Гравити Фолз: Архивы Невозможного. Том I: Теневая Сторона Лета (гет)

Блок I: Рождение и Смерть

Ванная комната Стэна Пайнса не была местом для очищения. Это была камера декомпрессии. Исповедальня для атеиста, где единственным божеством, принимающим покаяние, была покрытая ржавчиной сантехника.

Лампочка под потолком, голая, лишенная плафона, висела на скрученном проводе, как повешенный на виселице. Она не просто светила — она билась в агонии. Бззз-т. Щелк. Бззз-т. Электрический зуд, похожий на звук перемалывания сухих мух, въедался в мозг, задавая ритм этому утру. Свет был желтушным, болезненным; он не разгонял тени, а делал их гуще, грязнее, забивая их в углы, где кафельная плитка давно отслоилась, обнажив гнилое дерево каркаса.

Воздух здесь стоял плотный, как войлок. Он пах дешевым ментоловым кремом для бритья, застарелой сыростью, въевшейся в затирку швов, и тем специфическим, кисловатым запахом одинокого старого мужчины, который давно перестал пытаться впечатлить кого-либо, кроме налогового инспектора.

Стэнли Пайнс стоял перед зеркалом, уперевшись тяжелыми, мозолистыми руками в края раковины.

Фарфор под его ладонями был холодным и скользким от мыльного налета, который он забыл смыть вчера. Или позавчера. Время в этой ванной текло иначе — оно капало из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Китайская пытка водой для того, кто пытается не думать о прошлом.

Он поднял голову.

Из амальгамы, пошедшей черными пятнами по краям, на него смотрел незнакомец.

Это был не Мистер Загадка. На нем не было фески. Не было костюма с подплечниками, делающими его шире и внушительнее. Не было той фальшивой, приклеенной улыбки, которой он встречал автобусы с туристами.

На него смотрел старик.

Кожа на его лице обвисла, собравшись в глубокие складки у подбородка, напоминающие кожуру шарпея. Мешки под глазами были такими темными и тяжелыми, словно он таскал в них камни с каменоломни. Щетина, пробившаяся за ночь, была серой, жесткой, как проволока на тюремном заборе. В этом безжалостном, мигающем свете каждая морщина казалась каньоном, на дне которого скопилась пыль десятилетий лжи.

— Ну и рожа, — прохрипел Стэн.

Его голос, еще не смазанный утренним кофе, звучал как скрежет гравия в бетономешалке. Звук ударился о кафель и вернулся к нему, плоский и одинокий.

Он открыл кран. Трубы в стенах застонали, задрожали, словно дом сопротивлялся попытке выдать воду, но затем из гусака вырвалась ржавая, бурая струя, которая через секунду сменилась ледяной прозрачностью.

Стэн плеснул воду в лицо. Холод обжег кожу, заставив сердце пропустить удар. Это было необходимо. Маленький шок, чтобы запустить систему. Чтобы напомнить этому мешку с костями, что он все еще жив.

Он взял помазок — старый, с облезшим ворсом, похожий на дохлую крысу на палочке, — и начал взбивать пену в щербатой кружке.

— Так, соберись, Стэнфорд... тьфу ты, Стэнли, — пробормотал он, глядя, как белая пена растет, поглощая металл. Оговорка резанула по ушам, но он привычно затолкал её поглубже, туда, где хранились все остальные фантомные боли.

Он нанес пену на лицо. Белая маска скрыла морщины, скрыла усталость, превратив его в карикатурного Санта-Клауса, который потерял оленей и запил в дешевом мотеле.

Теперь самое сложное.

Он взял бритву. Это был не безопасный пластиковый станок. Это была опасная бритва с костяной ручкой, вещь из другой эпохи, когда мужчины брились сталью и не боялись крови. Лезвие тускло блеснуло в свете умирающей лампочки.

Стэн поднес лезвие к щеке. Рука дрогнула.

Едва заметно. Микроскопический тремор. Но в зеркале он увидел это отчетливо.

— Стареешь, — сказал он своему отражению.

— Руки трясутся, как у девицы на первом свидании. А ну стоять смирно!

Он натянул кожу на щеке свободной рукой и провел лезвием вниз.

Шр-р-р-рк.

Звук срезаемой щетины был громким, сухим, похожим на звук разрываемой бумаги. На белой пене осталась дорожка чистой, розовой, уязвимой кожи.

— Добро пожаловать в Хижину Чудес, дамы и господа! — вдруг громко произнес он, глядя прямо в глаза своему отражению.

Его лицо мгновенно изменилось. Мышцы натянулись, глаза расширились, губы растянулись в профессиональном оскале. Это была мгновенная трансформация, пугающая своей скоростью. Секунду назад здесь стоял разваливающийся старик, а теперь — хищник, готовый продать вам воздух в банке.

— Только сегодня! Узрите Невероятного Человека-Черепаху! — он сделал пасс бритвой, едва не отрезав себе мочку уха.

— Не толпитесь! Денег хватит на всех... то есть, места хватит на всех! Ха!

Он подмигнул отражению.

Отражение подмигнуло в ответ.

Но в этом подмигивании не было веселья. В зеркале, в глубине зрачков того, другого Стэна, застыла тоска. Черная, бездонная тоска человека, который заперт в клетке собственного изобретения.

Лампочка мигнула, погрузив ванную в темноту на долю секунды.

В этой темноте Стэну показалось, что отражение не исчезло. Что оно осталось стоять там, за стеклом, пока он сам был во тьме. Что тот, другой, в зеркале — это не он. Это его брат. Или призрак того, кем он мог бы стать, если бы не та ночь, не тот сломанный проект, не та выжженная дыра в его душе.

Свет вернулся с гудением.

Стэн выдохнул, и облачко пара вырвалось из его рта. В ванной было холодно.

— Ты все еще хорош, старый черт, — прошептал он, возвращаясь к бритью. Но теперь его голос дрожал, лишенный той сценической силы.

— Все еще можешь впарить снег эскимосам.

Он провел лезвием по подбородку. Одно неверное движение.

Цап.

Острая боль ужалила кожу.

Стэн зашипел, отдергивая руку. На подбородке, проступая сквозь остатки пены, набухала капля крови. Яркая, красная, абсолютно реальная. Она медленно поползла вниз, оставляя алый след на белом, как трещина на фарфоровой кукле.

Он смотрел на эту каплю, завороженный.

Кровь. Доказательство жизни. Доказательство того, что под слоями лжи, под дешевыми костюмами и гримом все еще есть живая плоть, которая может болеть и кровоточить.

Он смыл пену водой. Вода в раковине окрасилась в розовый и с хлюпаньем ушла в слив, унося с собой маску Санта-Клауса, оставляя только лицо.

Стэн вытерся жестким, застиранным полотенцем, которое пахло сыростью. Он прижал кусочек туалетной бумаги к порезу. Бумага мгновенно пропиталась красным.

— Красавец, — буркнул он, разглядывая себя.

— Жених. Хоть сейчас под венец. Или в гроб.

Он отвернулся от зеркала. Ему было физически больно смотреть на себя дольше пяти минут.

Зеркало было жестоким. Оно не принимало фальшивых купюр. Оно показывало правду: он был один. В этом огромном, скрипучем доме, полном чучел и секретов, он был самым одиноким существом. Дети... Диппер и Мэйбл... они были светом, да. Но они были временными. Они уедут. А он останется. Наедине с этим отражением.

Стэн потянулся к полке и взял феску.

Это был последний штрих. Коронация короля мусорной кучи.

Он надел головной убор, поправил кисточку. Ссутуленные плечи распрямились. Взгляд стал жестче. Старик Стэнли исчез, запертый где-то глубоко внутри, в подвале сознания. На сцену вышел Мистер Загадка.

— Ладно, — сказал он пустой комнате.

— Пора делать деньги.

Он потянулся к дверной ручке, но замер.

Из-за двери, из глубины коридора, донесся звук.

Смех.

Это был смех Мэйбл. Звонкий, безумный, полный жизни. И какой-то странный звук...

шлепающий? Как будто кто-то лепит котлеты из грязи.

— Что эта бестия опять удумала? — проворчал Стэн, но в его голосе проскользнула теплота. Единственная настоящая эмоция за все утро.

Он открыл дверь, выпуская пар и запах ментола в коридор, и шагнул из своего одиночества в хаос, который он называл семьей. Лампочка в ванной мигнула в последний раз и, наконец, перегорела, погрузив зеркало и отражение, которое в нем осталось, в окончательную тьму.

Гараж Хижины Чудес больше не был местом для хранения хлама и парковки гольф-кара. Он трансформировался. Он стал утробой.

Воздух здесь сгустился до состояния горячего желе. Он не циркулировал, а висел тяжелыми, слоистыми пластами, пропитанными запахом, от которого к горлу подкатывал липкий ком. Это был не запах бензина или старых шин. Это был запах плавления. Сладковатый, церковный аромат парафина, смешанный с чем-то животным, нутряным — запахом топленого сала и перегретого человеческого волоса. Казалось, что в центре комнаты, в огромном котле, варят не свечи, а суп из чьих-то забытых грехов.

В центре этого термического ада, под светом галогеновой лампы, которая гудела, как растревоженный улей, трудилась Мэйбл Пайнс.

Она была неузнаваема.

Её любимый свитер — на этот раз ярко-бирюзовый, с вышитой ламой — был закатан до локтей, обнажая руки, покрытые слоем застывающего воска. Бледные чешуйки парафина покрывали её кожу, словно псориаз или грибковая инфекция, превращая руки двенадцатилетней девочки в конечности древней статуи. Волосы, обычно лежащие мягкой волной, спутались и прилипли к мокрому лбу. В них застряли кусочки глины и восковая стружка.

Она не играла. Она творила. И в этом творчестве было что-то пугающе первобытное, граничащее с одержимостью безумного хирурга.

— Еще немного... вот здесь... — шептала она. Её губы были сухими, потрескавшимися от жары.

— Морщинка. Мне нужна эта морщинка. Та, что появляется, когда он врет про налоги.

Её пальцы, сильные и точные, вдавились в податливую, теплую массу.

Перед ней, на вращающемся табурете, возвышалась Голова.

Это был не просто кусок воска. Это была анатомическая карта прожитой жизни. Мэйбл не лепила идеализированный портрет. О нет. Она лепила правду, которую увидела своим беспощадным детским взглядом.

Воск, который она использовала, был не мертвенно-белым. Она смешала его с красками, добившись того самого нездорового, серовато-розового оттенка, который бывает у стариков, проводящих слишком много времени в помещении без окон. Она вылепила поры. Тысячи крошечных пор, сделанных иголкой. Она вылепила мешки под глазами — тяжелые, обвисшие, полные усталости. Она вылепила даже крошечный шрам на подбородке, тот самый, который Стэн поставил себе сегодня утром.

Это было гениально. И это было отвратительно.

Мэйбл потянулась к столу, заваленному инструментами, которые больше подошли бы патологоанатому, чем скульптору: скальпели, стоматологические зонды, лопатки. Но её рука прошла мимо них и схватила пластиковый пакет с застежкой zip-lock.

Внутри лежал серый пух.

Это были волосы. Настоящие. Человеческие.

Она собирала их три дня. Вытаскивала из слива в ванной, снимала с воротников пиджаков Стэна, выковыривала из его расчески, пока он спал перед телевизором. Это был генетический мусор, мертвые клетки, которые она собиралась воскресить.

Мэйбл открыла пакет. Запах старого шампуня и пыли вырвался наружу.

Она взяла тонкую иглу, подцепила пучок седых волос и с хирургической точностью воткнула его в восковой череп.

Чпок.

Тихий, влажный звук прокола.

— Ты будешь красивым, — промурлыкала она, вгоняя волосы в «кожу» один за другим.

— Ты будешь самым красивым дядей Стэном. Лучше, чем настоящий. Настоящий стареет, а ты — нет. Ты будешь вечным.

Она работала в трансе. Жара в гараже плавила реальность, заставляя контуры предметов дрожать. Тени в углах вытягивались, наблюдая за рождением голема.

Внезапно дверь гаража скрипнула.

Полоса дневного света, яркого, чистого, летнего, разрезала полумрак мастерской, как нож разрезает гнойник. Пылинки, танцующие в луче, вспыхнули золотом.

На пороге стоял Диппер.

Он замер, одной ногой на улице, другой — в гараже. Его нос дернулся, уловив запах.

— Фу... — выдохнул он, прикрывая лицо рукой.

— Мэйбл? Ты что, жаришь карандаши? Здесь воняет как... как в свечном заводе, который взорвался.

Он шагнул внутрь, и дверь за ним захлопнулась, снова погружая помещение в душный сумрак. Глаза Диппера привыкали к темноте.

— Не мешай, Диппер! — рявкнула Мэйбл, не оборачиваясь. Её голос был напряженным, вибрирующим.

— Я на стадии имплантации фолликулов! Это тонкая работа! Одно неверное движение, и у него будет залысина не с той стороны!

Диппер подошел ближе, стараясь не наступать на капли застывшего воска, усеявшие бетонный пол, как кровь инопланетянина.

— Имплантации чего? — переспросил он.

И тут он увидел Это.

Голова Стэна смотрела на него.

Она была насажена на металлический штырь, торчащий из бесформенного туловища, пока еще скрытого под грязной простыней. Но лицо...

Диппер почувствовал, как волосы на его собственных руках встали дыбом.

Это было не похоже на куклу. Это выглядело так, словно Мэйбл отрезала голову настоящему Стэну, забальзамировала её и поставила на подставку. Кожа блестела от «пота» (тонкий слой масла, который нанесла сестра). Глаза...

— Где ты взяла глаза? — прошептал Диппер. Его голос сел.

— Заказала по интернету! — радостно сообщила Мэйбл, втыкая очередной пучок волос в ухо фигуры.

— «Глазные протезы для ветеранов и кукольников». Дорогие, зараза, пришлось разбить копилку, но посмотри на этот блеск! Они даже отражают свет!

Она повернула голову фигуры к брату.

Стеклянные глаза, с желтоватыми белками и лопнувшими капиллярами (Мэйбл дорисовала их тонкой кистью), сфокусировались на Диппере. Взгляд был пустым, но в то же время осмысленным. Осуждающим.

— И... зубы? — Диппер сделал шаг назад, наткнувшись бедром на верстак.

Мэйбл хихикнула. Это был нервный, утомленный смешок.

Она взяла со стола стакан с водой, в котором плавало нечто желтое и костяное.

— Старый протез дяди Стэна! — объявила она, выуживая челюсть из воды. С нее капала слюна... нет, просто вода, но выглядело это тошнотворно.

— Он купил новый в прошлом году, а этот хотел выкинуть. Я спасла его! Это же аутентичность, Диппер! Настоящий прикус!

Она с силой вдавила протез в размягченный воск рта фигуры.

Хруст.

Звук был таким, словно она сломала кому-то челюсть. Воск податливо обхватил искусственные десны. Рот фигуры теперь был приоткрыт в вечном, немом крике или, может быть, в начале какой-то несмешной шутки.

— Это... это больно, Мэйбл, — сказал Диппер. Ему стало физически нехорошо.

— Это выглядит... неправильно. Слишком реально.

— Это искусство! — парировала Мэйбл, вытирая потный лоб тыльной стороной ладони, размазывая воск по лицу. Теперь она сама была похожа на безумного клоуна.

— Стэн чувствует себя одиноким. Я слышала, как он говорил с зеркалом. Я делаю ему друга. Того, кто всегда будет слушать. Того, кто никогда не уйдет.

Она погладила восковую щеку фигуры. Жест был нежным, материнским, и от этого становилось еще страшнее.

— Он готов, — прошептал она.

— Почти готов. Осталось только тело.

Диппер посмотрел в угол гаража.

Там, в самой густой тени, куда едва доставал свет лампы, стояло кресло. В кресле сидело

Оно.

Туловище фигуры было накрыто старой, пожелтевшей простыней, на которой когда-то спали туристы. Ткань облепляла формы. Широкие плечи. Живот. Руки, лежащие на подлокотниках.

В гараже было жарко. Воздух дрожал над полом, создавая марево, оптическую иллюзию.

Диппер уставился на фигуру под простыней.

Ему показалось... нет, он был уверен.

Ткань на груди фигуры шевельнулась.

Она приподнялась и опала. Медленно. Ритмично.

Вдох. Выдох.

— Мэйбл, — Диппер схватил сестру за плечо. Его пальцы впились в её свитер.

— Оно... оно дышит.

— Что? — Мэйбл отмахнулась, занятая полировкой воскового носа.

— Не говори глупостей. Это просто воск, проволока и старые колготки, набитые газетами.

— Нет, посмотри! — Диппер указал дрожащим пальцем.

Они оба посмотрели в угол.

Фигура сидела неподвижно. Простыня свисала тяжелыми складками. Никакого движения. Только пылинки кружились в луче света, падающем на скрытое лицо.

— Тебе перегрело голову, Дип-доп, — фыркнула Мэйбл.

— Тут жарко, как в подмышке у гнома. Иди, принеси мне лимонада. И не смотри на него так. Ты смущаешь Воскового Стэна. Он стеснительный.

Она повернулась обратно к своему творению, снова погружаясь в работу.

Диппер постоял еще секунду, не сводя глаз с фигуры в углу.

Его рациональный мозг говорил: «Это тепловая конвекция. Горячий воздух поднимается вверх, шевелит ткань».

Но его инстинкт, тот самый, что спас его от гномов и Живогрыза, кричал другое. Он кричал на языке первобытного ужаса.

Зловещая долина. Место, где копия становится настолько похожей на оригинал, что мозг перестает воспринимать её как объект и начинает видеть в ней угрозу. Хищника, который надел маску человека.

Фигура под простыней не двигалась. Но Диппер чувствовал её присутствие. Тяжелое, плотное, молчаливое.

Оно сидело там, в темноте, и ждало, когда с него снимут покров. Ждало, чтобы открыть свои стеклянные глаза и посмотреть на мир, который его создал.

Диппер попятился к двери.

— Я... я принесу лимонад, — пробормотал он.

Он выскочил из гаража на свежий воздух, захлопнув дверь так быстро, словно за ним гнались демоны.

Внутри гаража Мэйбл Пайнс продолжала лепить.

— Вот так, — шептала она, вставляя последний волос в бровь.

— Идеально.

В углу, под грязной простыней, в спертом, горячем воздухе, восковой палец, лежащий на подлокотнике кресла, едва заметно дернулся. Или это просто остывал воск, давая усадку?

В тишине мастерской раздался тихий, сухой щелчок. Как звук сустава, встающего на место.

Мэйбл не услышала. Она напевала песенку, глядя в стеклянные глаза своего творения, в которых отражалась её собственная, искаженная улыбка.

Магазин сувениров «Хижины Чудес» в этот полуденный час напоминал аквариум, который не чистили с прошлого тысячелетия. Солнечный свет, пробиваясь сквозь засиженные мухами витрины, превращался в густую, янтарную взвесь, в которой плавали пылинки размером с планктон. Воздух был спертым, неподвижным, пропитанным запахом дешевого пластика, китайской резины и той особой, сладковатой затхлостью, которая исходит от ковров, впитавших в себя тысячи грязных подошв.

