Восемнадцатилетний директор (джен)

Лежа поперек кровати, Гарри отчаянно старался сосредоточиться на чтении «Истории Хогвартса», не отвлекаясь ни на тиканье часов, ни на шелест бумаги. С последним было сложнее — на письменном столе зачарованное перо уже который раз подряд выводило стандартное приглашение на собрание, которое хогвартские совы должны были доставить не окончившим седьмой курс студентам; а в раскрытое окно врывались с небольшим интервалом приносимые совами конверты.

— Кричер, сколько их уже? — вяло спросил Поттер, скорее от скуки, нежели из любопытства.

Вынужденное членство в З.А.Д. (куда Гарри в свое время вступил исключительно из-за симпатии к Гермионе, а вовсе не ради горячего желания освобождать домовиков) не прошло даром — теперь он знал, что домовые эльфы особо чувствительны к проклятьям, а потому, понимая, что далеко не всем волшебникам может прийтись по душе его новое назначение, поставил Кричера проверять входящую почту на вредоносную магию.

— Тридцать восемь, сэр, — ответил эльф, но его слова тут же прервало новое влетевшее письмо. — Тридцать девять.

Спектр эмоций, испытываемый Поттером, колебался от ностальгии — воспоминаний о том самом дне, когда Дурсли были вынуждены оставить свой дом, сбегая от письменной атаки — до досады, ведь все это ему потом придется прочесть.

Итак, тридцать девять писем; неужели магическое сообщество так взволновала новость, что аж тридцать девять человек решились написать ему лично? Гарри надеялся, что львиная доля писем поступила от орденовцев и с добрыми пожеланиями. Например, Молли точно бы написала ему что-то длинное и эмоциональное, если бы ему не довелось сегодня оказаться в Норе лично (и едва не утонуть в ее объятиях).

А еще порадовался, что сообщил Гермионе и Рону заранее; Рон наверняка обиделся бы, узнай о жизни лучшего друга из новостей, а Гермиона... Она бы поспешила оправдать его действия загруженностью или растерянностью, но Гарри сам бы чувствовал себя паршиво. Идея что-то скрывать от Гермионы — пусть даже всего пару дней — казалась до крайности неправильной.

Тщетно попытавшись «проглотить» еще один абзац, Поттер сдался и захлопнул книгу, отложив до лучших времен. Сосредоточиться на чтении никак не получалось, поскольку голову терзали мысли о завтрашнем дне, который точно обещал быть непростым. На Шеклболта, который не счел нужным согласовать с ним информацию, пускаемую в радиоэфир, он все еще злился, но подумал, что в этом тоже есть польза: он сможет написать студентам от имени директора уже сегодня, не тратя время на долгие объяснения.

Впрочем, это не избавит его от насмешек и презрения со стороны слизеринцев. Гарри не обманывал себя: директором и героем он сможет стать в глазах первокурсников, а для того же Малфоя по-прежнему останется просто раздражающим Поттером, и никакая директорская мантия этого не изменит.

Зачарованное перо создало заготовки, но имена Гарри планировал вписать от руки. Недоставало только двух — Винсента, сгоревшего в Выручай-комнате, и Лаванды, пострадавшей во время Битвы настолько сильно, что приступить к подготовке и экзаменам с началом учебного года она бы точно не смогла. От навещавших его в Мунго Поттер знал еще некоторую информацию о бывших однокурсниках, например, о том, что Джастин Финч-Флетчли решил порвать с магическим миром и реализовывать себя в маггловском, а Терри Бут и Энтони Голдстейн перебрались в Штаты, но тем не менее написал всем; даже слизеринцам, которые с большой вероятностью проигнорируют его письма.

Вписывая имя Невилла, Гарри почему-то пожалел, что не сообщил ему заранее. Время для размышлений, в избытке появившееся в госпитале, помогло Поттеру осознать, насколько же плохо он разбирался в людях; всю школьную бытность они с Роном втихаря посмеивались над Лонгботтомом, считая его нескладным и неумелым, но именно он возглавил Сопротивление, он же поднял боевой дух защитников Хогвартса в тот момент, когда поникли все, даже те, на кого Поттер всегда возлагал особые надежды. Он ошибался в Невилле, других ребятах из ОД (которых раньше обделял вниманием), в Снейпе, возможно, даже в Роне, близком друге, который до сих пор не вышел на связь...

