Благородный сиротский приют (джен)

Вечерний обход был для Грелод не просто ритуалом — это была проверка крепости её собственного мира. Её башмаки мерно отстукивали по каменному полу, нарушая звенящую тишину дома. Власть здесь измерялась не в звоне монет, а в тяжести ключей на поясе, в запасах в крошечной кладовой за кухней и в точном знании, на сколько дней хватит муки в самом дальнем мешке.

Она замерла у двери кладовой. Пахло старым деревом, сушёным вереском, которым перекладывали бельё, и едва уловимой кислинкой прокисшего сыра. Пахло её жизнью. Она провела рукой по шершавой поверхности дубовой двери, ощущая знакомые сучки и трещины, затем привычным движением вставила ключ. Металл с глухим щелчком повернулся в замке.

Внутри, на тесных полках, ровными рядами стояли мешки с овсом и мукой, связки сушёных грибов и кореньев. До конца недели. Плюс два дня, — мысленно отчиталась она сама перед собой, и на её губах на мгновение дрогнуло нечто вроде удовлетворения. В этом была её сила. Не в крике и не в плетке, а вот в этом — в умении считать, распределять, растягивать скудные припасы. В умении держать этот хлипкий мирок на плаву. Она прикрыла дверь, и замок щёлкнул с твёрдым, властным звуком, отозвавшись эхом в пустом коридоре.

Следующей точкой маршрута была столовая. Длинный стол, выскобленный до бледности, стоял пустой и безмолвный. Она провела пальцем по поверхности — ни пылинки, ни крошки. Идеальный порядок. В углу, у медного водоноса, притаился тот самый рыжий мальчишка, которого на днях уличила в краже сухаря. Он замер, увидев её, и сделал вид, что поправляет полу рубахи.

—Не спится? — её голос прозвучал глухо в пустом зале.

Он молчал,уставившись в пол.

—Или совесть мучает? — в её тоне зазвучало привычное, ледяное презрение.

Мальчик лишь сглотнул и попятился к выходу,будто она была призраком, а не женщиной из плоти и крови. Его страх был осязаем, как влажность на этих стенах, и ещё недавно он согревал её. Но сейчас в нём было что-то новое — не животный ужас, а тихое, обречённое отчаяние, которое она не могла назвать, но чувствовала кожей.

Именно в эту секунду абсолютной, самоуверенной тишины, когда она уже направлялась к своей комнате, из общей спальни, сквозь щель в двери, и пробился сдержанный шёпот — тонкий, быстрый, похожий на шуршание крыс в стенах.

— …опять наорала…

—…такая злобная,хуже карги…

—…«для твоего же блага»,да…

Последние слова почти растворились в воздухе, но в сознание вонзились как крючки. «Злобная». Так она сама называла себя по ночам, чтобы оправдать всё. Чтобы не плакать. Чтобы выжить. А теперь это слово звучало чужими голосами…

Связка ключей в её руке звякнула. Металл больно врезался в пальцы, костяшки побелели. Воздух стал вязким, густым от злости и стыда. Она распахнула дверь — дерево со звоном ударилось о стену, и старая пыль взметнулась вихрем.

Дети резко обернулись. Их глаза сверкнули в полумраке, огромные и растерянные. Это был не страх перед наказанием, а ужас перед внезапно обнажившимся безумием взрослого. Они боятся… или жалеют? — мелькнула мысль. Нет… теперь они видят сумасшедшую.

И тут её память хлестнула холодной волной. Вспомнила синие от холода губы. Дрожь в коленях, когда её заставляли стоять на них всю ночь за украденный хлеб. Ледяной металл кандалов, стирающий кожу с запястий в кровь. Вот кем она была. Вот что она пережила. И всё это — чтобы однажды стать тем, кого она так боялась?

— Я… Я ЗЛОБНАЯ?! — сорвался голос, надрывный, оглушительный. Она рванула себя за волосы, выдёргивая седые пряди с корнем. Где-то в глубине кожи жгуче дернулось, и пальцы на мгновение почувствовали липкую влагу. — Я?! Та самая девочка, которую били за каждую провинность! Которая молилась, чтобы не проснуться утром!

Слёзы хлынули градом — горячие, солёные, размывая ярость в жалком беспамятстве. Она стояла, дрожа всем телом, сжимая в одной руке ключи, в другой — собственные волосы. Я выжила. Я сильная. Но что со мной стало?

— Меня унижали! — кулаки с новой силой забарабанили в собственную грудь. — Говорили, что я ничтожество! И знаете, что вышло? Я! Сильная! Стойкая! Я пытаюсь уберечь вас! Я хочу, чтобы вы стали лучше! Чтобы мир вас не сломал!

Ноги подкосились, она рухнула на колени, кости глухо стукнулись о камень. В глазах потемнело от боли и невыносимого стыда. Ключи с оглушительным лязгом рассыпались по полу. Сквозь рыдания вырывалось: — Каждый мой урок — это шанс для вас! — крик перехватило, перешёл в хриплый шёпот. — Я хочу, чтобы вы вышли отсюда ЛЮДЬМИ... Я ведь для вас стараюсь… для вашего же блага…

Голос окончательно сорвался, превратившись в надорванный шёпот:

— Я не злобная… Я… я ДОБРАЯ! Вы слышите? ГРЕЛОД ДОБРАЯ! Вся моя боль, вся моя жизнь — ради вас!

Она билась в истерике на холодном камне, судороги выкручивали тело, губы, облитые слезами и слюной, шептали новое имя как заклинание. Слишком солёный вкус во рту смешался с привкусом меди от прикушенной щеки. Дети в оцепенении слушали, как эхом по коридору разносится — Грелод Добрая.

Рождённое в горле, полном слёз и ярости, оно повисло в воздухе. Не титул. Не имя. Насмешка. Приговор. И единственное, что осталось от её правды.

* * *

На следующий день воцарилась новая, леденящая тишина. Она была гуще прежней — тяжелее страха, сладковатой от проступающего отвращения. Доски скрипели под осторожными шагами, детские тени прятались в углах. Они увидели трещину в каменной стене, за которой не оказалось ничего, кроме пустоты. И эта хрупкость вселяла ужас куда больший, чем любая её уверенность.

Теперь, едва завидев тень Грелод, старшие шептали заученную фразу:

—Спасибо вам, Грелод Добрая, за науку.

Слова стали пустыми, ритуалом отведения беды. Они благодарили за побои, голод, ночи страха. И в этой рабской «благодарности» было больше презрения, чем в любом открытом бунте.

Слух разнёсся за стены приюта. Торговцы, моряки, стражники хихикали:

«Слышал?Старая карга сама себя теперь “Доброй” величает!»

Так к ней и прилипло это имя, въелось в кожу, как въедается в стены приюта запах сырости и отчаяния. Не просьба и не оправдание — а приговор, вынесенный её собственными устами и скреплённый молчаливым согласием мира. «Грелод Добрая». Отныне это был не титул, не насмешка — это была её единственная правда, вывернутая наизнанку. Правда, в которую она сама себя заточила.

Она всё чаще смотрелась в мутное зеркало и шептала, вглядываясь в заплаканные глаза своего отражения:

—Грелод Добрая… Грелод… добрая…

Словно пытаясь убедить хотя бы отражение — единственного, кто ещё не осмелился возразить.