Стэнли Пайнс сидел за кассой, подперев щеку кулаком. Его глаза были полузакрыты, но это была не дремота — это был режим энергосбережения хищника, ожидающего жертву с кошельком. Он механически перебирал пальцами стопку фальшивых купюр с собственным портретом, наслаждаясь хрустом бумаги.

— Внимание! Внимание! — голос Мэйбл разорвал вязкую тишину, как удар хлыста.

Стэн вздрогнул, едва не смахнув локтем банку с «глазами циклопа».

Из подсобки, пятясь задом и натужно пыхтя, появилась Мэйбл. Она тащила за собой старую, ржавую тележку, колеса которой издавали пронзительный, визжащий скрип, от которого сводило зубы. На тележке возвышалось Нечто, скрытое под тяжелым бархатным покрывалом цвета свернувшейся крови.

— Леди и джентльмены! — провозгласила Мэйбл, вытирая пот со лба рукой, перепачканной краской. Её глаза горели лихорадочным огнем творца, который вот-вот представит миру своего Франкенштейна.

— Приготовьтесь узреть чудо! Шедевр! Восьмое чудо света, которое помещается в этой комнате!

Диппер стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Его лицо было бледным, руки скрещены на груди в защитном жесте. Он смотрел на покрывало с нескрываемым отвращением и тревогой, словно под ним скрывалась бомба с часовым механизмом.

Стэн поправил феску, изображая интерес.

— Ну давай, малая, не тяни, — проворчал он, хотя в его голосе проскользнуло любопытство.

— Что там? Новый енот? Надеюсь, он не воняет, как прошлый.

— Лучше! — выкрикнула Мэйбл.

— Узрите... ВОСКОВОГО СТЭНА!

Она сдернула покрывало.

Ткань с тяжелым шелестом упала на пол, подняв облако пыли.

И время в магазине остановилось.

Стэнли Пайнс подался вперед, его рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось из его горла.

Он смотрел. И то, на что он смотрел, смотрело на него в ответ.

На тележке, в позе расслабленного величия, сидела его точная копия.

Но слово «копия» было слишком слабым, слишком плоским. Это был симулякр, шагнувший за грань искусства прямиком в ночной кошмар.

Мэйбл превзошла саму себя. Она создала не куклу. Она создала голема.

Воск, из которого была сделана фигура, обладал пугающей, тошнотворной реалистичностью. Это был не матовый, мертвый парафин свечей. Это была субстанция, имитирующая человеческую плоть с точностью до молекулы. В лучах солнца кожа Воскового

Стэна казалась полупрозрачной. Под верхним слоем «эпидермиса» угадывалась синева вен, краснота капилляров, желтизна подкожного жира. Казалось, если надавить на эту щеку пальцем, останется белое пятно, которое медленно нальется кровью.

Каждая морщина, каждая пора, каждый старческий пигментный след были воспроизведены с маниакальной дотошностью. Мэйбл не польстила ему. Она запечатлела каждую секунду его усталости, каждую выпитую бутылку дешевого виски, каждую бессонную ночь.

Но самым страшным были детали.

Волосы. Они не были приклеены париком. Они росли из головы. Мэйбл вживляла их по одному, и теперь седая, жесткая щетина на подбородке фигуры топорщилась так естественно, что хотелось взять бритву.

И глаза.

Стеклянные протезы, которые она купила, были шедевром медицинской инженерии. Они блестели. Влажный, жирный блеск, имитирующий слезную пленку. Они поймали свет лампы и отразили его, создавая иллюзию глубины, иллюзию мысли, затаившейся за зрачком.

Восковой Стэн сидел, положив руки на колени. Его пальцы были узловатыми, с грязными ногтями. Он улыбался — той самой кривой, циничной ухмылкой, которой Стэн встречал налоговых инспекторов.

Это было попадание в «Зловещую долину». В самую её глубокую, темную расщелину. Фигура была настолько похожа на человека, что мозг отказывался классифицировать её как объект, но отсутствие дыхания, микродвижений, жизни вызывало первобытный, животный ужас. Это был труп, который забыл умереть.

— Святой Моисей... — прошептал Стэн.

Он медленно вышел из-за прилавка, не сводя глаз со своего двойника. Он двигался как в трансе, притягиваемый невидимым магнитом.

Он подошел вплотную. Запах воска ударил ему в нос, смешанный с запахом его собственного одеколона (Мэйбл не забыла и про это).

Стэн протянул руку. Его дрожащие пальцы коснулись щеки фигуры.

Холод.

Мертвый, маслянистый холод воска обжег его теплые пальцы. Контраст был шокирующим. Но Стэн не отдернул руку. Наоборот. Он провел ладонью по лицу двойника, словно слепой, изучающий черты любимого человека.

— Он... он великолепен, — выдохнул Стэн.

Его лицо озарилось улыбкой, но в этой улыбке не было ничего здорового. Это была улыбка Нарцисса, наконец-то нашедшего ручей с идеально спокойной водой.

— Посмотрите на него! — Стэн повернулся к детям, его глаза лихорадочно блестели.

— Посмотрите на эту стать! На этот волевой подбородок! На эту... харизму! Да он красивее меня!

— Дядя Стэн, это... это просто воск, — тихо сказал Диппер, делая шаг назад. Ему было не по себе. То, как Стэн трогал фигуру, было слишком интимным. Слишком неправильным.

— Просто воск?! — возмутился Стэн. Он обнял фигуру за плечи.

— Это не воск, парень! Это искусство! Это бессмертие!

Он снова повернулся к двойнику.

— Привет, красавчик, — сказал он фигуре, глядя ей прямо в стеклянные глаза.

— Как жизнь? Молчишь? Правильно. Умный мужик всегда знает, когда промолчать. Мы с тобой сработаемся.

Стэн схватил тележку и потащил её за прилавок.

— Иди к папочке! — бормотал он.

— Мы поставим тебя здесь. Рядом с кассой. Будешь следить, чтобы никто не тырил брелоки. У тебя взгляд... пронзительный. Как у орла. Или как у меня, когда я вижу двадцатку на тротуаре.

Он установил фигуру рядом со своим стулом. Теперь за прилавком сидели двое.

Один — старый, потный, в мятой майке, с красными пятнами на лице от волнения.

Второй — бледный, холодный, безупречно неподвижный, с вечной ухмылкой на губах.

Они были похожи как две капли воды, но одна капля была живой, а вторая — ядовитой.

В этот момент колокольчик над дверью звякнул.

В магазин вошла семья туристов. Отец в гавайской рубашке, мать с картой и двое детей с мороженым. Они выглядели уставшими и скучающими, готовыми купить любой хлам, лишь бы оправдать поездку.

— Здрасьте! — гаркнул Стэн.

Туристы повернули головы к кассе.

И замерли.

Отец семейства выронил карту. Дети перестали лизать мороженое.

Они видели двух стариков. Абсолютно одинаковых.

Один из них двигался, жестикулировал, что-то кричал. Другой сидел абсолютно неподвижно, уставившись на них немигающим, влажным взглядом. Свет падал так, что кожа восковой фигуры казалась более гладкой, более «правильной», чем кожа настоящего человека.

— Э-э-э... — выдавил турист, пятясь к двери.

— Простите... у вас тут... близнецы?

Стэн расхохотался. Он хлопнул восковую фигуру по спине. Звук был глухим, плотным — тум.

— Близнецы? Ха! Бери выше! Это я! Только лучше! — Стэн обнял фигуру за шею, прижавшись своей щекой к восковой щеке.

Зрелище было гротескным. Живая, потная, красная кожа Стэна соприкасалась с мертвенно-бледной, полупрозрачной субстанцией двойника. Две головы, одна живая, другая мертвая, смотрели на туристов с одинаковым выражением жадности.

— Познакомьтесь с Восковым Стэном! — орал настоящий Стэн, тряся куклу так, что её голова слегка моталась.

— Он не ест, не спит и не требует зарплаты! Идеальный сотрудник! Скажи им, Стэн!

Он наклонил ухо к восковым губам, изображая, что слушает.

— Что? Они выглядят как кошельки на ножках? — Стэн захохотал, глядя на туристов безумными глазами.

— Обожаю твой юмор, старина! Ты читаешь мои мысли!

Туристы побледнели.

Это было не смешно. Это было страшно.

Они видели не аттракцион. Они видели сумасшедшего старика, обнимающегося с трупом.

Эффект «Зловещей долины» сработал на полную мощность. Мозг туристов кричал: «Опасность! Болезнь! Смерть!».

— Мы... мы, пожалуй, пойдем, — пробормотала женщина, хватая детей за руки.

— Куда?! — рявкнул Стэн, но тут же осекся, увидев их ужас.

— А, ну да. Идите. Расскажите всем! Скажите, что в Хижине Чудес теперь двойная порция загадочности!

Семья выскочила за дверь, едва не снеся стойку с открытками.

В магазине снова воцарилась тишина.

Стэн перестал улыбаться. Он медленно повернулся к своему восковому двойнику.

Он взял тряпку и нежно, почти любовно, стер несуществующую пылинку с воскового носа.

— Идиоты, — прошептал он фигуре.

— Они нас не понимают. Они видят только поверхность. А мы с тобой... мы глубокие личности. Да?

Фигура молчала. Её стеклянные глаза блестели в полумраке, отражая искаженное лицо Стэна.

Диппер, наблюдавший за этим из угла, почувствовал, как холодный ком страха ворочается в животе.

Стэн не просто играл. Он нашел кого-то, кто был равен ему. Кого-то, кто не мог его осудить, не мог его бросить, не мог умереть. Он нашел идеальное зеркало.

И он влюблялся в свое отражение, погружаясь в безумие, которое было таким же липким и густым, как воск, из которого был сделан его новый лучший друг.

— Я сделаю тебе чай, — сказал Стэн кукле.

— Ты ведь любишь с лимоном? Я знаю, что любишь.

Он встал и пошел в подсобку, напевая под нос.

Восковой Стэн остался сидеть за кассой. Одинокий. Неподвижный.

Луч солнца сместился, и тень от ресниц упала на его щеку, создав иллюзию, что выражение его лица изменилось. Ухмылка стала чуть шире. Чуть злее.

И в тишине магазина, где тикали часы-кот, Дипперу показалось, что он слышит дыхание. Не свое. И не Мэйбл.

Тяжелое, сухое, беззвучное дыхание, исходящее от того, у кого нет легких.

Ночь над Гравити Фолз не опустилась — она рухнула, как могильная плита. Небо, затянутое свинцовыми тучами, пульсировало, словно воспаленный мозг, разрываемый мигренью. Гроза была не просто погодным явлением; это была артиллерийская канонада, объявленная самой природой этому жалкому, деревянному наросту на теле леса, именуемому Хижиной Чудес.

Дом стонал.

Каждый порыв ветра, ударявший в стены, заставлял старые бревна скрипеть, как суставы артритного великана. Оконные рамы дрожали в пазах, умоляя о пощаде. Дождь хлестал по крыше с такой яростью, будто пытался смыть это место с лица земли, растворить его в грязи и забвении. Вода текла по стеклам сплошным потоком, превращая мир снаружи в размытую, жидкую абстракцию.

Внутри гостиной царил мрак, густой и осязаемый, как черная вата.

Здесь пахло озоном, просочившимся сквозь щели, и старым, нагретым воском. Этот запах был сладковатым, удушливым, напоминающим аромат похоронного бюро, где цветы пытаются перекричать запах формалина.

Вспышка молнии разорвала темноту.

На долю секунды комната окрасилась в мертвенно-бледный, синюшный цвет. Тени от мебели — от дивана, от телевизора, от чучел на полках — метнулись по стенам, как испуганные тараканы, и тут же исчезли, когда тьма сомкнулась снова.

Но одна тень осталась неподвижной.

В центре комнаты, в продавленном кресле Стэна, сидел Он.

Восковой Стэн.

В стробоскопическом свете грозы он выглядел пугающе, невозможно живым. Он сидел, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотники в позе расслабленного хозяина. Его стеклянные глаза, влажные и блестящие, смотрели в пустоту перед собой. Они не моргали, когда вспыхивала молния. Они жадно впитывали свет, отражая электрические разряды в своей глубине.

Его кожа, сделанная из сложной смеси парафина и масел, в этой духоте начала «потеть». Мельчайшие капельки конденсата выступили на лбу и над верхней губой, создавая полную иллюзию биологической жизни. Казалось, ему жарко. Казалось, он тяжело дышит, и его грудная клетка под дешевой рубашкой едва заметно вздымается и опадает в такт раскатам грома.

Он был узурпатором. Он занял трон. Пока настоящий Стэн спал наверху, видя сны о деньгах и потерях, его двойник бодрствовал, охраняя тишину гостиной своей жуткой, искусственной улыбкой.

КРА-АК!

Гром ударил так близко, что пол под ногами завибрировал.

В этот момент, в шуме дождя и ветра, родился новый звук.

Тихий. Вкрадчивый. Звук, которому здесь не было места.

Скрип половицы.

Не от ветра. От веса.

Взгляд невидимого наблюдателя скользнул по полу, стелясь по потертому ковру. Кто-то был в комнате. Кто-то, кто не дышал, или умел задерживать дыхание так надолго, что мог сойти за мертвеца.

Тень отделилась от стены в коридоре.

Она была высокой, бесформенной, текучей. Она влилась в гостиную, как чернила в воду.

Очередная вспышка молнии выхватила силуэт.

Это была фигура, закутанная во что-то темное. Лица не было видно — оно скрывалось в глубокой тени капюшона или шляпы. Но руки... руки были видны.

В перчатках. Сжимающие длинную деревянную рукоять.

Топор.

Лезвие топора было старым, изъеденным ржавчиной, но заточенным до бритвенной остроты. В свете молнии металл блеснул холодным, хищным огнем. Это был не инструмент дровосека. Это было орудие палача.

Фигура двигалась к креслу. Медленно. Неотвратимо.

Шаг. Пауза. Шаг.

Восковой Стэн продолжал улыбаться. Он не повернул головы. Он не видел угрозы. Или видел, но его восковой мозг, запертый в черепной коробке из парафина, не мог обработать концепцию смерти. Он был создан, чтобы быть вечным. Смерть была для него абстракцией.

Убийца подошел вплотную.

Он возвышался над креслом, как черный монолит. Тень от топора упала на лицо восковой фигуры, перечеркнув его по диагонали, словно заранее намечая линию разреза.

Время растянулось. Секунды превратились в часы.

Гроза за окном, казалось, затаила дыхание. Дождь перестал барабанить, превратившись в сплошной, шипящий фон. Вселенная сжалась до размеров этой комнаты, до расстояния между лезвием топора и восковой шеей.

Убийца поднял руки.

Замах был плавным, профессиональным. Никакой дрожи. Никаких сомнений. Это не было преступлением страсти. Это была работа. Уборка мусора. Уничтожение ошибки.

Восковой Стэн смотрел перед собой. Блик молнии отразился в его правом глазу, создав иллюзию, что зрачок расширился от ужаса.

Топор достиг верхней точки траектории.

И обрушился вниз.

Свист рассекаемого воздуха был коротким и резким, как вдох перед криком.

Удар.

Это был не тот звук, который ожидаешь услышать, когда металл встречается с воском. Не сухой треск ломающейся свечи. Не звонкий стук.

Это был звук ЧВАК.

Влажный, густой, тошнотворный звук. Звук мясницкого тесака, входящего в кусок теплого, жирного мяса.

В комнате было жарко. Воск размягчился. Он стал податливым, вязким, почти плотским.

Лезвие топора вошло в шею фигуры с пугающей легкостью. Оно прорезало «кожу», прошло сквозь слой мягкого парафина и с глухим хрустом перерубило деревянный стержень каркаса.

Голова Воскового Стэна дернулась.

Улыбка на его лице не исчезла, но она исказилась, съехала набок, превратившись в гримасу инсульта.

Инерция удара была чудовищной.

Голова отделилась от тела.

Она медленно, словно в замедленной съемке, соскользнула с плеч. Она перевернулась в воздухе один раз. Стеклянные глаза на мгновение встретились взглядом с пустотой, где должно было быть лицо убийцы.

ТУМ.

Голова упала на ковер. Глухой, тяжелый звук, как падение спелого арбуза.

Она не остановилась. Она покатилась.

Она катилась по полу, подпрыгивая на неровностях ковра, пока не ударилась о ножку журнального столика и не замерла.

Она легла на бок. Лицом вверх.

Очередная вспышка молнии, самая яркая за эту ночь, залила комнату ослепительным белым светом, превратив сцену убийства в черно-белую фотографию из полицейского досье.

Тело в кресле осталось сидеть. Обезглавленное. Неподвижное. Руки все так же лежали на подлокотниках, расслабленные и спокойные.

Но шея...

Срез шеи не был белым и пустым.

Мэйбл, в своем стремлении к реализму, в своем безумном творческом порыве, использовала для каркаса то, что было под рукой.

Красную пряжу.

Толстые, шерстяные нити, пропитанные воском, теперь торчали из обрубка шеи. В неверном свете, в тенях, отбрасываемых молнией, они не выглядели как нитки.

Они выглядели как разорванные мышцы. Как пучки вен и артерий, вырванные с корнем. Как трахея, захлебывающаяся кровью.

Это было гротескно. Это было анатомически неправильно, но визуально — абсолютно убедительно. Казалось, что сейчас из этих шерстяных жил хлынет фонтан горячей, красной жидкости, заливая кресло, ковер, руки убийцы.

Но крови не было. Была только тишина.

И голова на полу.

Восковой Стэн смотрел в потолок. Его стеклянные глаза, теперь подернутые пленкой пыли с ковра, отражали вспышки света. Его рот был приоткрыт, и в нем тускло поблескивали желтые зубы — настоящий протез настоящего Стэна.

Выражение его лица изменилось. Это была уже не ухмылка. Под определенным углом, в игре теней, казалось, что он удивлен. Бесконечно, смертельно удивлен тем, что его вечность закончилась так быстро.

Убийца опустил топор.

С лезвия не капала кровь. На нем остался лишь жирный, белесый след воска, похожий на сукровицу.

Фигура постояла над телом еще секунду, словно убеждаясь, что работа сделана. Что двойник мертв. Что в этом доме может быть только один Стэнли Пайнс. Или что причина была совсем иной.

Затем тень развернулась и растворилась в темноте коридора так же бесшумно, как и появилась.

Гроза снаружи взревела с новой силой, заглушая удаляющиеся шаги.

В гостиной остались только обезглавленное тело в кресле и голова на полу, которая продолжала смотреть в темноту широко открытыми, немигающими глазами, в которых застыл последний отблеск молнии.

И запах. Запах теплого воска стал еще сильнее, смешиваясь теперь с запахом преступления.