И только Гермиона оказалась той, в ком он ни разу не ошибся. Поттер не рискнул бы приписать выбор ее в качестве друга себе в заслуги; должно быть, это Мерлин (а может, и сам Господь Бог) послал ему Гермиону в помощники, понимая, что без нее Гарри не справится.

Поттера начало сильно клонить в сон. Еле дописав имена и оставив указания хогварстким домовикам, чтобы отнесли их в совятню и отправили адресатам, он повалился на кровать. Последнее, что он сделал — приманил заклинанием из кучи входящих письмо Флер. При открытии оно взорвалось фонтаном искр, которые трансформировались в лилии, да такие пахучие, что у Гарри защипало в носу — видимо, та пыталась во всей красе продемонстрировать свои навыки в чарах (и, надо сказать, Поттера впечатлить ей удалось). Бегло пробежавшись уже слипающимся взглядом по строчкам, он нашел те самые, где она дала согласие, и затем, улыбнувшись, провалился в сон.

* * *

Общий сбор был назначен в Кабаньей Голове (чему Аберфорт был совершенно не рад, но по старой памяти о содействии ОД позволил Поттеру на время занять основное помещение).

Гарри прибыл на четверть часа раньше, но трактир уже не пустовал. Почти сразу со скамьи поднялся Лонгботтом и заключил Поттера в объятия, как старого друга. И Гарри был искренне рад его видеть.

Не меньше его обрадовал и тот факт, что собравшиеся сидели за одним столом, не разделяясь по факультетам: рядом с Невиллом — Ханна, а справа от нее Сьюзан. Напротив Эрни и Майкл, а по углам стола Парвати и Падма. Ребята решили даже не обделять старину Аберфорта выручкой и заказали сливочное пиво с какой-то нехитрой закуской (и, кажется, чувствовали себя в этом не самом уютном заведении вполне комфортно, что наталкивало на мысль, что ОД уже не раз собирался здесь примерно таким же составом во время последнего тяжелого года).

Поттер обвел глазами помещение и заметил еще одного человека, не вхожего в ОД, а потому держащегося особняком — Дафну Гринграсс. Примкнула ли бы она к своим, то есть слизеринцам, если бы кто-либо еще из них соизволил прийти, или продолжила бы равнодушно стоять одна, Гарри не знал.

Тем временем Ханна и Сьюзан (которым, видимо, в Отряде была отведена роль информаторов) подтвердили Гарри то, о чем он и так догадывался — что Терри и Энтони подали документы в Ильверморни, где обучение длится не семь, а десять лет, а потому в сдаче ЖАБА не заинтересованы, а Джастин настолько разочарован в магическом мире, что сжигает все поступившие совиной почтой письма и настоятельно просит ему больше их не слать. Поттеру была понятна грусть, проступившая на лицах девушек, но и судить Джастина он не мог — как знать, быть может, тот и раньше сомневался в своей принадлежности к магическому миру, а клеймо «маггловского выродка» добило его окончательно. Хорошо, что Гермиона не сломалась. Ну и еще Гарри не знал про Дина...

Буквально в тот момент, как Поттер о нем подумал, Дин Томас появился в дверях, тем самым подтвердив, что избегать общества волшебников он не намерен. И сообщил новости о Симусе, который не сможет присутствовать из-за похорон родственника, но просил передать Гарри поздравления с новой должностью.

А сам Поттер тем временем делал мысленные пометки: связаться с Симусом и сообщить ему новости лично; не забывать и о Лаванде — да, она пострадала, но не выбыла из магического сообщества. Как только ее состояние нормализуется, Гарри навестит ее с тем же предложением, которое намеревается озвучить собравшимся сегодня: сдать экзамен после краткой подготовки или же наверстать учебный год полностью.

В трактир тем временем зашли Лайза Турпин и Мэнди Броклхерст, подруги с Рейвенкло, которые ни Поттера, ни ОД никогда не поддерживали, но и против не выступали (считая, что позиция, достойная их факультета — нейтралитет). Девушки демонстративно уселись за дальний стол, как бы давая понять, что они сами по себе.

— Гарри, кого мы ждем? — задал вопрос Дин, который, не желая отрываться от коллектива, вернулся с кружкой пива и опустился на скамью рядом с Падмой.

— Полагаю, что Рона с Гермионой, — ответил за Поттера Невилл.

— И тех, кто еще в пути, — добавил Гарри, сомневаясь в собственных же словах.

