики у пристани… Всё это отдалялось, но не потому, что корабль плыл неспешно. Напротив, он двигался с непостижимой лёгкостью, будто не преодолевал расстояние, а проникал сквозь него, как свет сквозь поверхность воды.

Перед отплытием она прошла долгое, но необходимое обучение. Хотя она и так многое знала — больше, чем другие шпионы, больше, чем знают о своей стране и мире сами люди. Она тренировала силу, хотя и так умела достаточно: сила была её второй натурой. Отец настоял на формальных занятиях — это помогало ему чувствовать себя спокойнее, и она не возражала.

И вот настал день, когда она вместе с другими молодыми шпионами взошла на борт. Их отправляли ежегодно — небольшую группу, тщательно отобранную, обученную, готовую рассеяться по материку, словно семена на ветру. Кто‑то останется в портовых городах, кто‑то уйдёт вглубь континентов, кто‑то проникнет в знатные дома, а кто‑то смешается с бродячими артистами или торговцами. Все они — незаметные нити, связывающие остров с миром, который он должен был понимать и контролировать.

На берегу, как всегда, собрались провожающие. Женщины в длинных льняных платьях, с покрытыми головными платками волосами, утирали слёзы углами ткани. Отцы, суровые и молчаливые, стояли чуть поодаль, сжимая в руках посохи или рабочие инструменты — символы их ремесла и долга.

Впереди всех стояла её мать. В глазах, глубоких, как лесные озёра, дрожали слёзы, но она не позволяла им упасть. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, были прибраны под расшитый оберегами чепец. На руках она держала младшего брата — тот ещё не понимал, почему все вокруг такие серьёзные, и с любопытством оглядывал толпу, то и дело пытаясь дотянуться до ярких лент, украшавших одежду женщин.

Рядом с матерью твёрдо, как скала, стоял отец. Его фигура, ещё крепкая и прямая, будто отлитая из бронзы, выделялась среди остальных. Широкие плечи, сильные руки, привыкшие к труду и оружию, — он казался воплощением незыблемости острова. Седина лишь слегка тронула его волосы, но глаза, ясные и пронзительные, смотрели так же твёрдо, как в дни его молодости. Он не махал рукой, не выкрикивал напутствий, просто стоял и смотрел, словно пытался передать ей всю свою силу одним взглядом.

Этот образ семьи, дома навсегда впечатался в её сознание. Айолин закрыла глаза, глубоко вдохнула солёный воздух и резко мотнула головой, отгоняя наваждение.

* * *

В глазах снова вспыхнули краски — аукционный зал словно ожил. Зазвучали голоса гостей, зазвенел хрусталь, по полированным поверхном запрыгали блики света.

Рейна глубоко вдохнула, собралась с мыслями и продолжила прохаживаться между рядами. На лице — ни тени волнения, сплошное равнодушие. Она свернула к очередной витрине, будто её всерьёз заинтересовали сверкающие камни. На деле же она просто старалась держаться как можно дальше от воительницы — чтобы между ними было побольше преград.

Дора, словно тень, не отставала ни на шаг. Её движения были плавными, почти незаметными — будто она скользила по залу в такт с Рейной. Но в какой‑то момент остановилась у другой витрины, продолжая внимательно осматривать всё вокруг.

Уиллис тем временем стоял в стороне и о чём‑то беседовал с незнакомым мужчиной. И тут в центре зала появился ещё один человек. Он уверенно направился к аукционному столу — и тут же все разговоры стихли. Гости разом повернулись к нему.

— Господа, прошу занять ваши места, — произнёс мужчина. — Аукцион начнётся через пару минут.

Гости неспешно потянулись к алтарю, где вскоре должны были представить лоты.

Рейна окинула взглядом собравшихся — и вновь остановилась на вакандке. Высокая, темнокожая женщина в изумрудном платье. Ткань струилась и переливалась, будто жидкий металл, отзываясь на каждое движение. Чёрная маска, мерцающая, словно припорошённая снегом, скрывала половину лица. Видны были только тёмные глаза и пухлые губы оттенка фуксии.

Стражница двигалась с удивительной грацией: изящно откинула назад длинные волосы, ниспадавшие ниже плеч, и отошла от толпы. В то время как остальные гости жались у стола, она выбрала место позади всех — возле одинокой колонны.

Рейна, не выпуская её из виду, направилась к противоположной стене. Остановилась у края зала: с одной стороны — подальше от воительницы, с другой — так, чтобы держать её в поле зрения. Между ними раскинулся просторный зал, полный людей. Но какая‑то невидимая нить, словно натянутая струна, будто связывала их друг с другом.

Торги начались с небольших лотов — старинных артефактов и редких драгоценностей. Рейна внимательно наблюдала за гостями, пытаясь понять, кто из них может быть связан с контрабандой. Время от времени она делала ставки — просто чтобы не привлекать лишнего внимания. Но мысли её были совсем о другом.

— Лот номер пять: ритуальный нож из древнего сплава, — объявил аукционист. — Экспертная оценка подтверждает: металл обладает аномальными свойствами. Поговаривают, он способен поглощать энергию удара, менять молекулярную структуру… и даже исцелять раны.

— Начальная цена — миллион. Кто начнёт?

Зал замер. Затем раздался голос:

— Три миллиона.

Рейна повернула голову. Говорил мужчина в маске тигра. Он поднял карточку с лёгкой небрежностью.

— Четыре, — тут же откликнулась женщина в пурпурном платье. Её глаза блестели за кружевной маской.