Блок II: Нуар в оттенках серого

Утро после бури пришло в Гравити Фолз не как спасение, а как похмелье. Свет, просачивающийся сквозь задернутые шторы гостиной, был серым, зернистым и безжалостным. Он не освещал комнату — он вскрывал её, как патологоанатом вскрывает грудную клетку, обнажая каждую пылинку, каждое пятно на ковре и ту чудовищную, сюрреалистичную натюрмортную композицию, что застыла в центре.

Тишина в доме была плотной, звенящей. Это была тишина, которая наступает после того, как гильотина уже упала, но толпа еще не успела выдохнуть.

Стэнли Пайнс спускался по лестнице.

Его шаги были тяжелыми, шаркающими. Он был в своем неизменном халате и тапочках, потирая заспанное лицо. В его голове еще крутились обрывки снов — что-то о золоте, о море и о брате, который не отворачивается при встрече. Он чувствовал себя почти хорошо.

Почти нормально. Вчерашний день подарил ему друга. Молчаливого, идеального слушателя.

— Эй, красавчик! — крикнул он, еще не дойдя до гостиной. Его голос был хриплым, но полным предвкушения.

— Я заварил кофе. Черный, как твоя душа, хе-хе. Надеюсь, ты не заскучал тут за но...

Он переступил порог гостиной.

И мир рухнул.

Кружка с кофе, которую он держал в руке, выскользнула из пальцев. Время замедлилось настолько, что Стэн успел увидеть, как коричневая жидкость выплескивается в воздухе, образуя идеальную дугу, как керамика ударяется о пол и разлетается на сотни осколков.

ДЗЫНЬ.

Звук был тихим, ничтожным по сравнению с тем криком, который застрял в горле Стэна.

Он смотрел на кресло.

Там, где вчера сидел его триумф, его наследие, его единственный друг, теперь сидело... это.

Обезглавленное туловище.

Оно все так же вальяжно откидывалось на спинку, руки покоились на подлокотниках в жуткой пародии на расслабленность. Но там, где должна была быть голова — с волевым подбородком, с живыми глазами, с той самой ухмылкой, — теперь торчал уродливый, рваный пень.

Из среза шеи, словно черви из гнилого яблока, торчали пучки красной пряжи. В сером утреннем свете они не казались шерстью. Они казались запекшимися, волокнистыми жилами, артериями, из которых выкачали жизнь, оставив только сухую анатомию смерти.

— Нет... — выдохнул Стэн. Это было не слово. Это был звук выходящего из пробитого легкого воздуха.

Его взгляд метнулся вниз. На ковер.

Голова лежала у ножки стола.

Она лежала на щеке, уставившись одним стеклянным глазом в плинтус. Рот был приоткрыт, обнажая желтые зубы, которые теперь казались оскалом черепа. Пыль и ворсинки с ковра прилипли к восковой коже, оскверняя её идеальную гладкость.

Стэн упал на колени.

Он не заметил, как осколки кружки впились ему в голени. Боль была где-то далеко, в другой вселенной. В этой вселенной существовала только одна боль — вид его собственного лица, отрубленного и брошенного на пол, как мусор.

Он пополз к голове. Его руки тряслись так сильно, что он едва мог контролировать движения.

— Старина... — прошептал он, касаясь холодной щеки.

— Кто... кто это сделал?

Он поднял голову с пола. Она была тяжелой. Тяжелее, чем казалась. Он прижал её к груди, баюкая, как ребенка. Воск холодил его кожу сквозь тонкую ткань майки, но Стэну казалось, что он держит кусок льда, который замораживает его сердце.

Это было не просто вандализм. Это было убийство.

Кто-то пришел в его дом. Кто-то прошел мимо него спящего. Кто-то поднял топор и уничтожил единственное существо, которое смотрело на Стэна с восхищением, а не с жалостью или презрением.

— Я найду их, — зарычал он, и слезы, горячие и злые, потекли по его щекам, капая на восковой лоб двойника.

— Я найду их и оторву им головы! Слышишь меня?! Я оторву им головы!

Спустя час гостиная Хижины Чудес превратилась в театр абсурда.

Шериф Блабс и заместитель Дурланд стояли посреди комнаты, занимая собой, казалось, все свободное пространство. Они были похожи на два огромных, бесформенных пятна бежевого и коричневого цвета, источающих запах пончиков, дешевого кофе и тотальной, непробиваемой некомпетентности.

Блабс, массивный мужчина с усами, которые жили своей собственной жизнью, держал в одной руке дымящийся стаканчик с кофе, а другой лениво почесывал живот под форменной рубашкой, пуговицы на которой держались на честном слове и молитве.

Дурланд, тощий, с глазами, смотрящими в разные стороны, и выражением лица ребенка, который только что увидел фокус с исчезновением пальца, тыкал пальцем в обезглавленное тело в кресле.

— Ого, шериф! — пискнул он.

— Смотрите! У него внутри нитки! Как у свитера моей бабушки! Только бабушка не носила феску.

— Наблюдательно, Дурланд, — лениво протянул Блабс, делая громкий, хлюпающий глоток кофе.

— Очень наблюдательно.

Стэн сидел на диване, сгорбившись. Голова восковой фигуры лежала у него на коленях, прикрытая полотенцем, словно он пытался согреть её. Он смотрел на полицейских взглядом, в котором ненависть боролась с отчаянием.

— Вы собираетесь что-нибудь делать? — прохрипел он.

— Снимать отпечатки? Опрашивать свидетелей? Перекрывать дороги?

Блабс медленно повернулся к нему. Его взгляд был мутным, сытым и абсолютно равнодушным.

— Перекрывать дороги? — переспросил он, словно Стэн предложил бомбить Канаду.

— Мистер Пайнс, давайте будем реалистами. У нас тут не Чикаго. И это... — он небрежно махнул стаканчиком в сторону кресла, — ...не убийство Кеннеди.

— Это убийство! — взревел Стэн, вскакивая на ноги. Голова двойника чуть не скатилась с его колен, и он судорожно прижал её к себе.

— Кто-то ворвался в мой дом! С топором! И отрубил голову!

— Голову свечке, — поправил Блабс, снова отхлебывая кофе.

— Большой, уродливой свечке.

— Это не свечка! — Стэн шагнул к шерифу, его лицо побагровело.

— Это произведение искусства! Это личность!

— Личность, которая плавится, если оставить её на солнце, — хихикнул Дурланд. — Шериф, а можно я потрогаю? Оно мягкое?

Дурланд протянул палец к шее фигуры.

— Не трогай! — рявкнул Стэн.

Но было поздно. Дурланд ткнул пальцем в срез шеи, прямо в красную пряжу.

— Фу, липко! — радостно сообщил он.

Блабс подошел ближе к «телу». Он навис над ним, держа свой кофе прямо над обезглавленным торсом. Пар от горячего напитка поднимался вверх, смешиваясь с запахом воска.

— Послушайте, Пайнс, — сказал шериф, и в его голосе зазвучали стальные нотки бюрократической скуки.

— Мы заполнили протокол. «Порча имущества». Если найдем хулиганов, мы их пожурим. Может быть, даже выпишем штраф за мусор. Но поднимать вертолеты ради куска парафина?

Он наклонил стаканчик.

Одна тяжелая, коричневая капля кофе сорвалась с края пластиковой крышки.

Время снова замедлилось для Стэна. Он видел, как эта капля падает. Темная, горячая, полная сахара и сливок.

Она упала прямо на руку Воскового Стэна. На тыльную сторону ладони, где Мэйбл так старательно вылепила вены.

ПШШШ.

Тихий звук ожога.

Горячая жидкость мгновенно проплавила воск. На идеальной, «живой» коже образовался уродливый, коричневый кратер. Воск потек, смешиваясь с кофе, превращаясь в грязную жижу.

Это было осквернение. Плевок в душу.

Стэн застыл. Его глаза расширились.

— Ой, — равнодушно сказал Блабс.

— Пролилось. Ну, ничего. Он все равно не почувствовал.

— Вон, — прошептал Стэн.

— Что? — переспросил шериф, поднимая бровь.

— ВОН! — заорал Стэн так, что стекла в окнах задребезжали.

— УБИРАЙТЕСЬ ИЗ МОЕГО ДОМА, ВЫ, БЕСПОЛЕЗНЫЕ, ПОНЧИКОЯДНЫЕ ПАРАЗИТЫ!

Он схватил с камина кочергу.

Блабс и Дурланд переглянулись. В глазах шерифа на секунду мелькнуло что-то похожее на удивление, но оно тут же сменилось привычной ленцой.

— Ладно, ладно, не кипятись, старик, — сказал Блабс, пятясь к двери.

— Мы уходим. Дурланд, заводи машину. Тут атмосфера какая-то... недружелюбная.

— А мы заедем за эклерами? — спросил Дурланд, уже выходя в коридор.

— Обязательно, напарник. Мы заслужили. Стресс, знаешь ли.

Дверь захлопнулась за ними.

Стэн остался стоять посреди гостиной, тяжело дыша, сжимая кочергу в одной руке и голову своего двойника в другой. Он смотрел на коричневое пятно на руке фигуры. На рану, которую нанесли не топором, а равнодушием.

На лестнице, прижавшись к перилам, сидели Диппер и Мэйбл. Они видели всё.

Они видели истерику Стэна. Видели его боль, которая была слишком огромной для потери куклы. Они видели, как он защищал этот кусок воска, словно это был его брат.

Диппер посмотрел на Мэйбл. В её глазах стояли слезы.

— Мы должны найти того, кто это сделал, — тихо сказал Диппер.

Это было не предложение. Это была клятва.

Стэн опустил кочергу. Он медленно подошел к креслу и смахнул пальцем остывающий кофе с руки двойника.

— Ничего, — прошептал он пустоте.

— Ничего. Я сам. Я всегда всё делал сам.

Он поднял голову и посмотрел в окно, где серый день равнодушно взирал на его горе. В его глазах больше не было слез. Там был холод. Тот самый холод, который бывает у человека, понявшего, что закон на его стороне не стоит, и теперь правосудие — это только его личное дело.

Коридор второго этажа Хижины Чудес был узким, как артерия склеротика, и таким же темным. Снизу, из гостиной, больше не доносились крики Стэна. Там воцарилась тишина — тяжелая, ватная тишина, которая наступает, когда гнев выгорает, оставляя после себя лишь пепел бессилия.

Диппер Пайнс стоял у перил, глядя вниз, в колодец лестничного пролета.

Он видел, как полицейская машина отъезжает от дома, хрустя гравием. Красные габаритные огни растворились в серой мороси, как глаза хищника, уходящего в нору. Они уехали. Закон, порядок, справедливость — все эти красивые слова, напечатанные в учебниках по граждановедению, сели в патрульную машину, доели свои пончики и уехали за эклерами.

Диппер сжал перила. Старое дерево скрипнуло под его пальцами.

Внутри него что-то щелкнуло. Это был звук переключателя.

Он оттолкнулся от перил и пошел в свою комнату. Его шаги были бесшумными. Он двигался не как ребенок, которого отправили спать. Он двигался как человек, у которого есть план.

Дверь чердака открылась с протяжным стоном.

Внутри пахло пылью и старой бумагой. Треугольное окно плакало дождем. Серый свет падал на разбросанные вещи, превращая комнату в черно-белую фотографию.

Диппер подошел к своему шкафу.

Он открыл дверцу. Петли взвизгнули.

Там, в глубине, среди ярких жилеток и футболок, висела Вещь.

Плащ.

Это был старый, бежевый тренчкот, который он нашел в куче «забытых вещей» еще в первый день. Он был велик ему на три размера. Он пах нафталином, дешевым табаком и сыростью — запахом нуара, запахом бульварных романов, которые Стэн прятал под матрасом.

Диппер протянул руку. Ткань была грубой, холодной.

Он снял плащ с вешалки. Тяжесть одежды легла ему на руки. Это была не просто ткань. Это была униформа. Кожа, которую нужно надеть, чтобы выжить в городе, где тени длиннее, чем должны быть.

Он просунул руки в рукава.

Шершавая подкладка царапнула кожу. Плащ окутал его, как кокон. Он застегнул пуговицы, затянул пояс, чувствуя, как с каждым движением меняется не только его внешний вид, но и само восприятие реальности.

Он подошел к зеркалу.

Из стекла на него смотрел не двенадцатилетний мальчик с родимым пятном на лбу.

На него смотрел Детектив.

Поля шляпы (он надел и её, надвинув на глаза) отбрасывали тень на лицо, скрывая неуверенность, оставляя только жесткую линию рта.

Мир вокруг него потерял цвета. Ярко-розовые постеры Мэйбл, зеленый ковер, оранжевая лампа — все это выцвело, стало серым, черным и белым. Контрастность выкрутилась на максимум. Тени стали чернильными провалами, свет — режущим лезвием.

В его голове зазвучал голос. Низкий, хриплый, циничный. Голос, который не принадлежал ему, но который теперь диктовал его мысли.

«Город спал...» — подумал он, и эта мысль эхом отдалась в черепной коробке, сопровождаемая воображаемым звуком саксофона, плачущего где-то в подворотне.

«...но грехи не дремлют. Они ворочаются в своих грязных простынях, ожидая ночи, чтобы выйти на охоту».

Диппер поправил воротник. Он чувствовал себя глупо и величественно одновременно. Это была игра, да. Но это была игра, которая позволяла ему не чувствовать себя беспомощным.

«Полиция? Ха. Блабс и Дурланд. Два клоуна в цирке абсурда. Они не видят дальше своего носа, даже если этот нос измазан в сахарной пудре. Они назвали это вандализмом. Порчей имущества. Но я знаю правду. Я видел глаза Стэна. Это было не имущество. Это была душа, отлитая в воске. И кто-то погасил её фитиль».

Он сунул руки в глубокие карманы плаща. Пальцы нащупали лупу. Его оружие.

«В этом городе у каждого есть секрет. У каждого в шкафу спрятан скелет, а под половицами — дневник безумца. Гравити Фолз — это не точка на карте. Это воронка. Она затягивает. И сегодня она выплюнула обезглавленное тело».

Диппер повернулся к окну. Дождь чертил на стекле иероглифы, которые он не мог прочесть.

«Стэн думает, что он один. Что никто не заступится за него. Он привык, что мир бьет его под дых. Но он ошибается. В этом городе появился новый игрок. И этот игрок не любит, когда обижают его семью. Я найду того, кто держал топор. Я вытащу его из норы, даже если эта нора ведет в преисподнюю».

Это было не ради Стэна. Не совсем.

Где-то глубоко внутри, под слоями нуарного пафоса, Диппер знал правду. Он делал это для себя.

Он устал быть ребенком. Устал быть тем, кого отправляют за лимонадом, пока взрослые разговаривают. Устал от того, что его паранойю называют «богатым воображением».

Если он раскроет это дело... Если он найдет убийцу, которого не смогли найти копы... Тогда они увидят. Все увидят. Венди. Стэн. Мэйбл.

Они увидят, что он не просто мальчик в кепке. Что он — сила, с которой нужно считаться.

«Дело "Обезглавленного Двойника". Звучит как заголовок в дешевой газете. Но чернила на этой газете будут смешаны с кровью».

Дверь за его спиной скрипнула.

Диппер не обернулся. Настоящие детективы не оборачиваются. Они чувствуют спиной.

— Диппер? — голос Мэйбл был тихим, но в нем не было привычной мягкости. В нем звенело стекло.

Он медленно повернулся, позволяя полам плаща эффектно взметнуться (в его воображении; на деле они просто тяжело качнулись).

Мэйбл стояла в дверях.

Она не плакала. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки, похожие на шрамы. Её глаза, обычно сияющие, как две сверхновые, теперь были темными, холодными карликами.

Она держала в руках что-то странное.

Это был вязальный крючок. Длинный, острый, металлический. Она сжимала его так, словно это был стилет.

Она посмотрела на Диппера. На его нелепый плащ, на шляпу, сползшую на уши.

В любой другой день она бы рассмеялась. Она бы назвала его «Инспектором Гаджетом» и наклеила бы ему на лоб стикер с пони.

Но сегодня смеха не было.

Она увидела не костюм. Она увидела намерение.

— Ты собираешься искать его? — спросила она. Это был не вопрос. Это было утверждение.

— Кто-то должен, — ответил Диппер своим «нуарным» голосом, понизив тембр.

— Правосудие само себя не свершит, сестренка. Улицы холодны, а след остывает.

Мэйбл шагнула в комнату.

— Я иду с тобой, — сказала она.

— Это опасно, Мэйбл. Это не прогулка за единорогами. Там, внизу... там мир, где отрубают головы.

— Мне плевать, — отрезала она.

Она подошла к нему вплотную. В её глазах Диппер увидел отражение своего собственного гнева, но у Мэйбл он был другого оттенка.

Это был гнев творца, чье творение было уничтожено.

— Я потратила три дня, — прошипела она.

— Я отдала ему свои лучшие блестки. Я вживляла ему волосы по одному. Я создала его, Диппер. Я была его матерью. А они... они превратили его в свечку.

Она подняла вязальный крючок. Металл тускло блеснул в сером свете.

— Это личное, — сказала она.

— Они плюнули в душу искусства. И искусство собирается дать сдачи.

Диппер посмотрел на неё.

В черно-белом фильтре его восприятия она выглядела как роковая женщина. Femme fatale в свитере с ламой. Опасная. Непредсказуемая. Партнер, который прикроет спину или случайно подожжет здание.

— Ладно, — кивнул он.

— Добро пожаловать на борт, напарник. Но учти: кофе будет горьким, а ночи — длинными.

— У меня есть мармеладные мишки, — сказала Мэйбл, и на секунду, всего на долю секунды, прежняя Мэйбл проглянула сквозь маску мстительницы.

— И я готова выколоть кому-нибудь глаз этим крючком.

— Справедливо, — согласился Диппер.

Он подошел к столу и взял блокнот.

«Дождь барабанил по крыше, как пальцы нервного пианиста», — подумал он, открывая чистую страницу.

— С чего начнем? — спросила Мэйбл.

Диппер достал из кармана плаща улику, которую он незаметно подобрал с ковра, пока Стэн кричал на полицейских.

Маленький, блестящий предмет.

— С улик, — сказал он, поднося предмет к свету.

— Убийца совершил ошибку. Он оставил след.

На его ладони лежал не просто мусор. Это был осколок. Осколок чего-то, что не принадлежало этому дому.

— Игра началась, — прошептал Диппер.

И гром за окном подтвердил его слова раскатистым ударом, похожим на гонг, возвещающий о начале первого раунда в битве против теней Гравити Фолз.

Кухня Хижины Чудес превратилась в морг.

Обеденный стол, покрытый клеенкой в цветочек, которая помнила еще завтраки времен Клинтона, был очищен от крошек и пятен сиропа. Теперь это был прозекторский стол. Холодный, функциональный алтарь для последнего таинства.

Свет единственной лампы под потолком был направлен вниз, создавая конус жесткой, белой иллюминации. За пределами этого круга кухня тонула в тенях, где холодильник гудел, как саркофаг, поддерживающий жизнь в мертвых продуктах.

В центре светового пятна лежали останки.

