Пентименто (гет)

Кузнечик дёрнул головой и скрылся в высокой траве, стоило лишь пошевелить ногой. Гермиона провела ладонью по складкам сарафана — единственное движение, которое она себе позволила за полчаса. Рон дремал, наслаждаясь вечерним теплом. Ему не мешала ни тяжесть её головы на плече, ни волосы, выбившиеся из причёски за время прогулки по лугу и теперь наверняка щекотавшие ему шею.

Облака растекались по небу, смешивались, словно краски в бездонном чане. По холмам бежали их тени, ветер качал зонтики дикой моркови. Сумерки спускались к пшеничному полю, а там и до «Норы» рукой подать.

Безмятежность юга Англии — то, что нужно измотанному телу после месяцев скитаний по пустырям. И всё же при всей умиротворённости окружающего мира, кое-что не давало Гермионе окончательно расслабиться, скреблось в груди, щекотало под рёбрами.

Чувство свершившейся несправедливости! Оно засело в ней, как заноза под кожей.

Гермиона замерла, поддавшись древнему, почти детскому порыву найти в абрисе облаков черты чего-то знакомого. Воображение превращало хаотичную игру пара и льда в её личный театр теней, но действующие лица Грейнджер не нравились. Она видела фигуры. Размытые, выцветшие, выхваченные из последних выпусков «Пророка». Одни — с гримасами за решёткой. Другие — улыбающиеся, торжествующие в зале Визенгамота. Вон то розовое пышное облако с тёмной сердцевиной очень похоже на Амбридж. Мучительно осознавать, что Долорес снова где-то здесь, на свободе, преспокойно попивает чай в своей любимой кондитерской.

Гермиона резко, почти болезненно, вдохнула. Воздух, наполненный пыльцой, внезапно показался ей густым, удушающим. Она потёрла нос, стараясь не производить много шума, чтобы не потревожить Рона. Он улыбнулся и, не размыкая глаз, притянул её ближе.

— Не спишь?

— Уснёшь тут. — Рон потянулся. — Ты же елозишь туда-сюда без остановки.

— Какая наглая ложь.

Он сел и подхватил Гермиону под коленями, подтягивая к себе, поглаживая кожу, спускаясь к щиколотке. После всего, что они пережили, смущение было бы нелепой роскошью. Совместная жизнь в бегах стёрла всю возможную неловкость. Она осталась в той палатке, где они видели друг друга полуголыми и беспомощными, больными, ранеными и испуганными. Прикосновения Рона казались Гермионе столь же естественными, как её собственные. В этой нежности не было места ни ложной стыдливости, ни трепетной интимности — лишь молчаливое согласие двух людей, знающих друг друга наизусть.

Предсказуемость — это хорошо. То, что нужно после войны. Надёжный тыл.

Иногда, в такие минуты близости, Гермиона ловила себя на мысли, что не знает, где заканчивалась её любовь к Рону и начиналась любовь к тому волшебному чувству единения, что возникло ещё на первом курсе. Когда Рон оставил их с Гарри в лесу, жизненно важное уравнение нарушилось, исчезала та самая спасительная целостность, что держала Гермиону на плаву все эти годы. Она, Рон и Гарри непобедимы, покуда они вместе.

Она хотела оставаться непобедимой.

Иногда люди говорят, что человека можно прочесть как открытую книгу. Гермионе нравилось это сравнение. Книги были её первыми друзьями. Отец даже шутил, что ему стоило бы открыть букинистическую лавку, а не стоматологический кабинет.

Гермиона привыкла ко всем неровностям и шероховатостям в характере Рона, будто к трещинке на корешке любимого томика Джерома или пятнышку на форзаце «Поющих в терновнике», а ведь мама считала, что в тринадцать лет ещё рано читать такие вещи. Она и не подозревала, что Гермиона ещё в двенадцать чуть не умерла под дубиной тролля… В общем, родители частенько оставались в счастливом неведении по поводу приключений дочери в школе, а потом… Потом они уехали в Австралию и, несмотря на то, что в прошлом месяце ей удалось вернуть им память, решили пока остаться там. Почему? Может, им безумно полюбились гамбургеры со свёклой или «свинки в одеялах»? Или причина горше: они не смогли принять случившееся, не нашли в себе силы простить дочь?..