— Восемь, — голос женщины в жёлтом прозвучал твёрдо. Она даже не подняла табличку — просто кивнула, и её ставка повисла в воздухе, словно вызов.

Мужчина в маске тигра резко обернулся к ней. Между ними проскочила искра негласного противостояния.

— Десять, — бросил он, не отводя взгляда от неё.

— Двенадцать, — её голос звучал как удар молота.

— Двадцать.

Солнечная женщина замерла.

Мужчина улыбнулся, явно наслаждаясь её замешательством. Женщина сжала губы.

«Почему Дора Меладже не вмешивается? Тайна Ваканды уйдет к другим».

И тогда Рейна подняла табличку:

— Тридцать.

В зале повисла тишина. Воительница резко развернулась к ней, в глазах — ярость.

«Предательница?»

— Сорок, — выпалил тигр стиснув зубы.

Тишина на пару секунд и...

— Продано! — молоток опустился с глухим стуком. — Лот номер пять уходит к мужчине в маске тигра за сорок миллионов.

Рейна всë-ещë ощущала на себе пристальный взгляд вакандской гостьи, который словно прожигал её через прорези маски. Женщина отвлеклась и опустила взгляд, изящным жестом поправив платье.

В это время гости продолжали разбирать лоты, среди которых не было ничего ценного.

— А теперь — лот номер девять, — продолжил ведущий, — Протез, созданный по технологиям, опережающим наше время. Его механизмы способны адаптироваться к телу носителя и трансформироваться в мощную звуковую пушку. Кто купит прототип высокотехнологичного оружия? Начальная цена — пятьдесят миллионов.

Зал замер. Даже аукционист задержал дыхание, понимая значимость лота.

— Пятьдесят один, — тихо произнесла Рейна, поднимая табличку первой.

— Шестьдесят, — тут же отозвалась Дора Меладже. В её голосе звучала неприкрытая ненависть.

«Она думает, что я хочу украсть технологию. Пусть думает».

— Семдесят, — мужчина с маской тигра вновь вступил в игру.

— Восемьдесят, — подключилась женщина в лисьей маске.

— Девяносто, — парировал опять мужчина.

— Сто пятьдесят, — ворвалась в спор Дора Меладже.

Уиллис улыбнулся — едва заметно, но Рейна уловила в этой улыбке торжество. Он знал, что так будет. Это спектакль.

— Кто-нибудь ещё желает повысить ставку? — его взгляд скользнул по залу и остановился на Рейне, — Мисс Скотт? Вы молчите. Неужели не заинтересованы?

Она медленно подняла глаза. Все взгляды обратились к ней.

— Сто шестьдесят, — произнесла она спокойно, но твёрдо.

В зале повисла тишина. Даже ведущий на миг потерял самообладание. Рейна и Дора Меладже обменялись короткими взглядами, в которых читалась неприкрытая враждебность.

— Сто шестьдесят миллионов, — повторил ведущий, словно пробуя цифру на вкус. — Есть ли ещё предложения?

— Сто семьдесят, — сказала не моргнув Вакандка.

— Сто восемьдесят, — продолжил кто-то из зала, подхватив ажиотаж.

Торги набирали обороты. Ставки росли, голоса становились резче, взгляды — острее. Рейна следила за людьми, делающими ставки, но личности были плохо видны из-за масок.

Запах.

У каждого свой аромат. Рейна начала принюхиваться, стараясь уловить едва заметные оттенки, отделяя запах тела от удушающего количества духов, как кукурузный початок от шелухи и вдруг уловила знакомый запах.

Среди гостей был мужчина с гладким хвостом, в чёрном костюме с чёрной маской волка, где вместо глаз и рта были лишь маленькие щелочки. Он двигался вдоль стены с заметной уверенностью и вскоре оказался рядом с Уиллисом. Они о чём-то заговорили скользя взглядом по гостям, и Рейна внимательно прислушивалась к их беседе.

Это был тот самый мужчина из зала, которого она также приметила. «Как же я могла не заметить его раньше?» — мысленно упрекнула она себя.

Он стоял, сложив руки перед собой, и Рейна разглядела на его тыльной стороне кисти татуировку — не обычную, а с лёгким серебристым переливом. Только те, кто унаследовал взгляд ягуара, могли уловить этот необычный оттенок.

«Он с острова», — побледнела Рейна.

Взгляд вновь метнулся к воительнице. Она вступила в схватку с одним гостем, но она делала это с некоторой вальяжностью и уверенностью, словно знала, что победа будет за ней.

Поправила туфлю на ноге. Рейна нахмурилась:

«Что за рассеянность? Для обычного человека — обычное дело, но для воительницы из Ваканды… Неужели эта мощная пантера так легко вжилась в роль праздной антилопы?»

А потом Рейна заметила: Дора смотрит на часы на запястье.

«Что это значит? Она чего‑то ждёт?»

— Триста миллионов. Кто даст больше?

Сквозь гул торгов Рейна уловила едва слышный щелчок за стеной, словно кто-то стукнул по ней чем-то металлическим. Она перевела взгляд в ту сторону, и в этот миг, по ту сторону стены раздалось мелодичное пение.

Дрозд.

Дора Меладже молниеносно скрылась за ближайшей колонной.

— Проклятье, — прошептала Рейна, едва успев воздеть руки и создать защитный барьер.

В следующий миг стена с оглушительным грохотом взорвалась, разлетевшись на тысячи осколков, которые разлетелись по всему помещению.