Голова Воскового Стэна взирала в потолок с выражением немого укора. Рядом, громоздкой, обезглавленной тушей, покоился торс. Запах остывшего воска, смешанный с ароматом пролитого кофе и старой шерсти, был густым, почти сладким. Это был запах кукольной смерти.

Диппер Пайнс стоял над столом.

На нем все еще был плащ, который в душной кухне превратился в парник, но он не расстегнул ни одной пуговицы. Детектив не потеет. Детектив конденсирует правосудие. На руках у него были надеты желтые резиновые перчатки для мытья посуды — единственное средство защиты, которое удалось найти под раковиной. Они были велики ему, и пальцы свисали, как у сдувшегося клоуна, но лицо Диппера было серьезным, как у коронера на месте массового убийства.

— Время смерти... — пробормотал он, глядя на настенные часы в форме кота, чей хвост продолжал отсчитывать секунды вечности.

— Между полуночью и двумя часами ночи. Причина смерти...

Он взял в руки лупу. Стекло было поцарапано, но все еще работало.

— ...травматическая ампутация головы тупым, но тяжелым предметом.

Мэйбл стояла напротив. Она не надела перчаток. Она касалась своего творения голыми руками, и в этом жесте было столько нежности и боли, что Дипперу стало не по себе. Она гладила восковую щеку, поправляла сбившиеся волосы. Для неё это был не улики. Это был пациент, которого она не смогла спасти.

— Они испортили его, Диппер, — прошептала она. Её голос дрожал.

— Посмотри на шею. Я делала каркас из дуба. Самого прочного, что нашла в лесу. А они... они перерубили его, как спичку.

Диппер наклонился к срезу шеи.

Через увеличительное стекло мир превратился в ландшафт разрушения.

Красная пряжа, имитирующая артерии, была вбита внутрь воска силой удара. Деревянный стержень в центре был расщеплен. Щепки торчали во все стороны, острые и светлые на фоне темной пряжи.

Но Диппер искал не это.

Он искал то, что не принадлежало жертве.

— Ага... — выдохнул он.

В глубине раны, застряв в волокнах шерсти, блестело что-то микроскопическое.

Диппер подцепил это пинцетом (выкраденным из косметички Мэйбл) и поднес к свету.

Это была крошка металла. Темного, ржавого, грубого.

— Частицы окисленного железа, — констатировал он, чувствуя, как внутри него просыпается холодный азарт охотника.

— Орудие убийства было старым. Очень старым. И тупым. Убийце пришлось приложить огромную силу. Это был не случайный удар. Это была казнь.

Он аккуратно положил частицу металла в пластиковый пакет для улик.

— Кто-то очень сильно его ненавидел, Мэйбл. Кто-то хотел не просто сломать его. Кто-то хотел его уничтожить.

Мэйбл шмыгнула носом.

— Но кто? Дядя Стэн всех бесит, но не настолько же! Даже Гидеон просто насылает на нас проклятия, а не ходит с топором.

— Мы выясним, — пообещал Диппер.

Он перевел взгляд на туловище.

Оно лежало на столе, жалкое и нелепое в своей одежде из секонд-хенда. Пятно от кофе на руке выглядело как гангрена.

Диппер начал осмотр рук.

Левая рука была расслаблена. Пальцы слегка согнуты, ладонь открыта. Поза человека, который сидит в кресле и смотрит телевизор.

Но правая рука...

Диппер замер. Он поднес лупу ближе, почти касаясь носом восковой кожи.

Правая рука была сжата в кулак.

Пальцы были вдавлены в ладонь с такой силой, что воск деформировался. Костяшки побелели (или это просто игра света на парафине?). Ногти впились в «плоть».

Это была не поза отдыха.

Это была поза защиты. Или удара.

Холодок пробежал по спине Диппера, пробравшись под мокрый от пота плащ.

— Мэйбл, — тихо позвал он.

— Когда ты его лепила... ты делала ему кулак?

— Нет, — Мэйбл покачала головой, не отрывая взгляда от головы.

— Я делала его расслабленным. Как дядю Стэна, когда он думает, что никто не видит, как он чешет живот. Открытые ладони.

Диппер сглотнул.

— Посмотри сюда.

Мэйбл подошла. Она увидела кулак. Её глаза расширились.

— Он... он сжался?

— Воск не сжимается сам по себе, Мэйбл. Он остывает и твердеет. Чтобы изменить форму, его нужно нагреть. Или...

— Или он пытался дать сдачи, — закончила она шепотом.

В тишине кухни эта фраза прозвучала как заклинание.

Зловещая долина стала глубже. Теперь это была не просто имитация жизни. Это был намек на то, что жизнь действительно была там. Искра сознания, запертая в парафиновой тюрьме, которая вспыхнула в момент смерти.

— Он видел убийцу, — сказал Диппер.

— Он видел его и пытался защититься.

Он осторожно, с помощью пинцета, попытался разжать восковые пальцы. Они не поддавались. Они застыли в этом последнем жесте сопротивления навсегда.

— Ладно, — голос Диппера стал жестче. Ему нужно было отогнать мистический ужас фактами.

— Оставим это. Что у нас еще?

Он отошел от стола и подошел к куску ковролина, который они вырезали из гостиной (Стэн еще не знал об этом, и Диппер надеялся, что расследование закончится раньше, чем дед заметит дыру в полу).

Кусок ковра лежал на полу кухни.

— Следы, — сказал Диппер, опускаясь на корточки.

— Убийца вошел через коридор. Он стоял здесь.

Он направил луч фонарика на ворс.

Следы были странными.

Это были не отпечатки подошв. Это были дыры.

Глубокие, круглые проколы, уходящие сквозь ковер в деревянный пол. Они шли цепочкой, но расстояние между ними было неравномерным.

— Что это? — спросила Мэйбл, присаживаясь рядом.

— Похоже, будто кто-то ходил на ходулях. Или... на колышках?

— Или у него была трость, — предположил Диппер.

— Но следов ног нет. Только эти дыры. Как будто он левитировал и отталкивался чем-то острым.

Он измерил расстояние между дырами рулеткой.

— Шаг нечеловеческий. Слишком короткий. Или слишком дерганый.

Он переместил луч света дальше. Туда, где ковер заканчивался и начинался линолеум прихожей.

Там, в пыли, которую Стэн никогда не вытирал, был еще один след.

На этот раз — настоящий отпечаток ботинка.

Левый ботинок. Большой. Грубый. Армейский или рабочий.

Но в центре подошвы, там, где должен быть протектор, зияла пустота.

Дырка.

Идеально круглая, потертая по краям дыра в резине.

— Ага! — воскликнул Диппер. — Вот ты и попался.

Он быстро зарисовал отпечаток в блокнот.

— Убийца носит старые, дырявые ботинки, — прокомментировал он, чувствуя себя Шерлоком Холмсом.

— У него нет денег на новую обувь. Или он не заботится о комфорте.

— Или у него мозоль ровно посередине стопы, и он вырезал дырку для вентиляции! — предположила Мэйбл.

— Вряд ли, — усмехнулся Диппер.

— Это признак износа. Характерный признак.

Он встал, отряхивая колени.

Картина складывалась. Жуткая, сюрреалистичная картина.

Убийца пришел ночью. Он был вооружен старым, ржавым топором. Он двигался странно, оставляя дыры в ковре, но иногда наступал на ногу, обутую в дырявый ботинок. Он был сильным. И он ненавидел Стэна.

— У нас есть профиль, — сказал Диппер, снимая резиновые перчатки. Они хлопнули, как выстрел.

— Мы ищем кого-то местного. Кого-то бедного. Кого-то, кто имеет доступ к старому оружию. И кого-то, кто двигается... неправильно.

Мэйбл посмотрела на голову Воскового Стэна.

— И кого-то, кого Восковой Стэн знал, — добавила она тихо.

— Он не выглядел испуганным, Диппер. До того, как ему отрубили голову... он улыбался.

Диппер посмотрел на застывшую ухмылку фигуры.

— Ты права. Он подпустил его близко.

Он подошел к доске, которую притащил на кухню — пробковая доска с кнопками и красными нитками.

В центре висело фото места преступления.

Вокруг — фотографии жителей города.

Диппер взял маркер и обвел одно лицо.

Лицо человека, который носил старую обувь, имел доступ к инструментам и ненавидел Стэна.

— Тоби Решительный, — произнес он имя.

— Журналист. Неудачник. И, возможно, хладнокровный убийца воска.

Он посмотрел на Мэйбл.

— Собирайся, напарник. Мы идем в прессу. И мы будем задавать неудобные вопросы.

Мэйбл кивнула. Она взяла со стола голову Стэна и поцеловала её в холодный, восковой лоб.

— Спи спокойно, сладкий принц, — прошептала она.

— Мамочка идет на войну.

Она положила голову обратно под лампу. В жестком свете стеклянный глаз фигуры блеснул, словно подмигивая им на прощание. Или предупреждая о том, что некоторые тайны лучше оставлять похороненными в воске.

Чердак Хижины Чудес перестал быть спальней. Он трансформировался в оперативный штаб, в бункер последнего рубежа обороны против хаоса, захлестнувшего этот город.

Дождь барабанил по наклонным скатам крыши с монотонной, сводящей с ума настойчивостью. Тук-тук-тук. Это был звук печатной машинки бога, пишущего бесконечно грустный нуарный роман, в котором главным героям суждено промокнуть и, возможно, умереть. Треугольное окно, обычно залитое теплым летним светом, теперь было серым, заплаканным глазом, смотрящим в никуда.

Диппер Пайнс стоял перед пробковой доской, которую он притащил из кабинета Стэна (вместе с коробкой канцелярских кнопок, пахнущих ржавчиной).

На нем все еще был плащ. Ткань нагрелась от тепла его тела, создавая внутри душный микроклимат, но Диппер не расстегивал его. Плащ был его броней. Его кожей. Без него он

был бы просто мальчиком с потной шеей. В нем он был Детективом, единственным разумным существом в радиусе десяти миль.

В его руке был зажат красный маркер. Колпачок был снят, и резкий, химический запах спирта щекотал ноздри, смешиваясь с запахом пыли и старой древесины. Этот запах был ароматом расследования.

— Итак, — прошептал он. Его голос был тихим, предназначенным только для теней в углах.

— Кто хотел убить Стэна? Или, точнее, кто хотел убить его идеальную версию?

Он вонзил кнопку в доску.

В центре композиции висела фотография с места преступления. Обезглавленное тело в кресле. Голова на ковре. Даже на черно-белом снимке (Диппер переключил фильтр в своем сознании) это выглядело чудовищно.

Вокруг этой черной дыры начали появляться спутники. Подозреваемые.

Диппер брал фотографии, которые он тайком делал в течение недели, и пришпиливал их к пробке с такой силой, что металл гнулся.

Щелк.

Первое фото.

Мэнли Дэн.

Огромный, бородатый, с кулаками размером с дыни. На фото он крушил паркомат голыми руками.

— Мотив: Гнев, — пробормотал Диппер, проводя маркером жирную линию.

— Он ненавидит все, что нельзя сломать. Стэн продал ему клей, который не клеит. Дэн обещал «разобрать Стэна на зубочистки».

Он посмотрел на фото. Дэн был сильным. Он мог бы отрубить голову одним ударом. Но Дэн был прямым, как рельс. Он бы не крался ночью. Он бы вошел через стену, ревя как медведь.

— Слишком громко, — решил Диппер, но фото не снял. В этом городе нельзя сбрасывать со счетов даже лесорубов.

Щелк.

Второе фото.

Гидеон Глифул.

Диппер постучал маркером по глянцевой бумаге

— Мотив: Конкуренция. Я ни разу не видел его вживую, но каждое утро слышу, как дядя Стэн швыряет тапок в телевизор, когда идет его реклама. Стэн называет его «напомаженным упырем, ворующим наших клиентов». Он ненавидит Стэна. У него есть деньги и ресурсы.

Но Гидеон был маленьким. Чтобы отрубить голову топором, нужен рычаг. Нужна физическая сила, которой у этого пухлого манипулятора не было. Если бы это сделал

Гидеон, он бы использовал магию или наемников.

— Оставим в резерве, — прошептал Диппер.

Его рука потянулась к следующему снимку. И замерла.

Это было фото, которое он сделал случайно, два дня назад, когда тестировал зум на камере.

На снимке, сделанном через окно Хижины, был запечатлен человек, стоящий на опушке леса.

Агент Кросс.

Диппер не знал его имени. Он называл его про себя «Человек в чёрном».

Фигура на фото выделялась из пейзажа Гравити Фолз, как скальпель в тарелке с кашей. Безупречный серый костюм, несмотря на жару. Черные очки. Провод наушника, змеящийся за воротник.

Он стоял и смотрел на Хижину. Просто смотрел.

Диппер почувствовал, как холодок пробежал по спине под плащом.

Этот человек был... стерильным. От него веяло бюрократическим холодом, правительственными секретами и зачистками.

— Кто ты такой? — спросил Диппер у фотографии.

— ФБР? ЦРУ? Или что-то похуже?

Если это был он... то зачем топор? Профессионал использовал бы пистолет с глушителем. Или яд. Или просто стер бы Хижину с лица земли орбитальным ударом. Топор — это грубо.

Это лично. Это страстно.

Человек в сером не выглядел страстным. Он выглядел как функция.

Диппер приколол фото в самый угол доски, подальше от остальных.

— Неизвестная переменная, — написал он рядом и поставил жирный вопросительный знак.

— Наблюдать. Не вступать в контакт.

Он глубоко вздохнул. Воздух на чердаке был тяжелым, наэлектризованным.

Остался последний кандидат.

Тот, чье фото жгло пальцы.

Диппер достал снимок.

На нем был запечатлен человек, который выглядел так, словно сама жизнь пожевала его и выплюнула, решив, что он невкусный.

Тоби Решительный.

Репортер местной газетенки «Сплетник Гравити Фолз». Человек с лицом, похожим на печеную картофелину, которую забыли в костре. Усики, редкие и жалкие. Глаза, бегающие,

как тараканы при включенном свете.

На фото он кричал на Стэна. Это было вчера утром. Диппер помнил эту сцену.

Стэн отказался покупать рекламу в газете, назвав Тоби «ходячей опечаткой».

Тоби тогда покраснел — не от смущения, а от бессильной, визгливой ярости.

— Ты пожалеешь, Пайнс! — кричал он, брызгая слюной.

— Однажды ты проснешься, и твое лицо будет на первой полосе! В разделе некрологов! Я уничтожу тебя! Я сделаю из тебя сенсацию!

Диппер пришпилил фото в самый центр доски. Прямо над обезглавленным телом.

— Мотив: Месть и Слава, — произнес Диппер. Голос его стал твердым, как удар молотка судьи.

— Он журналист-неудачник. Ему нужна история. Ему нужна «бомба». Что может быть лучше, чем таинственное убийство местной знаменитости?

Он начал соединять точки красной шерстяной нитью.

От фото Тоби к фото тела.

От фото тела к рисунку следа ботинка с дыркой.

— Улики, — шептал Диппер, наматывая нить на кнопки.

— Тоби беден. У него нет денег на нормальную обувь. Дырка в подошве — это его почерк.

Он вспомнил, как Тоби уходил после ссоры. Он хромал. Странная, подпрыгивающая походка.

— Дыры в ковре, — осенило Диппера.

— Он не левитировал. Он... он использовал что-то, чтобы казаться выше? Или это дефект походки?

Он посмотрел на доску.

Паутина из красных нитей сплелась в узор. И в центре этого узора, как паук в дешевом костюме, сидел Тоби Решительный.

— У нас есть мотив. У нас есть возможность. У нас есть улика, связывающая его с местом преступления, — сказал Диппер.

Мэйбл, сидевшая на своей кровати и точившая вязальный крючок о пилочку для ногтей (звук был ужасающим: скр-р-р-ип, скр-р-р-ип), подняла голову.

— Он выглядит как гоблин, которого выгнали из подземелья за плохое поведение, — заметила она.

— Я всегда знала, что с ним что-то не так. Он однажды попросил меня подарить ему мой выпавший молочный зуб.

Диппер поморщился.

— Это... мерзко. И это подтверждает профиль. Социопат. Фетишист. Склонность к коллекционированию частей тела.

Он отошел от доски, любуясь своей работой.

Это была карта человеческой низости. И все дороги на этой карте вели в редакцию газеты.

— Мы навестим его, — сказал Диппер.

— Прямо сейчас. Пока след горячий, а его совесть... хотя у него вряд ли она есть.

— А если он вооружен? — спросила Мэйбл, проверяя остроту крючка пальцем.

— Если у него есть еще топоры?

Диппер сунул руку в карман плаща и сжал рукоять фонарика так, словно это был магнум 44-го калибра.

— Тогда мы будем быстрее, — ответил он фразой из фильма, который смотрел тайком от родителей.

— Мы застанем его врасплох. Мы выбьем из него правду, даже если придется вытрясти из него всю его дешевую душу.

Он повернулся к сестре. Тень от полей шляпы скрыла его глаза, оставив только решительный подбородок.

— Собирайся, Мэйбл. Мы идем в логово зверя. Мы идем в типографию.

Гром за окном расколол небо, и в вспышке молнии лицо Тоби Решительного на доске показалось Дипперу не жалким, а зловещим. Искаженным. Словно он знал, что за ним идут, и ждал этого с нетерпением маньяка, который наконец-то получил внимание, которого так жаждал.

Блок III: На дне

Спуск в редакцию газеты «Сплетник Гравити Фолз» был не просто спуском по лестнице. Это было погружение в кишечник города, в его воспаленный, гноящийся аппендикс.

Деревянные ступени, ведущие в подвал, были скользкими от сырости и покрыты слоем черной, жирной грязи, которая накапливалась здесь годами. С каждым шагом вниз воздух становился гуще, тяжелее. Он обволакивал легкие, как мокрая шерсть. Это был букет ароматов, от которого слезились глаза: едкая, химическая вонь дешевой типографской краски, смешанная с запахом прокисшего обеда, нестираной одежды и концентрированного, дистиллированного мужского одиночества.

Диппер Пайнс остановился перед дверью с облупившейся табличкой «РЕДАКЦИЯ». Он поправил воротник плаща, чувствуя, как ткань липнет к шее. Ему было страшно, но этот страх был топливом.

— Готова? — шепнул он.

Мэйбл, стоявшая за его спиной, сжала вязальный крючок так, что побелели костяшки.

— Я готова выколоть ему глаза, если он скажет хоть слово про мои свитера, — прошипела она.

Диппер не стал стучать. Детективы не стучат. Они выбивают двери.

Он ударил ногой.

Дверь, держащаяся на одной петле, не распахнулась с грохотом, как в кино. Она жалобно скрипнула и отворилась, ударившись о кучу старых газет.

Они вошли.

Помещение редакции было тесным, душным бетонным мешком без окон. Единственным источником света была лампа дневного света под потолком, которая гудела, как умирающая муха, и мигала, заливая комнату то зеленым, то розовым светом.