Должно быть, все, кто захотел прийти, уже на месте (кроме Гермионы — о ее пунктуальности Гарри знал не понаслышке, более того, не раз убеждался, что она предпочитает приходить заранее, а потому начинал не на шутку волноваться). Со Слизерина по-прежнему присутствовала только Гринграсс; быть может, Малфой, получив письмо, подговорил остальных не приходить, а на Дафну просто не нашел рычагов давления, подумал Поттер.

Они аппарировали без минуты три после полудня — Рон и Гермиона, и их появление собравшиеся встретили радостными возгласами. Теперь уже Гарри, подскочив, заключил друзей в объятья. Он соскучился. Да, на Уизли все еще злился — как из-за неотвеченного письма, так и за двусмысленные едкие реплики, которые тот отпускал, навещая его в Мунго, — но вычеркнуть Рона из своей жизни после всего, что они прошли вместе, все еще казалось неправильным. Словно отсечь и выбросить собственную ногу.

И еще сильнее он соскучился по Гермионе. Гарри не видел ее четыре дня (если не считать общения через камин) и подумал вдруг невпопад, что это непростительно много; что стоило после выписки на время бросить все, даже обещание, данное Макгонагалл, и аппарировать к ней в ее маленькую квартирку. Именно так ее Гермиона с любовью и называла, а еще неоднократно нежно и трепетно описывала Гарри при посещениях, как совершенствует дизайн, украшает в собственном вкусе и обживает свое новое жилище. Гарри ни разу там не был — Грейнджер сняла квартиру уже после того, как он попал в Мунго, — но любил представлять, как там пахнет книгами, травяным чаем, зельями — все же иногда Гермиона любила их варить по старинным рецептам чисто интереса ради, — кормом для Живоглота и жасмином; им пах ее любимый бальзам для волос, и этот запах всегда удивительным образом Гарри успокаивал.

Обнимая подругу, он снова ощутил тот самый запах жасмина, а затем, приободрившись, хотел начать собрание. Но внезапно рука Лайзы Турпин взметнулась вверх.

— А как так получилось, что студент, пропустивший последний год учебы, вдруг внезапно стал директором школы?

К таким провокационным вопросам Гарри был готов (правда, ожидал их от кого-то со Слизерина), а потому кратко, но не упуская значимых деталей, пересказал события, начиная с визита Макгонагалл, заканчивая разговором с портретом Дамблдора. Затем еще раз испытующе посмотрел на Турпин и ее подругу, затем на Гринграсс, думая, что она захочет что-то добавить (но у той, кажется, не было ни малейшего желания вмешиваться, а на лице застыла такая скука, словно ее заставили слушать двухчасовую лекцию профессора Бинса). Затем перевел взгляд на основную группу, сидящую за общим, возглавляемым Невиллом столом.

— А как же образование? — несмело спросил Майкл Корнер, с оглядкой на реакцию друзей; но никто не оборвал его, поскольку многих, вероятно, интересовал тот же вопрос, просто никто более не решился (или не посчитал нужным) высказаться.

— Буду наверстывать упущенное и сдавать вместе с вами.

Поттер пытался и голосом, и жестами, и интонацией дать понять, что не претендует ни на какое особое положение, поскольку был наслышан о том, какие мнения о нем бытуют и довольно быстро расходятся в обществе и в ОД в частности. Еще раз подчеркнул, что кресло директора для него — вынужденная мера и скорее испытание, чем мечта. Что на самом деле мечтает он о должности аврора — простого служащего, который если и пойдет вверх по карьерной лестнице, то собственными силами и навыками.

Ранее Гарри Поттеру никогда не доводилось думать о том, как общество отреагирует на его победу (в случае, если он действительно победит) — в суматохе войны на это просто не было времени. Зато в Мунго его появилось достаточно; а еще был радиоприемник около кровати, свежие газеты и друзья, ежедневно навещавшие и передававшие последние новости.

Половина магического общества — по большей части, далекая от войны и Битвы за Хогвартс — действительно бесспорно признавала его победителем и героем. Гарри порой даже смущался, слушая их речи — например, интервью с некой Гретой Ривердэйл (которая, как потом выяснилось, была одной из самых ревностных коллекционеров вкладышей от шоколадных лягушек), не просто просящей, а именно требовавшей, чтобы карточка с именем Гарри Поттера появилась в самое ближайшее время. Но далеко не все были единодушны в признании его заслуг...

