Лестница Дитриха (джен)

( Тринадцать с половиной лет спустя, лето 2003 г.)

Человек, который, за исключением небольшой горстки людей, всем прочим был известен как «заключенный Ченселлор», раздражённо отодвинул от себя лист бумаги.

По идее, следовало пользоваться возможностью писать, пока верхний свет не отключили : уже близилось время отбоя. Привилегии привилегиями, а режим дня для всех обитателей Блэкгейта был одинаков.

Но работа не шла.

Тяжело вздохнув, он поднялся со стула. Старый метод — забыть о происходящем, окунувшись в работу, — не работал.

На самом деле ничего больше «не работало», потому что ничего больше не было «как раньше»

Девять дней назад капеллан Петер Мунк , успев отслужить праздничную мессу по случаю Вознесения, покинул этот мир, не дожив и до пятидесяти восьми лет.

"Сердечная недостаточность" — говорили они. Что за идиотизм! Петер был, наверное, самым сердечным человеком из всех, кого он знал. Если не считать, конечно... Zut, да как так-то?!

Ещё несколько минут он мерил тяжёлыми шагами камеру; затем, не зная, что делать, присел на койку.

Он не помнил, испытывал ли когда-нибудь вообще такое странное чувство.

Возможно ( хотя было ли оно и прежде настолько пронзительным?) тогда, в сорок пятом .... но ему было слишком мало лет — больше полувека минуло с тех пор — и , если воспоминания и существовали когда-то, то давно канули в лету.

Но теперь... теперь... Почему? Почему было так больно?

У него не было ответа на этот вопрос.

«Можно подумать, в одиночку Тебе возноситься было не судьба», — буркнул сердито он, глядя куда-то в потолок. « Хотя это тоже все не доказано и вообще антинаучно. Обязательно нужно было при этом забирать с собой моего единственного друга? Что, нельзя было для него персонально какое-нибудь чудо устроить?»

— Каждый новый день — это уже чудо, — раздался вдруг откуда-то незнакомый голос.

ДОК вздрогнул : первый раз с того самого злосчастного дня он слышал немецкую речь.

Но это был не знакомый южный диалект Петера: голос был совсем другим, и к «высокому стилю» хохдойче примешивался какой-то смутно узнаваемый восточный акцент.

— Кто здесь? Отвечайте! -выкрикнул он.

Внутри все сжалось. «Ну вот, уже галлюцинации пошли. Неужели нужно подбирать другой курс препаратов? Вроде бы старый столько лет работал нормально....»

— Проживание горя для человека — абсолютно нормальное явление, — более мягким тоном дополнил незнакомец.

ДОК пригляделся : силуэт странного посетителя почему-то казался знакомым, хотя он был уверен, что никогда раньше его не встречал. Рост средний (выше него , что, само собой, неудивительно!). Светлые, как у шаблонного истинного арийца, волосы. Старомодная стрижка — уже давно так никто не носит — с прямым пробором. Очки в круглой оправе.

— Лекарства, герр Канцлер, тут ни при чём, — миролюбивым тоном произнёс фантом. — С этой стороной вопроса всё в порядке. Просто, понимаете, есть некоторые вещи, которые нельзя почерпнуть исключительно из книг. Книги мы с вами, — и вы, и я, — хорошо умеем не только читать, но и писать. И,тем не менее, нужно принять во внимание, что определённый опыт для большинства людей приобретается только переживанием на собственной шкуре.

— Если вас начальство прислало, то можете тогда отчитаться, что со мной все в порядке, и идти восвояси.

— Не думаю, что в данный момент у вас « все в порядке», — мягко возразил незнакомец — . И я сейчас вовсе не про психиатрию, а про совсем другое. Что касается начальства... — чуть улыбнулся он. — Моему «начальнику», как вы изволили выразиться, человек вовсе не безразличен. Он Сам ради человека стал Человеком.

Собеседник подошёл ближе ; одним движением руки чуть ослабил свой стоячий воротник — колоратку, и ДОК к своему ужасу заметил, что на шее гостя виднеется застарелый рубец от верёвки.

— Почему... почему именно вы? — каким-то севшим, будто не своим голосом, спросил он, на всякий случай чуть-чуть отодвинувшись в сторону.

— Не то чтобы я настолько мечтал снова оказаться в тюрьме,- невесело усмехнулся собеседник. — Но с другой стороны, почему бы и не я? Вы же читали некоторые из моих книг, верно? И ваши чувства...я бы покривил душой, если бы утверждал, что они мне не знакомы. Особенно — когда кажется, что ты один во всей Вселенной.

— Тогда, может, вы мне объясните, как это вообще называется : лишить человека единственного друга? Как это увязывается с так называемым человеколюбием? Да, я знаю, сейчас вы скажете, что помимо него ещё есть — тут его голос дрогнул — несколько человек. Да, они есть, но это... это другое. Петер был единственным, наверное, из всех людей на этой планете, кто понимал меня.

— Не думайте, тёзка, что я вам не сочувствую; напротив, — Дитрих Бонхеффер приблизился, осторожно положив руку ему на плечо.