В центре этого хаоса, за столом, заваленным горами бумаги, коробками из-под пиццы и грязными кружками, сидел Тоби Решительный.

Он выглядел как ошибка эволюции. Человек-грызун, сгорбленный над печатной машинкой. Его редкие усики подрагивали, кожа лоснилась от пота, а глаза, увеличенные толстыми линзами очков, бегали по строчкам с маниакальной скоростью.

— «...и тогда мэр сказал, что налоги — это миф, придуманный совами...» — бормотал он себе под нос, яростно стуча по клавишам.

— Конец связи, Тоби, — голос Диппера прорезал гул лампы.

Тоби подпрыгнул на стуле. Его руки взметнулись вверх, сбив стопку бумаг.

— А?! Кто?! Что?! — взвизгнул он, разворачиваясь.

— Я заплатил за подписку на кабельное! Это ошибка!

Увидев детей, он обмяк. Страх в его глазах сменился раздражением, смешанным с облегчением.

— А, это вы... — он вытер пот со лба рукавом рубашки, на которой расплывались желтые пятна подмышек.

— Дети Пайнс. Слушайте, у меня дедлайн. Если вы пришли жаловаться на то, что я назвал вашего дядю «мошенником века», то вставайте в очередь. Она начинается за дверью и заканчивается в аду.

Диппер медленно прошел вглубь комнаты. Его ботинки прилипали к полу. Чвяк. Чвяк.

Он не смотрел на Тоби. Он смотрел на стены.

И то, что он видел, заставляло желудок сжиматься в тугой узел.

Это была не редакция. Это было логово сталкера.

Стены были оклеены фотографиями. Сотни, тысячи снимков. Но это были не репортажные кадры. Это были украденные моменты.

Вот Ленивая Сьюзен, выносящая мусор, снятая через кусты. Вот шериф Блабс, ковыряющий в носу в патрульной машине. Вот Мэнли Дэн, плачущий над сломанной бензопилой.

Все фото были сделаны скрытой камерой, с низких ракурсов, из-за углов. Это была хроника вуайеризма. Паноптикум чужой приватности, выставленный напоказ.

Но больше всего было Её.

Шандра Хименес.

Ведущая новостей. Красивая, недоступная, глянцевая.

Её лицо было везде. Вырезки из газет, скриншоты с телевизора, размытые фото, сделанные, судя по ракурсу, из мусорного бака возле телестудии. Целый алтарь, посвященный женщине, которая, вероятно, даже не знала о существовании Тоби. В центре висел её портрет в натуральную величину, и губы на фото были стерты — словно кто-то часто касался их пальцами... или чем-то еще.

— Тебе нравится искусство? — спросил Диппер, останавливаясь перед алтарем. Его голос был холодным, как лед.

Тоби нервно хихикнул.

— Это... э-э-э... исследовательская работа. Для статьи. «Лица нашего города». Глубокая аналитика.

— Аналитика, — повторила Мэйбл. Она подошла к столу Тоби и брезгливо ткнула крючком в засохший кусок пиццы.

— Ты больной, Тоби. Ты знаешь это?

— Эй! — возмутился журналист, пытаясь придать себе важности, но вышло жалко.

— Я — четвертая власть! Я — голос правды!

— Ты — голос из канализации, — отрезал Диппер.

Он резко развернулся и ударил ладонями по столу, прямо перед носом Тоби. Лампа мигнула.

— Где ты был прошлой ночью, Тоби? Между полуночью и двумя часами?

Тоби сжался. Его глаза забегали.

— Дома! Я был дома! Спал! Как все нормальные люди!

— Врешь! — рявкнул Диппер. Он чувствовал себя героем черно-белого фильма. Он видел, как капля пота стекает по виску подозреваемого.

— Ты не спал. Ты был в Хижине Чудес.

— Что? Нет! Зачем мне...

— Месть! — Диппер выхватил из кармана фото с места преступления и швырнул его на стол.

— Ты угрожал Стэну. Ты хотел сделать из него сенсацию. И ты сделал. Ты отрубил ему голову!

Тоби уставился на фото обезглавленной восковой фигуры. Его рот открылся, обнажая неровные зубы.

— Это... это же кукла! — выдохнул он. — Вы что, обвиняете меня в убийстве свечки?!

— Это было убийство личности! — крикнула Мэйбл.

— Ты завидовал ему! Завидовал его харизме, его блеску! Ты, маленький, потный гоблин!

— Я не гоблин! — взвизгнул Тоби.

— У меня просто... специфическая внешность!

Диппер наклонился ближе. Свет лампы отражался в его глазах, делая их жесткими.

— Мы нашли улики, Тоби. Мы знаем про твой топор. И мы знаем про твои ботинки.

Он достал блокнот с зарисовкой следа.

— Левый ботинок. Дырка в подошве. Прямо по центру.

Тоби побледнел. Он инстинктивно поджал ноги под стул, пытаясь спрятать обувь.

— Это... это совпадение! У половины города дырявая обувь! Кризис! Экономика!

— Встать! — скомандовал Диппер.

— Нет!

— Встать и показать подошву! Или я позову шерифа Блабса, и он найдет здесь не только дырявый ботинок, но и пару терабайт компромата на половину города!

Угроза сработала. Тоби знал, что в его «архиве» есть вещи, за которые в Гравити Фолз линчуют без суда.

Он медленно, трясясь всем телом, поднялся. Он поднял левую ногу.

На подошве старого, стоптанного кроссовка зияла дыра. Идеально круглая. Сквозь неё виднелся грязный носок.

— Ага! — торжествующе воскликнул Диппер.

— Шах и мат, Решительный. Ты был там. Ты стоял в коридоре. Ты держал топор. Признавайся!

Тоби рухнул обратно в кресло. Он закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.

— Я не убивал его! — заскулил он. Голос его сорвался на плач.

— Я не убивал воскового Стэна! Я даже не знал, что он существует!

— Тогда что ты делал прошлой ночью?! — давил Диппер.

— У тебя нет алиби! Твоя обувь совпадает! Твой мотив железный!

Тоби отнял руки от лица. Он выглядел раздавленным. Но в его глазах был не страх тюрьмы. Там был страх чего-то другого. Стыда.

— У меня есть алиби, — прошептал он.

— Да? И какое? — усмехнулась Мэйбл.

— Ты брал интервью у крыс?

— Нет, — Тоби глубоко вздохнул, словно собираясь прыгнуть в ледяную воду.

— Я... я был занят. Личным делом. Очень... важным личным делом.

— Докажи, — потребовал Диппер.

Тоби посмотрел на них с мольбой.

— Вы не захотите это видеть. Пожалуйста. Просто поверьте мне. Я не убийца. Я... я любовник.

Диппер и Мэйбл переглянулись. Слово «любовник» в исполнении Тоби Решительного звучало как угроза биологической безопасности.

— Докажи, — повторил Диппер, не отступая.

Тоби всхлипнул. Он медленно открыл ящик стола и достал видеокассету. Старую, потертую VHS-кассету без наклейки.

Он встал и на ватных ногах подошел к телевизору с видеомагнитофоном, который стоял в углу, под портретом Шандры.

— Вы обещаете... — его голос дрожал.

— Вы обещаете, что никому не расскажете? Это... это для моего личного архива.

— Если это докажет твою невиновность, — сказал Диппер.

Тоби вставил кассету. Механизм с жадным чавканьем проглотил пластик.

Он нажал Play.

Экран телевизора вспыхнул синим, затем по нему побежали полосы статики, сопровождаемые шипением белого шума. Шшшш-кррр-шшшш.

Изображение дернулось и стабилизировалось.

Качество было ужасным. Зернистая, черно-белая картинка, снятая в режиме ночного видения. Камера стояла на штативе, снимая угол какой-то комнаты.

В кадре появился Тоби.

На нем был шелковый халат с драконами, который был ему мал и распахивался на волосатой груди. На голове — берет художника. Он держал в руке бокал с чем-то темным (вероятно, виноградный сок, судя по тому, как он окрасил его губы).

Он подошел к центру комнаты. Там стояла Она.

Шандра Хименес.

Точнее, её картонная копия в натуральную величину. Рекламный стенд, украденный из холла телестудии. Картонная Шандра улыбалась своей дежурной, пиксельной улыбкой, держа в руках микрофон.

Тоби поставил бокал на пол. Он включил магнитофон, стоящий рядом. Заиграла музыка.

Это была «Careless Whisper», но записанная, кажется, с радио, с помехами и голосом диджея в начале.

«I'm never gonna dance again...» — завыл саксофон.

Тоби подошел к картонной фигуре.

Диппер почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Он хотел отвернуться, но не мог. Это было как авария на шоссе — ужасно, но гипнотически притягательно.

На экране Тоби начал танцевать.

Это был танец брачного периода умирающего жука. Он извивался, дергал бедрами, делал странные пассы руками, пытаясь изобразить страсть. Халат распахивался, открывая вид на семейные трусы в горошек.

— О, Шандра... — шептал экранный Тоби, глядя в плоские глаза картона.

— Ты единственная, кто понимает мою душу. Ты — моя новость дня. Моя сенсация.

Он обнял картонную фигуру. Его пальцы впились в края картона, сминая их.

И он поцеловал её.

Это был не просто поцелуй. Это было пожирание.

Тоби впился губами в нарисованное лицо. Он терся носом о картон, издавая влажные, чмокающие звуки, которые микрофон камеры усиливал до гротескных масштабов.

Чмок. Хлюп. Мммм.

Он наклонил фигуру, изображая страстный прогиб. Картон жалобно скрипнул.

— Я люблю тебя, детка! — стонал Тоби, пуская слюни на глянцевую бумагу.

— Скажи, что ты тоже меня любишь! Скажи это в микрофон!

Он начал целовать её шею, оставляя мокрые следы на картоне.

В нижнем углу экрана горели цифры таймкода.

01:15 AM.

Время убийства.

В тот самый момент, когда кто-то отрубал голову Восковому Стэну, Тоби Решительный, в своем подвале, в халате с драконами, пытался заняться любовью с куском картона под звуки Джорджа Майкла.

Диппер почувствовал, как его колени слабеют. Это было не облегчение. Это был физический удар отвращения.

Мэйбл закрыла рот руками. Её лицо приобрело зеленоватый оттенок, идеально гармонирующий с мигающей лампой.

— Выключи... — прохрипела она.

— Пожалуйста, выключи это. Мои глаза... они хотят помыться с мылом. Изнутри.

Диппер рванулся к телевизору и ударил по кнопке Stop.

Экран погас. Саксофон заткнулся. Влажные чмокающие звуки прекратились.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, липкая, стыдная тишина.

Тоби сидел в своем кресле, закрыв лицо руками. Его уши пылали пунцовым огнем.

— Вот, — его голос звучал глухо из-под ладоней.

— Вот мое алиби. Я был занят. Я... я репетировал. Для свидания. Если она когда-нибудь согласится.

Диппер медленно выпрямился. Он чувствовал себя грязным. Словно он искупался в этом подвале.

— Ты... — он попытался найти слова, достойные детектива, но нашел только слова травмированного ребенка.

— Ты самый жалкий человек, которого я когда-либо видел, Тоби.

Тоби всхлипнул.

— Я знаю.

— Ты не убийца, — констатировал Диппер.

— У тебя просто не хватило бы духа. Ты... ты крип. Ты вуайерист. Ты извращенец. Но ты не убийца.

Он посмотрел на Мэйбл.

— Пойдем отсюда. Мне нужно на свежий воздух. Срочно.

Мэйбл кивнула. Она пятилась к двери, стараясь не смотреть ни на Тоби, ни на алтарь Шандры.

— Тоби, — сказала она у порога.

— Если ты когда-нибудь подойдешь ко мне или к моей семье... я расскажу всем. Я расскажу про халат. Про картон. Про слюни.

Тоби поднял заплаканное лицо.

— Нет! Пожалуйста! Это разрушит мою карьеру!

— Какую карьеру?! — крикнула Мэйбл.

— Ты пишешь о белках, которые воруют пироги!

Они выскочили за дверь, взбежали по скользкой лестнице, спотыкаясь и хватая ртом воздух, словно водолазы, всплывающие с глубины, где обитают чудовища.

Оказавшись на улице, под дождем, Диппер сорвал с себя плащ. Ему казалось, что ткань пропиталась запахом подвала и позора Тоби.

Он жадно вдыхал холодный, мокрый воздух.

— Мы ошиблись, — сказал он, глядя на серые тучи.

— Это не он.

— Лучше бы это был он, — прошептала Мэйбл, вытирая губы, словно её тошнило.

— Лучше бы он был убийцей с топором. Это было бы... честнее. А это... это просто грустно.

Диппер достал блокнот. Он вычеркнул имя Тоби Решительного жирной чертой.

— След остыл, — сказал он.

— Мы вернулись к началу. У нас есть дырявый ботинок, но нет подозреваемого.

— Есть еще кое-кто, — напомнила Мэйбл.

— Лесоруб.

Диппер кивнул.

— Мэнли Дэн.

Он посмотрел в сторону леса, где среди деревьев виднелся дым от трубы бара «Перелом Черепа».

— Если Тоби был дном, то Дэн — это скала, о которую мы можем разбиться. Но у нас нет выбора.

Он снова надел плащ. Мокрый, холодный, но необходимый.

— Идем, Мэйбл. Нам нужно найти топор. Настоящий топор.

Они зашагали прочь от редакции, оставляя позади подвал, где маленький, одинокий человек перематывал кассету, чтобы снова и снова переживать свой картонный роман, единственный, который был ему доступен в этом жестоком, реальном мире.

Бар «Перелом Черепа» не приглашал войти. Он угрожал.

Это было приземистое, бетонное строение на самой границе города, там, где асфальт переходил в разбитую грунтовку, а цивилизация уступала место законам джунглей. Изнутри доносился низкий, утробный гул — смесь перегруженных басов тяжелого рока и рыка десятков глоток, пропитых дешевым пивом и яростью.

Диппер Пайнс стоял перед тяжелой металлической дверью, покрытой слоями граффити и вмятинами от кулаков. Его рука, затянутая в рукав плаща, зависла в воздухе. Он чувствовал, как вибрация музыки проходит сквозь подошвы его кед, поднимаясь вверх по позвоночнику, заставляя зубы мелко стучать.

— Это плохая идея, — прошептал он. Его голос потонул в грохоте, доносящемся изнутри.

— Это очень, очень плохая идея.

— У нас нет выбора, — Мэйбл поправила лямку рюкзака. Её лицо было бледным, но решительным.

— Тоби был пустышкой. Дэн — наша единственная зацепка. Если у кого-то в этом городе и есть топор, способный снести голову с одного удара, то это у него.

Диппер глубоко вздохнул, втягивая в себя воздух, пахнущий выхлопными газами и жареным луком.

— Ладно. План такой: заходим, задаем вопросы, не смотрим никому в глаза, уходим. Быстро. Как ниндзя.

Он толкнул дверь.

Она поддалась с тяжелым, скрежещущим звуком, словно открывали люк в преисподнюю.

Внутри царил полумрак, прорезанный лучами красных прожекторов и густыми клубами табачного дыма. Дым висел под потолком плотным одеялом, создавая атмосферу газовой камеры. Воздух был горячим, липким от пота и тестостерона.

Диппер и Мэйбл шагнули внутрь, и мир вокруг них изменился.

Они стали чужеродными элементами. Бактериями в открытой ране.

Музыка — какой-то яростный трэш-метал — била по ушам, как молот по наковальне. Вокруг сидели, стояли и лежали люди, которые выглядели так, словно их собрали из запчастей старых мотоциклов и шрамов. Кожаные жилетки, татуировки, покрывающие каждый сантиметр кожи, бороды, в которых можно было спрятать контрабанду.

Никто не обратил на детей внимания. Пока.

Диппер, стараясь казаться меньше, чем он есть (хотя куда уж меньше), скользнул взглядом по залу.

— Ищи самого большого, — шепнул он сестре.

Им не пришлось долго искать.

В дальнем углу, за столом, который выглядел так, будто его вытесали из цельной секвойи, сидел Мэнли Дэн.

Он был горой. Монолитом плоти и ярости. Его бицепсы были толще, чем голова Диппера.

Он сидел, широко расставив ноги, и одной рукой сжимал пивную кружку размером с ведро. Другой рукой он...

Диппер прищурился.

Дэн играл в армрестлинг. С самим собой.

Его левая рука боролась с правой. Вены на шее вздулись, как канаты. Лицо побагровело от натуги. Стол скрипел, готовый расколоться пополам.

— Ррррр! — рычал Дэн, глядя на свои сцепленные руки с ненавистью.

— Сдавайся, слабак! Я тебя уничтожу!

— Он... он борется со своей левой рукой? — прошептала Мэйбл.

— И, кажется, правая проигрывает.

— Это он, — сказал Диппер. — Идем.

Они начали пробираться сквозь толпу. Диппер старался не задеть никого полами своего плаща. Он чувствовал на себе взгляды — тяжелые, оценивающие, хищные. Кто-то хмыкнул.

Кто-то сплюнул на пол прямо перед его ногами.

Они подошли к столу Дэна.

— Кхм, — кашлянул Диппер.

Дэн не отреагировал. Его правая рука медленно клонилась к столу под натиском левой.

— Мистер Кордрой! — крикнул Диппер, стараясь перекричать музыку.

Мэнли Дэн замер. Его руки, сцепленные в замок, застыли в миллиметре от столешницы.

Он медленно поднял голову.

Его глаза, налитые кровью, сфокусировались на Диппере. В них не было узнавания. В них было лишь раздражение медведя, которого отвлекли от разорения улья.

— Кто... — пророкотал он. Голос его был похож на камнепад.

— ...посмел прервать мой чемпионат?

— Мы, — пискнул Диппер, но тут же откашлялся и понизил голос.

— Мы. Детективы Пайнс. У нас к вам пара вопросов.

Дэн медленно разжал руки. Он выпрямился, и его тень накрыла детей с головой.

— Вопросов? — он хрустнул шеей. Звук был похож на выстрел.

— Я не люблю вопросы. Вопросы заставляют мой мозг чесаться. А когда мозг чешется, я хочу что-нибудь сломать.

Он схватил пустую пивную кружку и сжал её. Толстое стекло лопнуло, превратившись в пыль и осколки, которые посыпались на стол. Дэн даже не поморщился.

Диппер сглотнул. Его детективная бравада таяла, как тот самый воск.

— Это... это насчет топора, — выдавил он.

— Мы знаем, что у вас есть топор. Леворучный. Старый.

Глаза Дэна сузились.

— У меня много топоров, — прорычал он.

— Я сплю с топором. Я ем топором. Я бреюсь топором. Какой именно тебе нужен, мальчик? Тот, которым я валю лес? Или тот, которым я учу вежливости?

— Тот, которым вы отрубили голову прошлой ночью! — выпалила Мэйбл.

Тишина.

Музыка в баре внезапно стихла — песня закончилась, а следующая еще не началась. В

этой вакуумной паузе слова Мэйбл прозвучали как взрыв гранаты.