Джинни, вхожая одновременно как в ОД, так и в ближний круг друзей и доверенных контактов Гарри, намеками и без имен, но все же поведала, что среди защитников Хогвартса все чаще раздается вопрос «а почему Поттер?». Не он страдал от круциатусов Кэрроу, не он томился в подвалах Малфой-менора. Не отбивал заклятья пожирателей в последней Битве, не вытаскивал из-под огня раненых, не хоронил погибших. Просто где-то бегал и искал крестражи (Гарри мог бы поспорить, что его путь отнюдь не был легким и не уступал по тяжести остальным, но у некоторых бойцов Сопротивления сложилось иное мнение).

Для ОД Поттер был не более чем символом, фамилией, воплотившей идею, за которую они сражались (быть может, даже меньше, ведь та же Джинни рассказывала ему, как предлагала переименовать Сопротивление в «Отряд Поттера», но нашлись несогласные); настоящим же лидером для них, вероятно, был Невилл. Но Шеклболт продолжал исподволь продвигать «поттеровскую победу», поскольку Министерству все еще нужен был этот символ, вокруг которого Кингсли намеревался сплотить испуганных и истерзанных войной волшебников, потому и принес Гарри, лежащему на больничной койке, высшую магическую награду «на блюдечке». Разумеется, Невилл, Джинни, Луна, да и практически все сражавшиеся не остались без наград, но ордена Мерлина первой степени получили лишь Золотое Трио.

Гарри понимал, почему в рядах бывших участников ОД могло зреть недовольство. Понимал также, почему в их глазах сейчас не видит участия (кроме, пожалуй, Лонгботтома, который, как ни странно, более всех был к нему расположен). Однако никто так не возразил. Его директорство просто приняли, как неизбежный факт.

Выдохнув и поборов минутную слабость, Гарри продолжил. На это собрание (в отличие от переговоров с Шеклболтом) он не пригласил Макгонагалл вполне осознанно, чтобы студенты могли смело озвучить свой выбор, не ощущая давления ее авторитета.

— Вы можете пройти подготовку и сдать ЖАБА в конце первого семестра, — перечислял варианты Поттер, — остаться на дополнительный год и пройти программу седьмого курса от начала и до конца, или же вообще отказаться от экзамена и диплома.

К радости Гарри, последний вариант из присутствующих не выбрал никто (те, кто мог бы выбрать, скорее всего, просто не пришли). Затем поднял руку Дин.

— Я бы хотел остаться на седьмой курс. Все-таки программу целого года, который я пропустил, сложно будет нагнать за семестр.

Поттер понимающе кивнул. Пусть по ЗОТИ, превратившейся при Кэрроу из школьной дисциплины в пытку, должных знаний в прошедшем году не получил никто, но Макгонагалл и Флитвик по-прежнему преподавали (и преподавали качественно), а потому по Трансфигурации и Заклинаниям — дисциплинам, включаемым почти в любые ЖАБА, вне зависимости от будущей специализации — обучавшиеся студенты все же имели преимущество перед Дином, а также Золотым Трио. Им с Роном придется нелегко, понимал Гарри, а Гермиона... он был уверен, что даже с учетом пропуска целого года обучения она сдаст ЖАБА лучше всех здесь собравшихся.

Дальше были лишь пару организационных вопросов от тех, кто уже устроился на подработку и волновался, сможет ли совмещать работу с подготовкой к экзаменам. Затем Поттер заклинанием отправил каждому листок, где студенты должны были перечислить дисциплины, по которым планировали пройти аттестацию.

Большинство указывало предметы без долгих раздумий, поскольку давно определились с профессией. Проходя мимо Ханны, Гарри заметил в ее листке Травологию и Зельеварение — обычно в сочетании эти дисциплины сдавали для поступления на курсы целителей. У сидящей рядом Сьюзан основным предметом была указана История магии, что чаще всего требовалось для права и делопроизводства (учитывая, кем была ее тетя, весьма ожидаемо, подумал Поттер). Были и более экзотичные сочетания, по которым Гарри не мог сразу назвать будущую профессию — Парвати указала Прорицания и Астрономию, Макмиллан — Маггловедение и Руны.

Подойдя к Рону и Гермионе, Гарри невольно улыбнулся, заметив, что листок подруги исписан больше всех других — не изменяя себе, Грейнджер указала все преподаваемые в Хогвартсе предметы, кроме возненавидимого ею еще со времен третьего курса Прорицания и Маггловедения. А перечень предметов у Рона один в один повторял поттеровский — те дисциплины, что требовались для поступления в академию авроров.