К изумлению ДОКа, прикосновение не было холодным, как в старых мифах и сказаниях описывают касания пришельцев с того света.

Рука покойного пастора, мыслителя и борца за свободу была на удивление тёплой.

— Дело в том, что вы ведь всего не знаете...

— ?

— Петер Мунк уже давно имел проблемы с сердцем, ещё до вашего здесь появления . И врачи ему об этом говорили, но не то чтобы он их игнорировал — он все же был человеком разумным — но не мог беречься и экономить душевные силы, понимаете? Просто не мог. Это было не в его характере.

Да, таких людей немного. Тех, которые готовы отдать свой свет души, да и себя целиком, ближним и дальним, и действительно возлюбить их как самих себя. Но, наверное, именно благодаря тому, что такие люди все же существуют в нашем мире, этот мир пока ещё и стоит.

Так вот, он знал о своей проблеме, и давно . И если бы все шло естественным путём, то его бы уже в этом мире лет десять как не было . Но он просто не мог уйти, все бросив. И речь не только про его родственников, но и про паству, и про вас, Дитрих. Он не мог просто так , на полдороги, исчезнуть, потому что чувствовал ответственность. А чувство ответственности — это как раз то, что присуще поистине свободным людям. Каким он всегда и был.

— Значит, — каким-то совсем упавшим голосом произнёс ДОК, — для него это было, скорее, освобождение...а не несчастный случай...

Всё происходящее казалось ему каким-то нереальным. И он не мог даже разобраться, что было сюрреалистичнее всего : то, что утешать его пришёл приснопамятный автор «Этики», или то, что его друг на самом деле должен был умереть гораздо раньше, но не сделал это из какого-то странного чувства ответственности за него и за других.

Или же то, что только что он, кажется, стал понимать фразу Эриха Ремарка, что раскаяние может разъедать душу не хуже соляной кислоты.

И все же... самым невероятным был тот факт, что он, Дитрих Освальд Канцлер, который лет пятнадцать -шестнадцать назад даже и мысли не допускал, что ему кто-либо может быть дорог, или хотя бы просто нужен, станет переживать из-за отсутствия конкретного человека в своей жизни, и все так называемые человеческие чувства станут для него не «какими-то глупостями», а осознанной необходимостью.

Вот это, наверное, и было самым невероятным ; даже больше, чем повешенный гестаповцами за две недели до капитуляции рейха деятель Сопротивления, находящийся сейчас в его камере.

— ....В общем-то, это я и хотел донести до вас, тёзка. Как сказал один умный человек, «многие люди одиноки, потому что вместо мостов строят стены» К счастью, от вашей стены осталось всего несколько кирпичей, да и тем недолго держаться: думаю, лет не больше пяти.

Только, прежде чем я уйду, ответьте, пожалуйста, на один вопрос : Вы действительно предпочли бы никогда не знать ни Петера, ни тех, других ребят, о которых сейчас подумали.... чтобы они никогда не появлялись в вашей жизни? Или всё-таки нет?

Вопрос застал ДОКа врасплох. Картины прошлого , настоящего и будущего быстро пронеслись у него перед глазами, как при перемотке видео .

....Холодный, будто чуждый всякой жизни, бункер, полный металла и различных гаджетов, но ни одной человеческой души....

— Нет, — поёжившись будто от сквозняка, медленно вымолвил он. — Лучше уж как сейчас, чем ....чем как прежде.

— Рад это слышать. Тогда, наверное, мне пора, — чуть заметно улыбнулся собеседник и развернулся, собираясь уходить.

— Постойте, герр Бонхеффер, — остановил его прерывающимся голосом учёный . — Если все так, как вы говорите, тогда...через эти пять лет... а после? Потом-то что мне делать?

— Понимаю. Неизвестность обычно всегда пугает. Только вы не бойтесь. А что делать.... Учиться жить в мире (world) и мире (peace). Жить по-человечески и не забывать быть человеком по отношению к тем, кто рядом с вами. А рядом с вами обязательно будут "свои" , поверьте. Вы действительно больше не один, тёзка.

…На следующий день, когда после всех положенных по распорядку дня трудов он вернулся обратно в камеру, ДОК , которому уже начало казаться, что произошедшее минувшей ночью — просто плод его воображения , зацепился взглядом за лежащие на столе черновики будущей статьи ; на том самом месте, где его мысли, казалось , себя исчерпали.

Внезапно что-то в мозгу щёлкнуло, и он понял, что знает не только что писать дальше, но даже чем и как закончить.

Но, взяв в руки тот самый последний по порядку лист бумаги, он остановился как вкопанный .

Потому что сбоку на полях, незнакомым и несколько старомодным почерком, была написана фраза, которой абсолютно точно раньше там не было:

« Как писал Эрих Фромм , ‘ Убеждён, что никто не может «спасти» своего ближнего, сделав за него выбор. Все, чем может помочь один человек другому, это раскрыть перед ним правдиво и с любовью, но без сантиментов и иллюзий, существование альтернативы»

FIN