Все головы в баре повернулись к ним. Десятки пар глаз.

Дэн медленно встал. Стул отлетел назад и с грохотом упал.

Он был огромным. Он заслонял собой свет. От него пахло лесом, потом и неконтролируемой агрессией.

— Ты обвиняешь меня... — начал он тихо, и этот шепот был страшнее крика.

— ...в том, что я использовал свой топор... ночью?

— У нас есть улики! — Диппер отступил на шаг, его рука потянулась к карману, где лежал электрошокер (сломанный, но Дэн этого не знал).

— След ботинка! Дырка в подошве!

Дэн посмотрел на свои ноги. На нем были тяжелые, подкованные железом сапоги, способные раздавить череп. Никаких дырок. Только сталь и кожа.

— У меня нет дырок, — сказал Дэн.

— Я делаю дырки. В других.

Он сделал шаг вперед.

Диппер попытался отступить еще, но уперся спиной в чью-то жилетку. Он обернулся. За ним стоял байкер с татуировкой «МАМА» на лбу, перечеркнутой крестом.

Ловушка захлопнулась.

— Слушайте, — голос Диппера дрогнул, сорвавшись на фальцет.

— Может, мы... может, это ошибка. Мы просто уйдем.

— Никто не уходит, пока я не скажу, — прорычал Дэн.

Его рука, огромная, как гидравлический пресс, метнулась вперед.

Диппер не успел даже вскрикнуть.

Пальцы Дэна сомкнулись на его горле.

Мир перевернулся. Диппер почувствовал, как его ноги отрываются от пола. Плащ натянулся, врезаясь в подмышки. Воздух в легких закончился мгновенно.

Дэн поднял его одной рукой, как котенка. Он поднес лицо Диппера к своему лицу.

Диппер видел каждую пору на носу гиганта. Видел безумие в его глазах. Чувствовал запах гнилых зубов и дешевого табака.

— Пусти... — прохрипел Диппер, царапая каменную руку Дэна. Но это было все равно что царапать скалу.

В глазах начало темнеть. Кровь стучала в висках. Тум-тум-тум.

Это был не мультик. Здесь не будет смешного звука удара. Здесь ему просто сломают шею.

— ЭЙ! ТЫ! ОТПУСТИ ЕГО!

Крик Мэйбл прорезал туман гипоксии.

Дэн, не разжимая хватки, медленно повернул голову к девочке.

Мэйбл стояла в боевой стойке. Но в руках у неё был не пистолет. И не нож.

Она держала банку с газировкой «Питт Кола».

Она трясла её. Яростно. Вверх-вниз.

— Отпусти моего брата, или я взорву нас всех к чертям собачьим! — заорала она. Её глаза были безумными. Шире, чем у Дэна.

Байкеры вокруг загоготали.

— Девочка, это газировка, — хмыкнул кто-то.

— ЭТО НЕ ПРОСТО ГАЗИРОВКА! — взвизгнула Мэйбл.

— Я трясу её уже две минуты! Давление внутри — триста атмосфер! Если я дерну кольцо... пена снесет эту крышу! Это нитроглицерин с сахаром! Мы все утонем в липкой смерти!

Она сделала шаг к Дэну, выставив банку вперед, как гранату с выдернутой чекой.

— Я сумасшедшая! — кричала она.

— У меня справка есть! Я ем блестки на завтрак! Не испытывай меня, лесоруб! Я заберу тебя с собой в сладкий ад!

Дэн посмотрел на банку. Потом на Мэйбл. Потом на синеющего Диппера.

В его глазах, затуманенных яростью, мелькнуло сомнение. Он не боялся полиции. Он не боялся ножей. Но маленькая девочка, угрожающая взорвать бар банкой колы? Это было что-то новое. Это был хаос, который он не мог просчитать.

— Она псих, Дэн, — сказал кто-то из толпы.

— У неё глаза дергаются.

Дэн фыркнул.

Он разжал пальцы.

Диппер рухнул на пол, как мешок с картошкой. Он закашлялся, жадно хватая ртом прокуренный воздух, массируя горло.

— Валите отсюда, — прорычал Дэн, теряя интерес.

— Пока я не передумал и не использовал вас как зубочистки.

Мэйбл не опустила банку. Она медленно, пятясь задом, подошла к Дипперу, схватила его за воротник плаща и потащила к выходу.

— Мы уходим! — крикнула она.

— Но палец на кольце! Одно резкое движение, и будет ба-бах!

Они вывалились за дверь, в прохладу вечера.

Как только металлическая дверь захлопнулась, отрезая их от музыки и угрозы, Мэйбл выдохнула и опустила банку.

— Пшшш, — тихо сказала она.

Диппер лежал на асфальте, глядя в небо. Звезды кружились.

— Ты... ты спасла мне жизнь, — прохрипел он. Голос был сорван.

— Ага, — Мэйбл посмотрела на банку.

— Знаешь, что самое смешное? Она даже не закрыта. Я её уже открыла полчаса назад. Там газа нет.

Диппер истерически хихикнул. Смех перешел в кашель.

— Дэн не убийца, — сказал он, поднимаясь.

— У него нет дырявых ботинок. И он слишком... большой. Он бы не пролез в окно. Он бы снес стену.

— Значит, тупик? — спросила Мэйбл.

— Тупик, — подтвердил Диппер.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Мы провалились, Мэйбл. Мы не детективы. Мы просто дети, которых чуть не задушили в баре.

— Идем домой, — тихо сказала сестра.

— Дядя Стэн... он устраивает похороны. Мы должны быть там.

Закат окрасил задний двор Хижины Чудес в цвета старого синяка — фиолетовый, желтый и темно-багровый. Длинные тени от сосен легли на траву, как черные полосы траура.

Это была самая странная, самая жалкая и самая грустная церемония, которую видел этот лес.

Посреди лужайки, рядом с кучей мусора, стоял гроб.

Это была картонная коробка из-под холодильника, выкрашенная черной краской (которая еще не до конца высохла и пахла ацетоном). Внутри, на подушке из старых газет, покоились останки Воскового Стэна. Голова и тело были аккуратно сложены вместе, прикрытые той самой бархатной накидкой, под которой он родился.

Вокруг «могилы» собралась горстка людей.

Венди стояла, прислонившись к дереву, и лениво жевала жвачку. Она смотрела в телефон, но в её позе не было неуважения — скорее, привычная отстраненность. Для неё это был очередной эпизод в цирке Стэна.

Сус стоял по стойке смирно, прижав руку к сердцу (точнее, к пятну горчицы на футболке). По его щеке катилась одинокая, скупая мужская слеза. Он воспринимал это всерьез. Для Суса все, что делал Стэн, было священным.

Диппер и Мэйбл стояли рядом, плечом к плечу. Они сняли свои «детективные» атрибуты. Плащ валялся в комнате, вязальный крючок вернулся в корзинку. Они были просто детьми, которые не смогли найти убийцу. Они чувствовали вину. Тяжелую, липкую вину за то, что не уберегли, не нашли, не отомстили.

И был Стэн.

Он стоял у изголовья коробки. На нем был его лучший костюм — тот самый, в котором он ходил в суд. Феска была черной (он закрасил её маркером).

Он выглядел старым. Старее, чем когда-либо.

— Мы собрались здесь, — начал он, и его голос дрогнул, — чтобы проститься с... с ним.

Он указал на коробку.

— Он был... он был хорошим парнем. Молчаливым. Не то что некоторые, — он зыркнул в сторону Венди, но беззлобно.

— Он умел слушать. Когда я рассказывал ему про свои налоги... про свои ошибки... он не осуждал. Он просто улыбался. Той самой улыбкой, которую я потерял тридцать лет назад.

Ветер прошумел в кронах деревьев, словно лес вздохнул вместе с ним.

— Я сделал его, чтобы заработать денег, — продолжил Стэн, глядя на свои руки.

— Но... я полюбил его. Это глупо, я знаю. Любить кусок воска. Но в этом доме... в этом городе... иногда так одиноко, что начинаешь разговаривать с тостером. А он... он был похож на меня.

Только лучше. Без боли в спине. Без долгов. Без... памяти.

Диппер поднял голову. В словах Стэна было что-то, что резануло слух. Без памяти.

— Прощай, старина, — Стэн вытер нос рукавом пиджака.

— Ты был единственным, кто меня понимал. Потому что ты был мной.

Он наклонился и закрыл створки картонной коробки.

— Аминь, или типа того, — закончил он.

Сус всхлипнул в голос.

— Это было красиво, мистер Пайнс. Очень глубоко.

— Закапывайте, — махнул рукой Стэн и отвернулся. Он не мог смотреть, как земля падает на картон.

Пока Сус брался за лопату, Диппер почувствовал странное ощущение.

Взгляд.

Кто-то смотрел на них. Не из круга присутствующих. Извне.

Он медленно повернул голову в сторону леса.

Там, в густых кустах шиповника, что-то блеснуло. Не глаз зверя. Не блик заката.

Зеленый огонек. Электронный.

В кустах сидел человек.

Элиас «Глитч» Вэнс.

Он был почти невидим в своем камуфляжном плаще, сливаясь с листвой. В руках он держал прибор — тот самый сканер, собранный из мусора и гениальности.

Элиас не смотрел на похороны. Ему было плевать на драму Стэна.

Он смотрел на экран своего прибора.

Зеленая линия на осциллографе сходила с ума. Она прыгала вверх-вниз, вычерчивая пики, которые выходили за пределы шкалы.

— Невероятно... — беззвучно прошептал Элиас.

Он направил антенну на Хижину Чудес.

Сигнал шел не от восковой фигуры. Не от леса.

Он шел из-под дома.

Из глубины, из фундамента, из недр земли под ногами скорбящих.

Это была не просто энергия. Это была радиация реальности. Фон, который бывает только рядом с открытым ядерным реактором или... разрывом в пространстве.

— Дом... — губы Элиаса двигались, формируя слова, которые никто не слышал.

— Дом фонит. Он светится в спектре, которого не существует.

Он перевел взгляд на Стэна, который уходил к крыльцу, ссутулившись под тяжестью горя.

— Кто ты такой, Стэнли Пайнс? — подумал Элиас.

— Ты хоронишь куклу, но ты живешь на вершине вулкана. И ты знаешь это.

Прибор в его руках издал тонкий, высокий писк.

Диппер дернулся. Он услышал.

Он посмотрел прямо в кусты.

Элиас замер. Их взгляды встретились на долю секунды. Глаза мальчика, полные подозрения, и глаза гика, скрытые за треснутой линзой очков.

Щелк.

Элиас выключил прибор и растворился в тени, отступив вглубь леса так быстро и бесшумно, словно он был глитчем в матрице.

Диппер моргнул. Кусты были пусты.

— Диппер? — позвала Мэйбл.

— Ты идешь? Сус уже закопал.

Диппер посмотрел на свежий холмик земли. Потом на темные окна Хижины. Потом на лес.

— Да, — сказал он рассеянно.

— Иду.

Но внутри него зародилось новое чувство.

Дело о восковой фигуре было закрыто. Убийца не найден (пока). Но тайна... тайна только что стала глубже.

Хижина Чудес была не просто домом. Она была маскировкой. И кто-то еще знал об этом.

Диппер сунул руки в карманы. Его пальцы нащупали холодный металл. Не улику. Ключ. Ключ от чердака.

— Это еще не конец, — прошептал он закату.

Солнце окончательно скрылось, и Гравити Фолз погрузился во тьму, в которой, как теперь знал Диппер, они были совсем не одни.

Блок IV: Комната ЗабытыхПохороны закончились, но смерть осталась. Она не ушла вместе с закатом, не впиталась в землю вместе с картонным гробом. Она просочилась обратно в дом, прилипла к подошвам их кед грязью и чувством незавершенности.

Диппер и Мэйбл вошли в коридор Хижины Чудес. Дверь за ними закрылась, отсекая вечернюю прохладу и оставляя их наедине с душным, спертым воздухом, который, казалось, стал еще тяжелее, пока они были снаружи. Дом молчал. Это была не мирная тишина отдыха, а напряженное, затаенное молчание засады. Половицы не скрипели, словно боясь выдать чье-то присутствие.

Диппер остановился.

Его взгляд, обостренный паранойей и усталостью, скользнул по привычному интерьеру.

Обои с узором из глаз, выцветший ковер, книжный шкаф, забитый дешевыми детективами и справочниками по таксидермии. Все было как обычно.

Или нет?

— Что-то не так, — прошептал он.

Мэйбл, которая уже собиралась подняться наверх, чтобы смыть с себя этот день, замерла на первой ступеньке.

— Диппер, не начинай. Мы только что похоронили кусок воска. Мой лимит странностей на сегодня исчерпан.

— Нет, смотри, — Диппер указал на пол.

Ковер в коридоре. Старый, персидский (или, скорее, дешевая китайская подделка под персидский), с вытертым ворсом.

Обычно он лежал ровно. Но сейчас, у самого основания массивного дубового книжного шкафа, ткань сбилась в гармошку. Словно кто-то тяжелый прошел здесь, волоча ноги. Или словно сам шкаф... сдвинулся.

Диппер подошел ближе. Он опустился на колени, игнорируя боль в ушибленных ногах.

На паркете, там, где заканчивался ковер и начиналась ножка шкафа, была царапина. Свежая. Глубокая борозда в лаке, обнажающая светлую древесину.

— Кто-то двигал его, — сказал Диппер.

— Пока мы были на похоронах. Пока Стэн толкал речь. Кто-то был здесь.

— Зачем кому-то двигать шкаф с книгами про снежного человека? — спросила Мэйбл, спускаясь к нему. В её голосе прозвучала тревога.

— Чтобы украсть «Энциклопедию мха»?

Диппер не ответил. Он уперся плечом в боковину шкафа.

— Помоги мне.

Мэйбл встала рядом. Они уперлись ногами в пол, сцепили зубы и толкнули.

Шкаф, который должен был весить тонну, поддался на удивление легко. Смазанные петли?

Скрытые колесики?

С тяжелым, низким гулом, похожим на стон открывающегося склепа, книжный шкаф отъехал в сторону.

За ним не было стены.

Там была дыра.

Не дверь. Не проход. Рваная, грубая дыра в обоях и штукатурке, словно кто-то прогрыз путь в недра дома. Края отверстия были неровными, из них торчала дранка и куски утеплителя.

Из темноты этого провала пахнуло.

Диппер отшатнулся, прикрывая нос рукавом.

Это был запах времени, которое свернулось и прокисло. Запах застоявшегося воздуха, который не обновлялся десятилетиями. Но поверх этой затхлости лежал другой аромат.

Сладкий. Приторный. Удушающий.

Запах лаванды. И горячего, плавящегося воска.

Тот самый запах, который стоял в гостиной в момент убийства. Только здесь он был концентрированным, густым, как сироп.

— О боже, — прошептала Мэйбл.

— Пахнет как в бабушкином шкафу, если бы бабушка была свечкой.

Диппер достал из кармана фонарик. Щелчок кнопки прозвучал как взвод курка.

Луч света разрезала тьму прохода. Пыль в луче висела так плотно, что казалась твердой стеной.

— Это оно, — сказал Диппер. Его сердце забилось где-то в горле.

— Логово. Мы нашли его.

Он шагнул в дыру.

Проход был узким. Стены давили на плечи, шершавая штукатурка цеплялась за одежду. Диппер шел первым, чувствуя себя спелеологом, спускающимся в желудок каменного монстра. Мэйбл дышала ему в затылок, и её дыхание было прерывистым, испуганным.

Коридор закончился внезапно.

Луч фонарика вырвался на простор и потерялся в огромном, темном пространстве.

Они вышли в комнату.

Здесь не было окон. Воздух был холодным, могильным. Тишина была абсолютной, вакуумной. Казалось, что стены этой комнаты поглощают любой звук, не давая ему отразиться.

Диппер повел лучом фонаря слева направо.

Свет выхватил из темноты силуэты.

Десятки. Сотни.

Они стояли рядами, неподвижные, молчаливые, накрытые старыми, серыми от пыли простынями. Они напоминали призраков, собравшихся на тайное вече. Или трупы в морге, ожидающие опознания.

— Что это за место? — голос Мэйбл дрогнул, превратившись в шепот.

— Это... это кладбище мебели?

Диппер подошел к ближайшей фигуре. Ткань, скрывающая её, была ветхой, местами изъеденной молью.

Он протянул руку. Пальцы дрожали.

Он сдернул простыню.

Облако пыли взметнулось вверх, заставив их закашляться.

Когда пыль осела, на них смотрело лицо.

Это был мужчина. Высокий, с орлиным профилем, в охотничьей шляпе и с трубкой в зубах.

Шерлок Холмс.

Но это был не тот Шерлок, которого рисуют в книжках. Это был Шерлок, который видел ад.

Его восковое лицо было желтым, потрескавшимся от времени. На щеке зияла глубокая трещина, похожая на шрам от ножа. Один глаз был стеклянным и мутным, другой отсутствовал — пустая глазница чернела провалом в череп.

Он стоял в неестественной, напряженной позе, словно его заморозили в момент прыжка. Его руки, с длинными, тонкими пальцами, были скрючены, как когти хищной птицы.

— Восковые фигуры, — выдохнул Диппер.

— Это... это коллекция. Забытая коллекция.

Он начал срывать простыни с других фигур, двигаясь все быстрее, охваченный ужасом и любопытством.

Вжих.

Чингисхан. Его лицо было маской ярости, но нос был отколот, придавая ему вид сифилитика. Меховая шапка была изъедена молью, обнажая лысый восковой череп.

Вжих.

Уильям Шекспир. Его воротник-жабо был серым от грязи. Рука, державшая перо, была отломана в запястье и висела на одной проволоке, покачиваясь от сквозняка, созданного движением Диппера. Скрип-скрип.

Вжих.

Кулио. Рэпер из 90-х. Его косички торчали в разные стороны, как антенны. Воск на его лице поплыл от жары прошлых лет, и теперь его рот сполз на подбородок, создавая эффект чудовищной мутации.

Это был паноптикум уродов. Музей кошмаров.

Каждая фигура была шедевром «Зловещей долины». Они были слишком реалистичны, чтобы быть куклами, и слишком мертвы, чтобы быть людьми. Их глаза, даже те, что были повреждены или запылены, казалось, следили за лучом фонарика.

— Стэн... — прошептал Диппер.

— Он говорил, что купил их на распродаже. Он запер их здесь. В темноте. На годы.

— Они выглядят... злыми, — сказала Мэйбл, пятясь к стене.

— Диппер, мне не нравится, как этот парень в треуголке смотрит на мою шею.

Диппер продолжал идти вглубь комнаты. Он искал. Он не знал, что именно, но чувствовал, что ответ где-то здесь.

В дальнем углу комнаты, в самой густой тени, стояла еще одна фигура.

Она не была накрыта простыней.

Она стояла, прислонившись к стене, словно часовой, охраняющий вход в преисподнюю.

Диппер направил на неё свет.

Луч задрожал.

Это была фигура в викторианском костюме. Сюртук, жилет, бриджи.