— По-моему, ты все усложняешь, — вполголоса проговорил Уизли; Гарри в недоумении вскинул брови, и тот продолжил. — Ладно Гермиона, она просто любит учиться. Но тебе зачем? Или думаешь, что героя всея Британии не приняли бы в Аврорат без дурацких ЖАБА?

Гермиона подняла на него красноречивый тяжелый взгляд, и Рон сконфуженно замолчал. Но его слов хватило, чтобы Гарри вновь почувствовал себя скверно. Поттер мог принять (и простить), что кто-то из ОД едко отзывался о его статусе и военных заслугах, но от него, друга, которого Гарри долгие годы считал лучшим, слышать подобные комментарии было вдвойне болезненно. Поттер знал, что из-за этого Гермиона ругалась с Роном; однажды она аппарировала к нему в палату, рассерженная и тяжело дышащая, и выпалила: «Он съехал». В тот момент Гарри показалось, что его опустили в теплую ванну и напоили зельем Феликс Фелицис одновременно; настолько оказалась приятной мысль, что в той самой маленькой квартирке, где пахнет чаем, жасмином, книгами и Гермионой, Рон больше не живет. Тогда Поттер врал самому себе, что причина в его обиде на Уизли, но что-то внутри неумолимо подсказывало, что дело совсем не в этом.

А еще Гарри внезапно догадался, почему пунктуальная Гермиона, привыкшая приходить заранее, едва не опоздала: она искала Рона. Он не хотел приходить. Очевидно, если бы не страх перед суровым взглядом (и выговором) от Грейнджер, Уизли бы вообще не захотел сдавать ЖАБА. Зачем кавалеру ордена Мерлина первой степени диплом? Он ведь, в конце концов, не любит просто учиться, как Гермиона, и не устал от зависти и злостных суждений в свой адрес, как Гарри.

Заполненные листки магией собирались в стопку, Поттер объявил о завершении собрания, достав из кармана три зачарованных монеты. У ОД такие уже были, а потому Гарри решил раздать похожие остальным, а потом использовать их как способ связи, через который сможет сообщать даты проведения занятий (чтобы не тратить бумагу и понапрасну не гонять сов).

Подойдя к Дафне с монетой, он все же не удержался и спросил:

— Ты поддерживаешь связь с кем-то с факультета?

Гарри сам не знал, как объяснить себе этот порыв; ранее он мысленно решил, что не будет тревожить тех, кто получил письма, но не пожелал ответить. Их воля — не хотят получать диплом, пусть не получают. Но в последний момент что-то все же взяло над ним верх — возможно, те мысли, что посещали его в больнице, когда Гарри был почти готов переступить прошлое и взглянуть на слизеринцев с новой стороны, непредвзято. Возможно, поддержало это решение и единение членов ОД, которые, казалось, более не вспоминали о факультетах и соперничестве, а ощущали себя единым целым. На секунду Поттер подумал, как было бы здорово, если бы не три, а все четыре факультета слились в общую команду.

Гринграсс промолчала, возможно, подумав, что он пытается влезть в ее личную жизнь; а потому Гарри попробовал еще раз, по-другому:

— Я отправил письма всем студентам, но никто со Слизерина, кроме тебя, не пришел. Ты случайно не знаешь, почему?

— Поттер... или теперь тебя следует называть профессор Поттер? — ее голос звучал ровно, а вот в глазах читалось ехидство. — Вы разве не читаете газеты?

— Достаточно просто Поттер, — коротко и спокойно ответил Гарри, не ведясь на провокацию. — Читаю каждый выпуск Пророка от корки до корки. Почему спрашиваешь?

— Тогда почему не знаешь, что они под следствием?

— Этого не было в газетах, — прошептал Гарри, напряженно сглотнув.

Он не мог пропустить. В Сент-Мунго кроме газет и радио вариантов досуга в принципе не было, да и три последних дня, несмотря на творящийся вокруг хаос, Гарри находил время на газеты, не желая упустить ничего важного.

— Вот как? Понятно, — вяло выдала Гринграсс, а затем дополнила. — Я даже не открываю Пророк.