Рон наклонился и поцеловал Гермиону в шею. Чуть ниже шрама, оставленного ножом Беллатрисы Лестрейндж. Его губы были тёплыми и знакомыми. Её сердце продолжало биться в том же, размеренном, почти ленивом ритме.

— Ты притихла. Опять «думаешь».

— Да, опять «думаю», — согласилась Гермиона.

— А зря. Ещё успеешь надуматься в школе. Ты уверена…

— Да, на все сто!

— Но нас там не будет, — сказал Рон, помедлив, — ни меня, ни Гарри.

Гермиона громко хмыкнула. Мальчики не столько отговаривали её возвращаться в храм науки, сколько она пыталась вернуть их, заблудших овец, в стадо. Вернее, упрямых баранов.

— Это ваш выбор.

— Да, но кто же там будет за тобой присматривать?

Гермиона взяла Рона за руку и приняла нарочито серьёзный вид.

— Зачем это тебе понадобилось за мной присматривать? Неужели ревнуешь?

Уизли сверкнул глазами.

— Ты самая известная молодая волшебница в Британии! Тебе стоит только обмолвиться, и все отделы Министерства будут для тебя открыты. Ты девушка с обложки «Ведьмополитена» за июнь.

— Не знала, что ты читаешь «Ведьмополитен».

— Мама его выписывает, — с неохотой признался Рон, дёрнув плечом. — А я так, мельком глянул… Но фото там неудачное. Красивое — да, но ты там сама на себя не похожа, слишком легкомысленная, что ли.

Гермиона стиснула его пальцы. Его ревность льстила, а ещё на мгновение ей до слёз захотелось стать глупенькой девчонкой с обложки — без прошлого, без шрамов, без тяжести за плечами. Она подалась ещё ближе и поцеловала Уизли в щёку. Он улыбнулся, глядя на темнеющее августовское небо.

— Ну что, идём? — спросил Рон. — Мама наверняка приготовила на ужин что-нибудь вкусненькое.

— Идём.

Вскоре они, держась за руки, зашагали по тропе, спускаясь с холма.

Справа раздался хруст. Гермиона выхватила палочку, спрятанную в потайном кармане сарафана, и резко обернулась. В траве мелькнул круглый, как пуговица, жёлтый глаз.

— Всего лишь луговой заяц.

— Точно, — выдохнула Гермиона. Невидимый клубок в груди заворочался, страх дёргал за невидимые нити, протянутые между сердцем, желудком и лёгкими…

— Раньше Джинни часто их ловила.

— Кого?

— Да этих грызунов! Они к нам сами в огород забредали. Но она всех ушастых воришек отпускала. А Лаванда мне рассказывала, как её папа охотился на зайцев с настоящим маггловким лордом. Верхом и с собаками! Круто, да? Помнишь, у неё была смешная шапка с длинными-предлинными завязками, и на концах у них качались пушистые помпоны? Так это заячьи хвостики!

Трудно забыть, как он играл с этими дурацкими помпонами, когда Лаванда наклонялась к нему, держащему голову у неё на коленях.

— Не помню, — сухо сказала Гермиона, но Рон и ухом не повёл. — Что решил насчёт званого ужина у Малфоев?

— Тут и решать нечего! Хорёк нашёл удобный повод выйти на публику так, чтобы его не забросали тухлыми яйцами. Он собирается использовать Гарри в качестве щита! Искренности в нём ни капли. Я не пойду! И вам не советую. Не хватало напороться там на какого-нибудь ублюдка из егерей. Я же не сдержусь…

— Вот уж кого в Малфой-мэноре явно ждать не стоит. Эта показуха для «пассажиров первого класса». Но Гарри поддержит мать Драко — не сомневайся. Ох, Рон! Я понимаю, почему Кингсли пошёл на это, но всё то, за что мы сражались, превратилось в грубый фарс. У Волдеморта всего две ноги, две руки и одна палочка, он не мог разорваться и бесчинствовать по всей стране одновременно, ловить магглорождённых самолично, пытать пленников, брать взятки, подавлять сопротивление и контролировать дементоров. Он никогда не был один! Зло так и не было побеждено, оно… амнистировано.