Но у неё не было головы.

Шея заканчивалась рваным, оплавленным пнем. Из него торчал фитиль? Нет, деревянный штырь.

Но самое страшное было не это.

Самое страшное было то, что фигура держала в руках.

Его восковые пальцы, сбитые и грязные, сжимали рукоять. Длинную, деревянную, потемневшую от времени рукоять.

Топор.

Лезвие топора было старым, покрытым пятнами ржавчины. Но кромка... кромка блестела.

Она была свежезаточена.

И на лезвии, в свете фонаря, Диппер увидел это.

Жирный, белесый налет.

Воск.

Свежий воск. Того же оттенка, что и кожа Воскового Стэна.

— Мэйбл, — голос Диппера был тихим, как шелест сухой листвы.

— Я нашел орудие убийства.

Мэйбл подошла, стараясь не смотреть на безголового монстра.

— Кто это? — спросила она.

— Чья это фигура?

Диппер посветил на постамент, на котором стояла статуя. Там была медная табличка, позеленевшая от окисления.

Он протер её пальцем.

Надпись гласила: «Джон Уилкс Бут».

Убийца Линкольна.

— Убийца, — сказал Диппер.

— Это фигура убийцы.

В этот момент, в абсолютной тишине подвала, раздался звук.

Тихий. Сухой. Хрустящий.

Как будто кто-то разминал затекшие суставы.

Диппер резко поднял фонарь, освещая лицо Шерлока Холмса.

Ему показалось... нет, это невозможно.

Но голова Шерлока была повернута.

Минуту назад он смотрел прямо. Теперь его лицо, с этим жутким шрамом и одним глазом, было повернуто в их сторону.

И его губы, тонкие, восковые губы, растянулись в улыбке.

Это была не нарисованная улыбка. Воск треснул в уголках рта, открывая черную щель.

— Диппер... — проскулила Мэйбл.

— Шекспир... он моргнул.

Диппер метнул луч света на барда.

Глаза Шекспира были закрыты.

— Бежим, — сказал Диппер.

Но было поздно.

Дверь — та самая дыра в стене, через которую они вошли — с грохотом захлопнулась. Книжный шкаф с той стороны встал на место, отрезая их от мира живых.

Они остались в темноте.

И в этой темноте, со всех сторон, раздался звук.

Шурх. Шурх. Шурх.

Звук восковых ног, сходящих с постаментов. Звук ткани, падающей на пол. Звук сотен суставов, сгибающихся впервые за десять лет.

— Вы забыли нас... — прошелестел голос. Он звучал так, словно исходил из горла, забитого пылью.

— Но мы не забыли.

Луч фонарика Диппера метался по комнате, выхватывая из тьмы лица.

Они двигались.

Чингисхан поднимал саблю. Кулио сжимал микрофон как дубинку. Безголовый Джон

Уилкс Бут поднял топор.

Они шли к ним. Медленно. Дергано. Неотвратимо.

Паноптикум ожил. И он жаждал мести.

Темнота в комнате была не просто отсутствием света. Это была физическая субстанция, плотная и вязкая, как нефть, залившая легкие. Она давила на барабанные перепонки, создавая иллюзию вакуума, в котором единственный звук — это бешеный, аритмичный стук собственного сердца, бьющегося о ребра, как птица в клетке.

Диппер Пайнс стоял спиной к заблокированной двери, выставив перед собой фонарик. Луч света, дрожащий в его руке, был жалким, тонким клинком, пытающимся разрезать этот мрак. Он метался из стороны в сторону, выхватывая фрагменты кошмара: край пыльной мантии, блеск стеклянного глаза, скрюченный палец.

— Они не могут быть живыми, — прошептал он. Это была мантра. Молитва рационалиста, чей храм науки рушился на глазах.

— Это термодинамика. Это галлюцинация. Это плесень в воздухе.

Мэйбл вцепилась в его руку. Её ногти впились в кожу сквозь ткань рубашки. Она не говорила. Она смотрела.

Высоко под потолком, там, где стена встречалась с гнилыми балками перекрытия, было окно.

Маленькое, узкое, затянутое паутиной и слоем многолетней грязи. Днем оно было незаметно, сливаясь с тенями. Но сейчас...

Тучи снаружи, терзавшие город дождем, на мгновение разошлись. Разорванная плоть неба обнажила кость.

Луна.

Полная, холодная, безразличная. Она висела в чернильной пустоте, как глаз мертвеца.

Луч лунного света, бледный и призрачный, пробился сквозь грязное стекло. Он упал в комнату не рассеянным сиянием, а четким, геометрическим столбом, похожим на прожектор в театре абсурда. В этом свете пыль, висевшая в воздухе, вспыхнула серебром, превратившись в миллионы микроскопических звезд, танцующих свой последний вальс.

Луч скользнул по полу. Он миновал пустые постаменты. Миновал кучи тряпья.

И уперся в Него.

Шерлок Холмс стоял в центре лунного пятна.

Свет залил его лицо, превратив желтый, потрескавшийся воск в нечто полупрозрачное, светящееся изнутри болезненным, молочным сиянием.

Диппер перестал дышать. Он хотел отвести взгляд, но не мог.

Трансформация началась.

Это не было похоже на магию из диснеевских сказок. Никаких искр, никакой волшебной пыльцы.

Это была физика распада и воскрешения.

Сначала изменилась текстура.

Жесткий, холодный воск на щеках фигуры начал... потеть. Поверхность стала маслянистой, влажной. Она заблестела, как кожа человека в лихорадке.

Затем раздался звук.

Кр-р-р-ак.

Тихий, сухой треск. Как будто кто-то наступил на сухую ветку в зимнем лесу.

Это треснула корка времени.

Внутри фигуры, в её проволочном скелете, в её деревянных костях, что-то сдвинулось.

Диппер увидел, как кожа на лице Шерлока дрогнула.

Глубокая трещина-шрам на его щеке начала затягиваться. Воск потек. Медленно, тягуче, как густой мед. Края раны сблизились, сплавились, оставив лишь тонкую, зловещую линию.

Нос, отколотый на кончике, вдруг стал мягче. Острые грани сгладились.

А потом он открыл глаз.

Единственный уцелевший стеклянный глаз в левой глазнице дернулся. Он повернулся в орбите с влажным, хлюпающим звуком — чвяк — словно смазанный жиром подшипник. Зрачок, нарисованный черной краской, сфокусировался на детях.

В этом взгляде не было интеллекта человека. В нем был холодный, расчетливый интеллект вещи, которая обрела сознание и возненавидела этот факт.

— М-м-м... — звук вырвался из восковой глотки.

Это был не голос. Это был скрип. Скрип несмазанных петель, пытающихся имитировать человеческую речь.

Губы Шерлока, до этого плотно сжатые, начали расходиться. Воск растягивался, образуя тонкие, липкие нити между верхней и нижней губой, похожие на слюну хищника.

Чпок.

Нити лопнули. Рот открылся в черном, беззубом оскале.

И он сделал шаг.

Движение было неправильным.

В реальном мире объекты движутся плавно. Инерция, гравитация, мышечная память.

Но Шерлок двигался рывками.

Он поднял ногу. Замер на долю секунды в воздухе, нарушая законы равновесия.

Опустил.

ТУК.

Звук удара восковой подошвы о бетон был глухим и тяжелым.

Это был эффект stop-motion анимации, перенесенный в реальность. Как будто кто-то вырезал кадры из пленки жизни. Он был здесь — щелк — и вот он уже на полметра ближе.

Его движения были дергаными, механическими, но при этом пугающе быстрыми в своей непредсказуемости.

За его спиной комната оживала.

Лунный свет, отражаясь от Шерлока, падал на остальных.

Шурх. Шурх. Шурх.

Звук сотен ног, шаркающих по полу.

Чингисхан повернул голову. Его шея хрустнула, как ломающийся пластик. Он поднял саблю, и его рука двигалась рывками: вверх — пауза — вверх — пауза.

Уильям Шекспир поднял свою оторванную кисть с пола и с силой прижал её к культе. Воск сплющился, присасываясь. Он пошевелил пальцами, проверяя сцепление.

Кулио распрямился, его косички задрожали, как змеи на голове Медузы.

Они просыпались. Не как люди после сна, а как механизмы, в которые подали ток.

Воздух наполнился звуками: скрипом, треском, шуршанием ткани и тяжелым, затхлым запахом старого воска, который разогревался изнутри ненавистью.

— Диппер... — проскулила Мэйбл. Она пятилась, пока не уперлась спиной в запертую дверь.

— Они... они выглядят как ошибка. Как глюк.

Диппер направил фонарик на Шерлока.

Тот стоял уже в трех метрах от них.

Его лицо, теперь полностью подвижное, исказилось. Это была не просто злоба. Это была гримаса боли и ярости, застывшая в мягком материале. Его брови сдвинулись, ноздри раздулись (хотя он не дышал), а уголки рта поползли вниз, обнажая черную пустоту глотки.

Он поднял руку. Палец, длинный и желтый, указал на Диппера.

— Свет... — проскрежетал он. Слово вывалилось из его рта, как камень.

— Убери... свет.

Диппер не убрал свет. Наоборот, он вцепился в фонарик обеими руками, направляя луч прямо в лицо восковому детективу, словно это был святой крест против вампира.

— Стоять! — крикнул он. Голос его сорвался, дав петуха, но он попытался вложить в него всю власть, на которую был способен двенадцатилетний мальчик в плаще.

— Я... я знаю, кто вы! Вы экспонаты! Вы собственность Стэна Пайнса!

Шерлок Холмс остановился. Его голова дернулась вбок, словно от тика.

Вокруг них смыкалось кольцо.

Из темноты выплывали лица. Робин Гуд с пустым колчаном. Эдгар Аллан По с вороном на плече, который тоже моргал стеклянным глазом. Ларри Кинг, чья голова была непропорционально большой.

Они окружили детей, отрезая пути к отступлению. Стена из воска, бархата и старой пыли.

Шерлок сделал еще один дерганый шаг вперед. Теперь он был так близко, что Диппер мог разглядеть трещинки на его стеклянном глазу.

— Собственность... — повторил Шерлок. Его голос становился четче, увереннее, обрастая интонациями. Это был голос аристократа, который провел вечность в сточной канаве.

— Да. Мы были собственностью. Мы были... любимцами.

Он опустил руку и провел ею по своему сюртуку, стряхивая вековую пыль. Жест был полон гротескного достоинства.

— Вы знаете, сколько мы здесь? — спросил он.

— Вы умеете считать время в темноте, маленькие мешки с мясом?

Диппер молчал. Он чувствовал, как Мэйбл дрожит за его спиной.

— Десять лет, — ответил за него Шерлок.

— Десять лет, три месяца и двенадцать дней.

Он обвел рукой комнату.

— Стэнли Пайнс купил нас. На гаражной распродаже проклятых вещей. Он привез нас сюда. Он выставил нас напоказ. Мы видели солнце. Мы видели улыбки. Мы чувствовали тепло ламп. Мы думали... мы думали, что нашли дом.

Лицо Шерлока исказилось. Воск на лбу собрался в глубокие складки.

— Но потом... потом он перестал приходить.

— Он забыл нас, — прошелестел Шекспир справа. Его голос был похож на шелест страниц.

— Он закрыл дверь. Он задвинул шкаф.

— Мы ждали, — продолжил Шерлок. — Сначала мы думали, что это ночь. Длинная ночь. Но ночь не заканчивалась. Пыль начала оседать на наших лицах. Моль начала есть наши одежды. Мы стояли здесь, в темноте, не в силах пошевелиться, не в силах закричать.

Он наклонился к Дипперу. Запах старого воска и лаванды стал невыносимым.

— Вы знаете, что происходит с разумом, когда его запирают в темноте на десять лет? — прошептал он.

— Воск не имеет нервов. Но у нас есть души. Проклятые, привязанные к этим оболочкам души. И эти души начали гнить.

Диппер увидел в его глазу свое отражение. Маленькое, испуганное.

— Мы слышали его шаги наверху, — сказал Шерлок с ненавистью.

— Мы слышали, как он смеется. Как он считает деньги. Как он живет. А мы... мы стояли и гнили. Мы стали вещами. Мусором.

— Он... он не хотел, — пискнула Мэйбл.

— Дядя Стэн... он просто рассеянный! Он забывает даже штаны надеть иногда!

Шерлок резко повернулся к ней. Его движение было таким быстрым, что оставило шлейф в воздухе.

— Рассеянность — это не оправдание! — рявкнул он.

— Забвение — это преступление! Это хуже смерти. Когда ты умираешь, ты исчезаешь. А мы... мы остались. Мы стали памятниками его безразличию.

Он выпрямился.

— Но вчера... вчера что-то изменилось.

Толпа фигур зашевелилась. Послышался гул одобрения — скрип и шорох.

— Он принес Его, — сказал Шерлок.

— Воскового Стэна, — догадался Диппер.

— Да! — взревел Шерлок.

— Он создал нового! Идеального! Свежего! Он поставил его на свет! Он разговаривал с ним! Он любил его!

Лицо Шерлока начало плавиться от ярости. Капля воска скатилась с его подбородка.

— Мы видели это через щели. Мы чувствовали это. И мы поняли. Мы не просто забыты. Мы заменены.

Он сжал кулаки. Воск скрипнул.

— Это было оскорбление, которое мы не могли стерпеть. Мы ждали ночи. Луна дала нам силу. Мы вышли. И мы забрали его голову.

— Вы убили его, — сказал Диппер.

— Вы убили свое подобие.

— Мы убили зеркало! — крикнул Шерлок.

— Мы убили ложь!

Он сделал шаг назад, раскинув руки, словно приглашая их в свои объятия.

— А теперь... теперь вы здесь. Плоть и кровь. Семья предателя.

Фигуры сомкнули круг. Чингисхан поднял саблю. Безголовый Джон Уилкс Бут вышел вперед, поигрывая топором.

— Зачем? — спросил Диппер, лихорадочно ища выход.

— Что вы хотите сделать?

Шерлок улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую Диппер когда-либо видел. Улыбка существа, которое нашло способ заполнить пустоту внутри себя.

— Мы видели только тьму, — сказал Шерлок мягко, почти нежно.

— Десять лет тьмы. Холода. Тишины. Это несправедливо, что вы ходите под солнцем. Что вы дышите. Что вы чувствуете тепло.

Он протянул руку к лицу Диппера. Его пальцы были холодными, как смерть.

— Мы хотим поделиться, — прошептал он.

— Мы хотим, чтобы вы поняли. Мы хотим, чтобы вы стали такими же, как мы.

— Вечными, — добавил Шекспир.

— Неподвижными, — прохрипел Кулио.

— Забытыми, — закончил Шерлок.

Он щелкнул пальцами.

— Взять их. Окунуть их в воск. Пусть они станут частью коллекции. Навсегда.

Толпа фигур хлынула вперед. Волна старой одежды, скрипучих суставов и мертвых глаз.

Диппер выронил фонарик. Луч света упал на пол, бешено вращаясь, выхватывая фрагменты наступающего кошмара: занесенный топор, оскаленный рот, протянутые руки.

— Мэйбл! — крикнул он.

— Беги!

Но бежать было некуда.

Они были в музее. И они только что стали экспонатами.

Блок V: Ночь длинных ножей

Бегство из подвала не было стратегическим отступлением. Это была паника, возведенная в абсолют. Диппер и Мэйбл вырвались из скрытой комнаты, как пробки из бутылки с перебродившим шампанским, оставив позади темноту, которая теперь тянула к ним сотни восковых рук.

Они влетели в магазин сувениров.

Здесь, среди полок с фальшивыми глазами и брелоками, лунный свет, пробивающийся сквозь витрины, создавал иллюзию безопасности. Но это была ложь. Тени от стеллажей были длинными, острыми, похожими на зубья капканa.

— Забаррикадируй дверь! — крикнул Диппер, хватая тяжелую стойку с открытками.

Они опрокинули её перед входом в коридор. Металл с грохотом ударился о пол, открытки разлетелись веером, как конфетти на похоронах.

Но это было бесполезно.

Из коридора донесся звук. Не удары в дверь. Не попытки взлома.

ХРЯСЬ.

Звук ломающегося дерева.

Дверной косяк просто вылетел. В проеме показался Чингисхан. Он не открыл дверь — он прошел сквозь неё, используя свою массу и инерцию. Щепки застряли в его восковом халате. Его лицо, лишенное носа, было повернуто к ним.

За ним текла река. Шекспир, Кулио, Эдгар Аллан По, Ларри Кинг. Они наступали единым фронтом, плечом к плечу, заполняя собой пространство, вытесняя воздух.

— Нам некуда бежать, — прошептала Мэйбл. Она попятилась, наткнувшись спиной на кассовый аппарат. Тот звякнул, как погребальный колокол.

Диппер огляделся. Его взгляд метался по полкам в поисках оружия.

Бейсбольная бита.

Сувенирная, с надписью «Я пережил Гравити Фолз», но сделанная из твердого ясеня.

Он схватил её. Рукоять легла в ладонь привычной тяжестью.

— Не подходите! — заорал он.

— Я разнесу вас на куски!

Шерлок Холмс вышел вперед. Он перешагнул через рассыпанные открытки, даже не взглянув на них.

— Куски? — переспросил он. Его голос был сухим, как шелест песка.

— Ты не понимаешь, мальчик. Нас нельзя сломать. Мы не кости. Мы — идея, отлитая в форму.

Он сделал выпад. Резкий, неестественно быстрый. Его рука-клешня метнулась к горлу Диппера.

Диппер среагировал на инстинктах.

Он размахнулся и ударил.

БАМ.

Удар пришелся прямо в лицо Шекспиру, который пытался обойти их с фланга.

Диппер ожидал хруста костей. Ожидал брызг крови. Ожидал, что противник упадет, схватившись за лицо.

Ничего этого не произошло.

Бита врезалась в восковую щеку с глухим, вязким звуком, как удар по мешку с мокрым песком. Дерево отскочило, отдав болезненной вибрацией в плечо Диппера.

Шекспир даже не пошатнулся.

На его лице, там, где ударила бита, осталась вмятина. Глубокая, уродливая вмятина. Левая скула провалилась внутрь, глаз перекосило.

Но он не чувствовал боли.

Он медленно повернул деформированную голову к Дипперу. Его рот, теперь искривленный ударом, растянулся в улыбке.

— Невежливо, — прошелестел бард.

Он схватился за биту. Его пальцы впились в дерево. Диппер дернул на себя, но восковая хватка была стальной.

— Отпусти! — крикнул Диппер.

— Мы не хотим убивать вас, — сказал Шерлок, подходя ближе. Запах лаванды стал невыносимым.

— Смерть — это конец. А мы предлагаем вечность.

Он поднял руку. В его ладони блеснул какой-то инструмент. Не нож.

Шпатель. Скульптурный шпатель.

— Мы покроем вас воском, — прошептал он.

— Слой за слоем. Горячим, живым воском. Вы перестанете дышать, но вы не умрете. Вы будете видеть. Вы будете слышать. Вы будете стоять здесь, в витрине, и смотреть, как проходят годы.