Вот что за противный характер, разозлился Гарри! Сама не читает, а его уже обвинила в том, что он пропустил информацию. Но, понимая, что для раздражения сейчас не время, отчаянно уцепился за возможность хоть что-то разузнать:

— Почему под следствием? Что тебе известно, Дафна? Прошу, расскажи все, что знаешь, и я попытаюсь помочь!

— Я мало знаю, — Гринграсс говорила неохотно, словно делая одолжение, — Кэрроу велели применять Непростительные. Видимо, они применяли.

— Но разве амнистия, выданная Министерством тем, кто поддерживал режим Пожирателей не по своей воле, не распространяется и на студентов?! То, что применение Непростительных совершалось под принуждением и отказ карался наказанием, общеизвестный факт.

— Откуда мне знать, Поттер? — фыркнула Дафна в ответ на его возмущения. — Если у тебя все, то я пойду.

— Последний вопрос — почему ты не с ними? Ты ни разу не применила запрещенное заклинание?

Гринграсс усмехнулась.

— Меня и сестры не было в Хогвартсе в прошлый год. Отец отвалил кругленькую сумму, чтобы колдомедики «внезапно обнаружили» у нас редкое, противное и очень заразное заболевание, требующее длительного лечения в Сент-Мунго.

Что ж, теперь Поттер понимал, почему Кингсли охарактеризовал старшего Гринграсса как хитрую и скользкую личность. Впрочем, в данной ситуации его решение было наилучшим (и Гарри даже удивился, как оно не пришло в голову никому, кроме Гринграссов и Уизли).

— Спасибо, Дафна. Я постараюсь помочь.

Но та аппарировала, не попрощавшись. Аппарировали или разошлись почти все, кроме Гермионы, Рона, Невилла, Ханны (сидящей к Лонгботтому слишком уж близко) и Сьюзан, явно боящейся упустить последние новости.

— Ребята, вы что-нибудь знаете о слизеринцах?

Гарри все еще был взбудоражен; едва ли Дафна лгала (какой ей прок?), да и столь единодушное пренебрежение его письмами теперь казалось Поттеру доказательством ее слов. Почему в Пророке об арестах студентов не было ни слова, почему даже дракклов Шеклболт промолчал, когда Гарри нанес ему визит?!

— Знаю только, что сегодня без них было лучше, — тут же заявила Боунс.

Поттер прикусил губу, осознав, что только что задал вопрос тем, кого, вероятно, эти студенты мучили Круциатусом (не по своей воле, но все же).

— Гарри, Мерлина ради, не делай глупостей, — вторя ей, взмолился Рон. — Если ты сейчас включишь синдром спасателя и побежишь к министру, который тебя, конечно, выслушает, ведь ты у нас герой...

— Рональд! — перебила его Гермиона. — Прекрати себя так вести.

— Что на сей раз не так, Герм? Или скажешь, что наш Гарри никогда не рвался никого спасать? Даже ублюдков вроде Малфоя, которых мог бы и не вытаскивать из Выручай-комнаты? А теперь собрался спасать тех, по кому Азкабан плачет? Кто отслеживал, ловил и пытал нас?

— Не примазывайся, Уизли, тебя с нами не было, — фыркнула Ханна, не оценив его пыл. — Даже Джинни толком ничего про тебя сказать не могла — с Поттером ли ты или где отдельно...

— Успокойтесь, пожалуйста. Я никого еще не бросился спасать — не раньше, чем разберусь в ситуации. Более того, если кто-то заключен под следствие, не я вправе решать его судьбу, а Визенгамот. Но я не буду лгать вам, — в первую очередь он смотрел на Невилла, Ханну и Сьюзан, тех, кто действительно мог пострадать от рук задержанных слизеринцев. — Я хочу, чтобы каждый, не взирая на факультетскую принадлежность и прошлые поступки, имел право на второй шанс. Окончить Хогвартс, пройти аттестацию, приступить к работе и трудиться на благо общества.

— Трудно давать второй шанс тем, кто причинял боль тебе и твоим близким, — возразил Невилл. — Ты бы смог подарить второй шанс Волдеморту?

— Ему — нет, — честно признался Гарри. — Ни ему, ни Беллатрикс, никому, кто творил зло по собственному выбору и желанию. Но я уже дал шанс Драко, хоть тот знатно портил мне жизнь все школьные годы. Потому что он не безнадежен. Потому что общество сейчас больно, и от нас зависит, каким оно станет в будущем — таким же больным, раздираемым застарелой враждой и обидами, или более здоровым, где былые раны уже не будут болеть, а останутся лишь в виде еле заметных шрамов...