Рон почесал шею.

— Ты не согласен? — Гермиона расценила его молчание по-своему и с вызовом вскинула подбородок. — В кабинете министра ты говорил иначе.

— Разумеется, согласен! Просто «зло» — как-то уж слишком громко сказано. Я тут обмозговал всё это дело... Взять хотя бы дочку Снайдов — Мерулу. Чарли хорошо о ней отзывался. Да и ты с ней немного знакома.

Гермиона вздёрнула брови.

— Помнишь, Норберту? — продолжил Рон. — Мерула была на Астрономической башне той ночью, когда вы с Гарри передавали детёныша дракона в заповедник.

— Замечательно, эта Пожирательница смерти хотя бы любит животных. Один плюс не перечёркивает все минусы — я это понимаю, ты понимаешь, Кингсли понимает. Все всё понимают, но отпускают её на свободу, потому что она ведьма репродуктивного возраста и с красивым счётом в гоблинском банке.

— Вообще-то, Чарли говорил, что её очень строго воспитывала тётка, а после Хогвартса Мерула устроилась в паб к Аберфорту. Счёту взяться неоткуда.

— Какой кошмар! Ей пришлось ра-бо-тать, — язвительно протянула Гермиона. — И у кого? У «изверга» Аберфорта! Наверняка он заставлял её по пять раз перемывать стаканы в баре. И напомню, Гарри тоже воспитывала тётя. Потому что Поттеров убил Волдеморт, которому служили родители этой самой Мерулы!

— Ты права, — мигом сдался Рон. — Во всём права. Как и всегда. Просто я забываю, какая ты порой кровожадная.

— Очень смешно! — Гермиона ненавидела, когда он так быстро соглашался. Неискренне. Она не договорила, кипела внутри — котелок с тяжёлой крышкой.

Впереди показался кособокий дом. В его многочисленных окнах горел свет. В сумерках коттедж напомнил Гермионе огромный куличик из мокрого песка и выброшенных на берег морских стёклышек, хаотично расставленных рукой ребёнка между зыбкими сваями. И как только вся эта махина держалась в вертикальном положении — нагромождении этажей, пристроек, козырьков, труб и балконов? Над крышей мансарды коротко сверкнула серебряная нить. За ней последовала вторая.

— Персеиды, — прошептала Гермиона.

Рон перевёл взгляд на небо над родным домом.

— Звездопад, да?

— Метеорный поток, — поправила Гермиона.

— Интересно, почему он так называется? Не в честь же нашего Перси…

— Рон, что ты делал на уроках астрономии?

— То же, что и все нормальные люди ночью. — Рон озорно подмигнул и добавил: — Спал. Клёвое занятие на самом деле. Попробуй, а я проконтролирую.

Гермиона пихнула его в бок.

— Справедливости ради, я и правда почти не высыпалась. Но в этом году я откажусь от значка старосты. Лучше сосредоточусь на учёбе. Да и согласовывать время тренировок для сборной факультета — та ещё морока.

— Квиддич — единственное, чего мне будет не хватать.

— Единственное, что мне в нём нравилось — это игроки! — Гермиона усмехнулась. — Я люблю хороших игроков в квиддич. Особенно интересно наблюдать за ловцами.

Рон остановился.

— В чём дело? — с притворной наивностью в голосе озадачилась Гермиона. — Что-то потерял?

— Я где-то накосячил?

Она фыркнула.

— Мне не стоило говорить про Лаванду, да? Случайно вырвалось. Я не подумал.

— А я как раз подумала хорошо и сказала про ловцов нарочно.

Рон расхохотался и чмокнул Гермиону в щёку.

— Кстати, у Билла намечается пополнение в семействе.

Рональд был мастером менять тему.

— Здорово! Я так рада за Билла и Флёр! А ты… как будто не очень.

— Что? Я тоже рад! Мама очень хотела внуков, вот только… Проблема в их количестве. Теперь, пока Билл в безопасности на девять месяцев, мамин радар переключится на других сыновей. — Рон не выдержал и глухо застонал, проведя ладонью по лицу. — Я уже представляю эти совсем-совсем безобидные и нисколечко не двусмысленные намёки.