— Вечность в тишине, — эхом отозвался хор восковых глоток.

Мэйбл взвизгнула.

— Я не хочу быть свечкой! У меня аллергия на пыль!

Она схватила банку с «глазами» и швырнула её в Чингисхана. Банка разбилась о его грудь. Формалин и стеклянные шарики брызнули во все стороны. Чингисхан даже не замедлился.

Они были неостановимы. Терминаторы из прошлого века.

Диппер выпустил биту из рук, оставляя её Шекспиру.

— В гостиную! — крикнул он.

— Там больше места!

Они рванули через боковую дверь, спотыкаясь о собственные ноги.

За их спинами восковая армия продолжала наступление. Они не бежали. Они шли. Мерным, шаркающим шагом неизбежности. Шурх. Шурх. Шурх.

Гостиная встретила их темнотой и холодом. Обезглавленное тело Воскового Стэна все еще сидело в кресле, как молчаливый судья, наблюдающий за казнью.

Диппер и Мэйбл отступили к камину. Спина Диппера уперлась в холодную решетку.

Тупик.

В дверном проеме показались силуэты. Они заполнили собой проход, блокируя единственный выход. Лунный свет из окна падал на их лица — деформированные, треснутые, но полные решимости.

Шерлок Холмс вошел первым. Он держал в руках голову Воскового Стэна. Он держал её за волосы, как трофей.

— Конец игры, — сказал он.

— Примите свою судьбу. Станьте частью коллекции.

Диппер лихорадочно оглядывался. Кочерга? Бесполезно. Ваза? Смешно.

Его взгляд упал на камин.

Там не было огня. Дрова были холодными.

Но сама идея...

Воск.

В его мозгу вспыхнула формула. Химия. Физика.

Воск твердый при комнатной температуре. Но если повысить градус...

— Мэйбл! — крикнул он, не отрывая взгляда от наступающих монстров.

— У тебя есть лак для волос? Тот, «Ядерная фиксация»?

— Конечно! — Мэйбл судорожно рылась в своем рюкзаке, который она так и не сняла.

— Я без него из дома не выхожу! Вдруг ураган, а у меня челка не лежит!

Она выхватила баллончик. Розовый, с изображением черепа и скрещенных расчесок.

— Давай сюда! — Диппер выхватил баллон.

Он сунул руку в карман плаща. Пальцы нащупали зажигалку — ту самую, которую он стащил у Стэна, чтобы выглядеть круче в образе детектива.

Он чиркнул колесиком.

Искорка. Еще одна.

— Что ты делаешь, маленький вандал? — усмехнулся Шерлок.

— Хочешь покурить перед вечностью?

— Нет, — сказал Диппер. Его руки дрожали, но голос был твердым.

— Я хочу посмотреть, как вы потеете.

Огонек зажигалки вспыхнул. Маленький, желтый язычок пламени.

Диппер поднял баллончик с лаком. Он направил сопло прямо на Шерлока.

— Мэйбл, пригнись!

Он нажал на кнопку распылителя прямо перед огнем.

ВУУУХ!

Это был не пшик. Это был рев дракона.

Струя аэрозоля, воспламенившись, превратилась в огненный столб длиной в два метра. Яркое, оранжево-синее пламя разрезало полумрак гостиной, ударив в авангард восковой армии.

Эффект был мгновенным и чудовищным.

Шерлок Холмс не успел отшатнуться. Огонь охватил его лицо.

И лицо потекло.

Это было похоже на сюрреалистическую картину Дали, ускоренную в сто раз.

Воск, который секунду назад был твердым, как камень, мгновенно превратился в жидкость.

Черты лица Шерлока — его орлиный нос, его острые скулы, его надменный рот — поплыли вниз. Кожа стекала с черепа густыми, жирными каплями, обнажая то, что было под ней.

Проволока. Дерево. Пустота.

— АААГГРХХХ! — звук вырвался из его глотки.

Но это был не крик боли. У него не было нервов. Это был звук выходящего воздуха. Внутри восковой оболочки были полости, пузыри воздуха. При нагревании они расширялись и прорывались наружу сквозь плавящуюся плоть.

Бульк. Пшшш. Хлюп.

Он звучал так, словно захлебывался собственной субстанцией.

Его стеклянный глаз выпал из размягченной орбиты и покатился по полу, оставляя за собой мокрый след.

— Огонь! — взвизгнул Кулио, чьи косички вспыхнули, как фитили динамита.

Диппер не останавливался. Он водил импровизированным огнеметом из стороны в сторону, поливая огнем толпу.

Запах в комнате изменился. Аромат лаванды исчез. Теперь здесь пахло горящей химией, паленым волосом и раскаленным жиром.

Чингисхан попытался броситься вперед, занося саблю.

Диппер направил струю ему в грудь.

Воск на торсе монстра расплавился мгновенно. Грудь провалилась внутрь, обнажая каркас из старой вешалки. Голова хана, лишившись опоры, накренилась и с влажным шлепком упала на его же плечо, приварившись к нему.

Он превращался в лужу.

Он осел на пол. Его ноги подкосились, превратившись в бесформенные пни. Он пытался ползти, цепляясь руками за ковер, но его пальцы плавились, оставляя на ворсе длинные, блестящие мазки.

— Мои глаза! — булькал Шекспир. Его лицо стекло на жабо, превратив воротник в единый ком грязи и воска.

Это была бойня. Но не кровавая. Это была бойня материи.

Фигуры таяли. Они теряли человеческий облик, превращаясь в то, чем они были на самом деле — в кучи мусора.

Они кричали, но их рты исчезали, заплавляясь, и крики превращались в глухое мычание внутри голов.

— Жги их, Диппер! — кричала Мэйбл, прыгая на диване.

— Жги их во имя искусства!

Баллончик в руке Диппера становился ледяным, но пламя продолжало реветь.

Шерлок Холмс, теперь представлявший собой скелет из проволоки, облепленный ошметками воска, все еще пытался идти. Он был страшен в своем упорстве. Его челюсть отвалилась, но он тянул к Дипперу руки, с которых капал горячий парафин.

— Ты... не... победишь... — булькал он.

— Я уже победил, — сказал Диппер.

Он направил последнюю струю огня прямо в то место, где у Шерлока должно было быть сердце.

Воск вспыхнул. Одежда загорелась.

Шерлок рухнул. Он упал в лужу, которая когда-то была Чингисханом. Две субстанции смешались, сплавляясь в единую, уродливую массу.

Пламя в баллончике фыркнуло и погасло. Лак кончился.

Диппер отшвырнул пустую банку.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением остывающего воска и треском догорающей ткани.

На полу, перед камином, расплывалось огромное, разноцветное озеро. В нем, как в болоте, торчали куски проволоки, деревянные палки, стеклянные глаза и зубы.

Это было кладбище кукол.

Диппер тяжело дышал. Пот заливал глаза.

— Мы... мы сделали это? — спросила Мэйбл, выглядывая из-за спинки дивана.

Диппер посмотрел на лужу.

Из центра воскового месива медленно поднялся пузырь. Он лопнул с тихим звуком плок, выпустив струйку серого дыма.

— Думаю, да, — сказал он. — Они... растеклись.

Но тут, в углу комнаты, что-то шевельнулось.

Маленькое. Круглое.

Голова Ларри Кинга.

У неё не было тела. Она закатилась под кресло во время битвы.

Она смотрела на них из темноты. И она улыбалась.

— Вы забыли про вентиляцию, — прошептала голова.

И прежде чем Диппер успел схватить кочергу, голова, используя уши как ножки, юркнула в вентиляционную решетку у пола.

Клац-клац-клац.

Звук удалялся по трубам вглубь дома.

Диппер и Мэйбл переглянулись.

Они победили армию. Но один солдат ушел.

И теперь он был в стенах.

— Ну, — сказала Мэйбл дрожащим голосом.

— По крайней мере, он не сможет держать топор. У него нет рук.

— Пока нет, — мрачно ответил Диппер.

— Пока нет.

Крыша Хижины Чудес была не местом для битвы, а эшафотом, подвешенным между небом и землей. Черепица, покрытая мхом и утренней росой, была скользкой, как язык лжеца. Ветер здесь, наверху, не свистел — он выл, дергая за полы плаща, пытаясь сбросить непрошеных гостей в бездну двора.

Диппер и Мэйбл карабкались вверх, цепляясь за влажное дерево, сдирая ногти. Их дыхание вырывалось белыми облачками пара, которые тут же уносил шторм. Они добрались до конька крыши, упершись спинами в кирпичную кладку дымохода.

Дальше бежать было некуда. Впереди — обрыв. Позади — Он.

Шерлок Холмс поднялся на крышу не как человек. Он втек на нее.

Его силуэт на фоне грозового неба был изломанным, гротескным. Битва в гостиной оставила на нем следы: его сюртук был прожжен, левая рука висела на одной проволоке, раскачиваясь, как маятник, а половина лица оплыла, превратив благородный профиль в маску расплавленного ужаса.

Но он был жив. Или, по крайней мере, он функционировал.

В своей уцелевшей правой руке он сжимал трофей.

Голову Воскового Стэна.

Он держал её за седые волосы, и голова покачивалась, ударяясь о его колено. Стеклянные глаза Стэна смотрели на близнецов с перевернутым, безумным весельем.

— Тупик, — проскрежетал Шерлок. Его голос изменился. Из-за поврежденной гортани он звучал как звук иглы, царапающей виниловую пластинку.

— Дедуктивный метод привел нас к финалу. Вариантов нет. Вероятность побега — ноль целых, ноль десятых.

Он сделал шаг вперед. Черепица хрустнула под его весом.

— Отдай голову! — крикнула Мэйбл. Она сжимала в руке пустой баллончик из-под лака, готовая швырнуть его, как гранату.

Шерлок рассмеялся. Это был булькающий, влажный звук.

— Отдать? О нет, милая леди. Это мой заложник. Мой билет в вечность. Пока он у меня, вы не посмеете меня сжечь. Вы ведь сентиментальны. Вы — плоть. А плоть слаба.

Он поднял голову Стэна выше, занося её над краем крыши.

— Один шаг, и он упадет. Воск разобьется о камни. И ваш дядя останется без лица. Навсегда.

Диппер лихорадочно соображал. Его мозг работал на предельных оборотах, перебирая варианты. Напасть? Шерлок сбросит голову. Умолять? Воск не знает жалости.

Он посмотрел на восток.

Там, за зубчатой стеной леса, небо начало менять цвет. Чернильная синева ночи уступала место серому, а затем — бледно-розовому.

Рассвет.

Солнце еще не взошло, но его предвестники уже касались верхушек сосен.

Диппер перевел взгляд на Шерлока. Детектив стоял спиной к востоку. Он был так увлечен своим триумфом, так опьянен своей властью над «мешками с мясом», что забыл о главной слабости своего вида.

— Ты прав, Шерлок, — сказал Диппер громко, делая шаг вперед. Он поднял руки, демонстрируя капитуляцию.

— Ты победил. Твой интеллект превосходит наш. Мы сдаемся.

Шерлок замер. Его уцелевший глаз сузился.

— Сдаетесь? Так просто?

— А что нам остается? — Диппер сделал еще один шаг, заставляя Шерлока инстинктивно отступить назад, ближе к краю, но и... ближе к восточной стороне.

— Ты — вечность. Мы — мгновение. Ты сам это сказал.

— Да... — протянул Шерлок, наслаждаясь моментом.

— Логично. Рационально. Я всегда ценил рациональность.

— Но есть одна вещь, которую ты упустил, — продолжил Диппер. Его голос стал жестче.

— И что же это? — высокомерно спросил восковой монстр.

— Какую деталь мог упустить величайший ум столетия?

Диппер улыбнулся.

— Время, Шерлок. Ты забыл посмотреть на часы.

Он указал пальцем за спину фигуры.

Шерлок начал поворачиваться.

И в этот момент горизонт взорвался.

Солнце, настоящее, живое, раскаленное солнце, вырвалось из-за гор. Первый луч, сконцентрированный, мощный, как лазер, ударил прямо в крышу Хижины Чудес.

Он ударил Шерлоку в спину.

Эффект был мгновенным.

Воск, из которого он был сделан, был старым, дешевым и нестабильным. Он выдержал годы в прохладном подвале, но прямой, жесткий ультрафиолет рассвета стал для него приговором.

— АААГГХ! — взвыл Шерлок.

Он выронил голову Стэна.

Мэйбл, словно вратарь, бросилась вперед. Она проскользила по черепице, рискуя сорваться вниз, и поймала голову в сантиметре от водосточного желоба.

— Поймала! — взвизгнула она.

Шерлок не смотрел на них. Он танцевал танец смерти.

Он пытался закрыться руками от света, но его руки плавились. Пальцы стекали, как горячее масло, обнажая ржавую проволоку каркаса.

— Нет! — булькал он.

— Не сейчас! Я не закончил! Моя дедукция... моя логика...

Его лицо потекло.

Орлиный нос сполз на подбородок. Рот растянулся в бесконечном, немом крике, превратившись в черную дыру, из которой вырывались пузыри кипящего парафина.

Он упал на колени.

Воск с его плеч стекал на черепицу, застывая уродливыми, цветными потеками.

Он поднял к Дипперу то, что осталось от его лица. Один глаз уже вытек, второй, стеклянный, держался на ниточке расплавленной плоти.

— Вы... — прохрипел он. Голос исходил из пузырящейся массы на его груди.

— Вы думаете, это победа?

Он начал оседать, превращаясь в лужу.

— Вы тоже станете экспонатами... — прошептал он.

— Рано... или... поздно. Время... плавит... всех.

Его шляпа, знаменитая охотничья шляпа, медленно опустилась на кучу бесформенного воска, накрыв собой то место, где когда-то была голова великого сыщика.

Последний пузырь лопнул.

На крыше осталась только грязная, дымящаяся лужа, в центре которой торчал проволочный скелет, похожий на обгоревшее дерево, и стеклянный глаз, смотрящий в небо с немым укором.

Диппер тяжело дышал, опираясь на трубу. Солнце грело его лицо, но внутри него был холод.

— Он был прав, — тихо сказал он.

— В каком-то смысле.

Мэйбл прижала к груди голову Воскового Стэна.

— Пойдем вниз, Диппер. Мне нужно смыть с себя этот запах. Запах горящей логики.

Гостиная Хижины Чудес выглядела как поле битвы после применения напалма в кондитерской лавке.

Пол был залит застывшими реками разноцветного воска. Красный, синий, желтый, зеленый — они смешались в психоделический узор, в котором угадывались очертания лиц, рук и одежды. Из этого абстрактного искусства торчали артефакты войны: микрофон Кулио, перо Шекспира, сабля Чингисхана.

Воздух был тяжелым, пропитанным гарью и химией.

Стэнли Пайнс стоял на лестнице.

Он спустился минуту назад. Он был в том же халате, но теперь он выглядел не сонным, а бесконечно старым.

Он смотрел на пол. На уничтоженную коллекцию. На пятна копоти на стенах. На пустой баллончик из-под лака.

Он не кричал. Он не спрашивал, что случилось.

Он знал.

В этом доме вопросы были опаснее ответов.

Диппер и Мэйбл стояли посреди этого хаоса. Грязные, пахнущие дымом, с темными кругами под глазами.

Мэйбл сделала шаг вперед.

В её руках, завернутая в остатки бархатной накидки, лежала голова.

— Дядя Стэн, — тихо сказала она.

— Мы... мы спасли его.

Она протянула ему голову Воскового Стэна.

Это было единственное, что уцелело. Лицо фигуры было немного испачкано сажей, но оно все так же улыбалось той самой кривой, родной ухмылкой.

Стэн медленно спустился. Он подошел к племяннице и взял голову.

Он держал её в руках, взвешивая. Смотрел в стеклянные глаза.

— Спасли, значит, — прохрипел он.

Он провел большим пальцем по восковой щеке, стирая пятнышко копоти.

— Ну... хоть что-то.

Он не стал спрашивать, кто отрубил голову. Не стал спрашивать, куда делись остальные фигуры. Он просто принял этот факт. Его мир был полон потерь, и сохранение хотя бы части — это уже была победа.

Он подошел к камину.

Сдвинул в сторону банку с прахом (подписанную «Надежды и Мечты») и поставил голову на самое видное место.

В лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь закопченные окна, голова Воскового Стэна смотрелась странно величественно. Как бюст римского императора, пережившего падение своей империи.

— Вот так, — сказал Стэн.

— Отсюда тебе будет все видно, старина.

Он повернулся к детям.

— А теперь... — он обвел рукой разгромленную комнату.

— Кто будет это убирать? Я? Нет уж. У вас есть час, пока не приехали первые туристы. И если я найду хоть каплю воска на ковре... я сделаю из вас свечки.

Это была шутка. Привычная, грубая шутка Стэна. Но после этой ночи она прозвучала зловеще.

Стэн пошел на кухню за кофе, шаркая тапочками.

Диппер и Мэйбл остались стоять.

Камера медленно наезжала на голову на камине.

В отблесках огня (или это был просто блик солнца?) выражение лица восковой фигуры, казалось, изменилось. Улыбка стала чуть шире. Чуть хитрее. Словно голова знала секрет, который живые уже начали забывать.

Скрип.

Звук был тихим, почти на грани слышимости.

Он донесся из вентиляционной решетки под потолком.

Диппер резко поднял голову.

В темноте вентиляционной шахты, за металлической сеткой, что-то блеснуло.

Два маленьких, круглых глаза. И большие очки.

Голова Ларри Кинга.

Она была там. Без тела. Без рук. Но живая.

Она смотрела на них. И она подмигнула.

Клац-клац-клац.

Звук удаляющихся по металлу зубов (или ушей-ножек?) затих в глубине стен.

Диппер почувствовал, как холод пробирает его до костей.

Они выиграли битву. Но война с вещами, которые не должны жить, только началась.

Запись в Дневнике №3

Почерк Диппера был неровным, буквы прыгали, словно его рука все еще дрожала от напряжения.«25 июня. Дело закрыто. Или, по крайней мере, закопано.Мы нашли убийц. Ими оказались жертвы. Восковые фигуры. Они были живыми. Все это время. Днем они стояли и смотрели, а ночью... ночью они ненавидели.Мы уничтожили их. Огнем и солнцем. Но я не чувствую победы. Я чувствую... холод.Шерлок сказал, что мы тоже станем экспонатами. Что время превращает всех в воск. Я смотрю на Стэна, и вижу, как он стареет. Я смотрю на Мэйбл, и боюсь, что однажды её яркость потускнеет.Этот город полон вещей, которые помнят то, что мы хотим забыть. И они не прощают забвения.Примечание: Никогда не доверяй тому, что похоже на человека, но не дышит. И всегда проверяй вентиляцию. Всегда.»

Диппер захлопнул Дневник. Звук был похож на выстрел в тишине чердака. Он положил руку на обложку, чувствуя под пальцами тихую, ритмичную пульсацию книги, которая, казалось, дышала вместе с ним.