Наследник Тишины (джен)

Последний пир года был тем редким событием, которое Тео терпел с почти философским спокойствием. Он видел в нём необходимый ритуал, предшествующий долгожданному возвращению в тишину родового поместья. Он сидел за столом Слизерина, наблюдая, как зал постепенно наполняется оживлёнными голосами и звоном посуды. На дубе гриффиндорцев царило странное, приглушённое оживление. Поттер, Уизли и Грейнджер сидели, окружённые ореолом таинственности, но без триумфа.

Тео равнодушно скользнул взглядом по их фигурам. Ему было всё равно, какие ещё приключения они пережили. Главное, что скоро наступит лето.

Когда Дамблдор поднялся для объявления итогов года, Тео мысленно уже перебирал книги в домашней библиотеке.

— Итак, по очкам факультетов! — разнёсся голос директора, и зал затих. — На четвёртом месте Гриффиндор, триста двенадцать очков.

Раздались сдержанные аплодисменты. Гриффиндорцы выглядели подавленными, но не удивлёнными.

— На третьем месте Когтевран, четыреста двадцать шесть очков. — На втором месте Пуффендуй, четыреста пятьдесят два очка.

Тео почувствовал лёгкое движение рядом с собой. Забини, обычно невозмутимый, приподнял бровь. Драко Малфой уже не скрывал самодовольной ухмылки, переглядываясь с Крэббом и Гойлом. Все всё поняли. Цифры складывались в единственно возможную комбинацию.

— И на первом месте, — Дамблдор сделал театральную паузу, и Тео почувствовал, как его начинает раздражать этот тон, — Слизерин, четыреста семьдесят два очка!

Зал взорвался. Но не общими аплодисментами. Со стола Слизерина поднялся оглушительный, триумфальный рёв. Драко вскочил на ноги, крича что-то и хлопая по спине своих приспешников. Даже сдержанный Забини позволил себе тонкую улыбку. Зелёные и серебряные ленты на их столах казались ярче, а тыквенный сок — слаще. На мгновение Тео почувствовал что-то вроде удовлетворения. Не радость, а просто подтверждение правильности порядка вещей. Они набрали больше очков. Они выиграли. Всё было логично и справедливо.

И тут Дамблдор поднял руку, и шум начал стихать.

— Однако, — произнёс он, и его голос притихшую радость Слизерина прорезал, как нож, — есть ещё кое-какие последние дела.

Тео замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он видел, как профессор Снейп, сидевший рядом, медленно, словно против воли, повернул голову к директору.

— Я бы хотел добавить несколько очков, — сказал Дамблдор, и его глаза весело блестели. — Во-первых, мисс Гермионе Грейнджер... за холодное применение логики перед лицом огня... пятьдесят очков.

По залу прокатился изумлённый гул. Тео почувствовал, как его собственное спокойствие дало трещину. Это было уже не просто поправление итогов. Это был их пересмотр.

— Во-вторых, мистеру Рону Уизли... за самую лучшую шахматную партию, какую Хогвартс видел за многие годы... пятьдесят очков.

Гул нарастал. Гриффиндорцы замерли в немом ожидании, их глаза горели. За столом Слизерина воцарилась мёртвая тишина. Ухмылка Драко сползла с его лица, сменяясь непониманием и растущей яростью.

— И, наконец, — Дамблдор смотрел прямо на Поттера, — мистеру Гарри Поттеру... за чистоту нервов и выдающуюся храбрость, я начисляю шестьдесят очков.

Наступила секунда полной тишины, пока мозг всех присутствующих пересчитывал цифры. А потом гриффиндорский стол взорвался. Рёв был оглушительным. Они не просто выиграли. Они вырвали победу из рук Слизерина в последнюю секунду.

— Я полагаю, — перекрывая шум, сказал Дамблдор, — что здесь требуется небольшая перемена декораций.

Он щёлкнул пальцами. И в тот же миг зелёные и серебряные драпировки Слизерина, их знамёна и гербы, бесстыдно вспыхнули алым и золотым. Над их головами взвился гриффиндорский лев.

Тео сидел, не двигаясь. Он не чувствовал ярости Малфоя, который что-то кричал, хватаяcь за скатерть. Он не разделял униженного молчания остальных. Он чувствовал лишь одно — леденящее, абсолютное презрение. Презрение к этому дешёвому фарсу, к этому попранию всех правил, к этому культу грубой силы и показной храбрости, который Дамблдор возвёл в ранг добродетели.

Он медленно поднялся. Его движение было настолько плавным и отстранённым, что его почти никто не заметил в хаосе ликующих гриффиндорцев и подавленных слизеринцев. Он не смотрел на празднующую толпу, не смотрел на побелевшие лица однокурсников.

Он просто развернулся и пошёл к выходу.

Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Он спускался в подземелья, и с каждым шагом его отстранённость кристаллизовалась во что-то твёрдое и незыблемое.

Мир, в котором правила можно было переписать в последнюю секунду ради троих первокурсников, был миром хаоса. А хаос был единственным, что Тео Нотт ненавидел по-настоящему.

Он вошёл в гостиную Слизерина, где царила гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями Пэнси Паркинсон. Никто не смотрел друг на друга.

Тео прошёл прямо в спальню, сел на кровать и уставился в стену. Он не чувствовал жалости к себе или к факультету. Он чувствовал лишь холодную, безразличную ясность.

Обе стороны — и Дамблдор с его лицемерным благородством, и его отец с его тупым фанатизмом — были двумя сторонами одной и той же безумной монеты.

А он, Теодор Нотт, не собирался быть разменной монетой в их игре.

Он был просто сторонним наблюдателем в чужом цирке. И сегодня он окончательно в этом убедился.