— Тебя надо было не директором ставить, а драккловым проповедником, — огрызнулся Рон. — Знаешь, в чем проблема? В том, что прощая врагов, ты забываешь друзей. Не ты ли обещал встречу и гулянку по поводу выписки? Сыграть с нами в квиддич. Выпить пива — и не в этой дыре, а на Гриммо, в приватной обстановке. Посетить могилы павших, в конце концов... Но ты же теперь снова в свете прожекторов — аж целый директор в неполные восемнадцать, про нас, простых смертных, забыл, у тебя собрания, планы, еще и этих спасать рвешься, чтобы все увидели, какой ты хороший директор...

— Тебе не в чем меня упрекнуть, — ответил Гарри, сам поражаясь, насколько спокойно и даже отстраненно зазвучал его голос. — Я обещал твоей маме навестить ее и Джорджа, я сделал это. Едва прибыв в Хогсмид после Мунго, я посетил кладбище и возложил венки, почтив память погибших. Я не утаил от вас с Гермионой новость — написал тебе и ей раньше, чем кому-либо. Друзья всегда были и остаются для меня в приоритете. Жаль, что не для тебя — ведь на мое письмо ты так и не ответил.

Гнев ушел, уступив место тихой горечи. Мотивы Роны теперь были видны как на ладони — не за чувства членов ОД он переживал, потерпевших от слизеринцев; не смог смириться с тем, что Гарри опять оказался в центре внимания; уже в который раз. Поттер не назвал бы Рональда безнадежным — тот, несмотря ни на что, был сильным магом и, несомненно, смог бы принести пользу обществу в роли аврора, но полагаться на него лично Гарри больше не мог. Не хотел всю жизнь извиняться за то, что занял позицию выше — зачастую даже не сознательно, не по собственной воле, а по злой иронии судьбы.

Уизли сверлил его взглядом еще около пяти секунд, а потом молча аппарировал. Гарри тяжело опустился на стул. Если бы свидетелем их конфликта была только Гермиона, было бы проще. А завтра о размолвке Золотого Трио будет знать вся магическая Британия. Наверное.

— Бармен, принеси всем пива за мой счет, — крикнул Поттер.

Послевкусие после такого разговора определенно надо было заесть, а лучше запить.

— Уж не решил ли ты с тоски упиться, директор? — усмехнулась Ханна, а затем неожиданно продолжила. — Брось, это же Рон. Он вернется, как и тогда, во время Турнира.

— Откуда ты знаешь? — с недоумением переспросил Гарри.

Если бы что-то подобное высказала Гермиона, он бы понял. Но Аббот?

— За вашим Трио весь Хогвартс наблюдал, — внезапно вклинилась в разговор Сьюзан. — Или ты не в курсе?

Поттер горько усмехнулся. Он, быть может, и знал, или хотя бы догадывался, что за ним наблюдают, но сам мыслил и видел до смешного узко. В его личном мире был Дамблдор, которому принято было верить, Рон и Гермиона, которых принято было любить, Малфой и Снейп, которых принято было ненавидеть. Все.

Должно быть, те же хаффлпаффцы или рейвенкловцы не раз думали что-то вроде «Гарри Поттер не видит дальше собственного носа»; и были правы. И вот теперь, когда не только битвы, но и обиды остались позади, он как никогда захотел прозреть. Перестать делить мир на черное и белое (в его случае на красное и зеленое), не потерять друзей, не нажить врагов, не перепутать врага и друга.

— Невилл, — тихо обратился он к доселе молчащему Лонгботтому, — как ты считаешь, Рон прав?

— Отчасти, — после раздумий выдал Невилл. — А отчасти ты. Мы, по сути, никогда не жили нормальной жизнью. Я бы хотел попробовать.

— Я видел в твоем листке Травологию, но одну, без Зелий. Значит, в целители ты не хочешь. Планируешь заниматься исключительно растениями?

— Пожалуй. Я люблю их. В отличие от обычной травы, колдовские растения капризны, но забота, внимание и бережное отношение творят чудеса.

— А что скажешь, если я предложу тебе должность профессора Травологии? С детьми, наверное, так же — немного заботы, немного внимания. Может, именно бережное отношение поможет заложить фундамент здорового общества и нормальной жизни, как думаешь?..