Гермиона отрыла рот и снова, как свежий карп на витрине, закрыла. О планах миссис Уизли захватить Магическую Британию с помощью армии рыжеволосых ребятишек, она слышала впервые.

— Не имею ничего против большой дружной семьи, — наконец нашлась Гермиона. — У меня не было ни братьев, ни сестёр, и иногда я чувствовала себя одинокой.

— Я знаю, каково это быть шестым ребёнком в семье, — глухо проговорил Рон, — очередной досадной случайностью при попытке получить девочку. Не хочу, чтобы наши дети ощущали себя так же дерьмово.

— Рон, мы ещё даже не женаты.

Уизли сделал большие глаза.

— Да, но время летит незаметно! — Он порывисто повернулся к Гермионе. — Поезжай в Хогвартс! Я благословляю!

Она моргнула несколько раз подряд и звонко рассмеялась, взлохматив ему волосы.

— Я люблю папу и маму, но не хочу, чтобы мы превратились в них, — пробормотал Рон, когда до калитки оставалось несколько шагов. — Не хочу, чтобы поездка в Египет стала главным событием в моей жизни, не хочу покупать детям подержанные учебники, не хочу сидеть на одном месте.

— И я не хочу, — мягко сказала Гермиона, видя его отчаяние. — У нас будет всё время мира, чтобы разработать план действий.

— Замечательно, — откликнулся Рон.

Она чувствовала: её слов мало.

Закрыв глаза, Гермиона попыталась представить себя героиней одного из романов, что стояли на полке у мамы. Там были пылающие взгляды, украденные поцелуи в тенистых нишах и шёпот, от которого перехватывает дыхание.

Рон прошёл через это. Но не с ней, а с Лав-Лав.

Уизли потянулся и зевнул. Этот обыденный звук безжалостно вернул её из жарких грёз на утоптанную тропу. Всё верно. Рядом с ней не романтический герой, а человек, с которым она хотела разделить будущее. Но иногда, особенно в такие вот тихие вечера, ей отчаянно хотелось быть... побеждённой. Хотелось, чтобы Рон вдруг, без причины, прижал её к себе на крыльце «Норы» и поцеловал так, что ноги бы подкосились, чтобы его руки скользили по её спине, находя чувствительные точки на пояснице, чтобы мурашки бежали по коже, а дыхание сбивалось.

Но как это сказать? Как признаться в этой потребности человеку, который видел в ней то ли боевого товарища, то ли правильную девочку с головой, полной книг, а не смущающих, подростковых желаний?

Всё было идеально. Они любили друг друга. Но… чего-то не хватало. Ей, ему, им.

Чего-то.

Она не находила этому название, не могла нащупать, объяснить. Это обескураживало, злило. Злило больше, чем вид умирающего пионового куста, в корнях которого угнездились садовые гномы, погубившие прекрасные цветы.

— Ой, смотри! Ещё один «Перси» падает! — воскликнул Рон, заставив её вздрогнуть. — Загадывай желание!

Гермиона, конечно же, опоздала.

Но хоть облачная Амбридж окончательно растаяла, смытая наступающей ночью. Её тучную «персону» сменили звёзды. Они не складывались в ненавистные лица. Они просто сияли.

— Не успела.

— А я успел.

— И что ты загадал?

— Так тебе и скажи!

— Рон, ты же знаешь, что я умру от любопытства!

— А вот этого не надо, — серьёзно сказал Уизли. — Не умирай. И не шути так. Честное слово, когда Крэбб бросил в тебя «Аваду», я думал, что убью его на месте, голыми руками придушу, если потребуется.

Гермиона смущённо потупилась. Было страшно признавать, но именно это жутковатое признание впервые за вечер заставило её сердце забиться чаще. В её душе, сухой, как страницы учебника, по мнению неких некомпетентных пророчиц, проснулась типичная девочка-принцесса, которой подавай голову чудовища на пике.

Но все чудовища нынче неприкосновенны, заповедные животные. Их нельзя сажать в клетки. В неволе они не смогут размножаться.