Пуховое чудо Фимы (джен)

Напряжение последних дней, ледяная вода, скудная пища, постоянный страх и невыносимая усталость сделали своё дело. Тело Алфимии, и без того истощённое, не выдержало. Проснувшись на рассвете после кошмара, где старый Хайнес с кривой рукой гнался за ней по бесконечному коридору, Фима поняла: она больше не может встать.

Не просто не хочет — не может. Физически. Каждое движение вызывало волну тошноты. Голова раскалывалась так, что шум в ушах превратился в грохот кузнечного цеха. Кости ломило, как при самой сильной лихорадке в блокаду. Но хуже всего был озноб. Он бил её мелкой дрожью изнутри, несмотря на то, что она куталась в колючее одеяло. В каморке было холодно, как в склепе. Она попыталась глубоко вдохнуть — горло сжал спазм, вырвав короткий, лающий кашель. "Простуда. Сильнейшая простуда. Или воспаление лёгких на подходе", — мгновенно диагностировала её внутренняя Ефимия Петровна, вспоминая кашель в переполненных холодных бараках эвакуированного завода.

В прошлой жизни у неё были антибиотики. Тепло. Нормальная еда. Здесь...

Здесь же у неё не было ничего. Совсем ничего.

Мысль оборвалась, накрытая новой волной слабости. Она лежала, прислушиваясь к стуку собственного сердца — слишком частому, неровному. Тело Алфимии было не просто слабым — оно было на грани срыва. Оно сдавалось.

Это слабое, хилое тело, едва оправившись от болезни, заболело снова и сдавалось, умирая…

Это — всё? Это — конец? Как же обидно… едва получив шанс на новую жизнь, тут же его утратить. До слёз обидно.

Дверь распахнулась с привычным скрипом — скупердяистая новая домовладелица экономила буквально на всём. На пол лёг тусклый отсвет. В проёме возникла тень Агаты.

— Опять валяешься?! — рявкнула она, но, взглянув на Фиму, смолкла.

Даже её чёрствые глаза заметили изменения: лицо девушки было мертвенно-бледным, с лихорадочным румянцем на скулах, губы синеватые, дыхание поверхностное и частое. Женщина картинно всплеснула руками и прижала их к груди.

— Ой-ой... Занедужили никак, сиятельство? — В голосе не было ни капли сочувствия, только раздражение и злорадство. — Вот те раз! Как раз перед сватовством! Ну да ничего, вылечим.

Агата обернулась в коридор и крикнула

— Клара! Пошли кого за Маютой! Скажи, пусть приходит с пиявками да ножичком! И травки, травки пусть не забудет!

От услышанного у Фимы чуть не встали дыбом волосы, а спина покрылась испариной.

"Пиявки... Ножичком... Кровопускание".

Ужас, холодный и абсолютный, сковал Фиму сильнее лихорадки. Она помнила это! Помнила стариков в деревне её детства, умерших после такого "лечения". Помнила рассказы о средневековых эпидемиях, где кровопускание лишь уносило жизни. Это было не лечение. Это было медленное убийство!

Жажда жизни, желание не умереть мучительно от “антонова огня”, от “горячки” — сиречь от сепсиса, придали ей сил.

— Нет... — прохрипела она, пытаясь приподняться на локте. Голова закружилась, мир поплыл. — Не надо... пиявок... Не надо ножа... Воды... Чистой воды... Уксуса… обтереть… — Она выпалила обрывки знаний, отчаянно пытаясь предотвратить кошмар.

Агата нахмурилась, её маленькие глазки сузились.

— Уксусу? Ещё чего! Тратить, на такую как ты, дорогой уксус… — Она язвительно передразнила. — Откуда у тебя, дурочки, такие слова? На кой тебе эти барские прихоти? Да и неча баловать — Маюта знает, как лечить! Пиявками да травяными зельями! Как лечили её бабка да прабабка! Вставай давай, не прикидывайся! — Она грубо дёрнула одеяло, собираясь поднять девушку с постели.

Фима не удержалась. Она рухнула обратно на кровать, закашлявшись так, что слёзы брызнули из глаз. Беззащитность была унизительна. Пришла и Клара, и с любопытством вытянула шею, злорадно и жадно глядя на происходящее.

— Видишь? — торжествующе произнесла Агата. — Сама не встанет. Ладно, ужо Маюта разберётся. А ты, — она бросила взгляд на появившуюся в дверях дочь, — чего уставилась? Принеси ей водицы, раз просит. Только холодной, из колодца! Пусть освежится! — Злорадство в её голосе было очевидным.

Холодная вода для больного с лихорадкой — издевательство.

Маюта пришла быстро. Знахарка. Сгорбленная старуха, с замотанным невнятного цвета платком головой, из-под которого свисали сальные космы редких седых волос, слезящимися выцветшими глазами и вонью полубеззубого рта, запахом дешёвого самогона и немытого тела. В морщинистых руках она несла деревянный ящичек, вид которого заставил сердце Фимы бешено колотиться. Она знала, что там: ржавые ланцеты, банки для пиявок, грязные тряпки. Инструменты пытки под видом медицины.

Бабка, сопровождаемая Агатой, которая шла с довольным лицом, вошла в каморку Фимы и водрузила свой инструментарий на столик.

Затем она наклонилась над девушкой — Фима даже задержала дыхание, настолько сильным был смрад от старухи. Та, словно не замечая этого, рукой, которую не мыла явно от рождения, потрогала её лоб, оставив острое желание потом помыть и протереть спиртом.

— О-о, дитятко... — сипло прошамкала Маюта, качая головой. Агата, стоя поодаль, внимательно следила за происходящим. — Занедужило? Кровушка застоялась, грязная... Надо выпустить лишнюю, почистить! Пиявочки поставлю, а то и ножичком трону... — Она потянулась к ящику.

Паника придала Фиме силы. Она отползла к стене, прижавшись спиной к холодным камням.

— Нет! — выдохнула она, глядя на знахарку широко открытыми от ужаса глазами. — Не трогай меня! Уйди! Мне нужна чистая вода! Кипячёная! Если вам понятней — варёная! Чистые тряпки! Травяной чай! Отвар! А не твоя грязь! — Каждое слово давалось с трудом, но в голосе звучала такая неподдельная, животная сила страха и отвращения, что Маюта отшатнулась.

— Чистые тряпки? Варёная вода? — Агата, наблюдающая за происходящим с порога, вскипела. — Да ты совсем рехнулась, девка! Маюта, не слушай её! Делай своё дело! Она бредит!

— Не бредит она, — неожиданно мрачно проговорила бабка, пристально глядя на Фиму. Её мутные глаза вдруг показались не такими уж глупыми. — Слова-то какие... "Кипячёная"... "Чистые"... Будто барыня какая... Или... — Она не договорила, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на суеверный страх. — Нечисть, што ль, в неё вошла? От страха да болезни?

— От дурноты! — рявкнула Агата, но в её голосе тоже прокралось сомнение. Странные слова больной, этот внезапный, не свойственный Алфимии огонь в глазах... — Ладно! Ставь пиявок и всё! Или ножом тронь, если надо! Главное — чтоб к завтрему на ногах была! А то завтра Хайнес с сыном заглянуть хотят, посмотреть на товар!

Слова "товар" и "Хайнес" подействовали на Фиму сильнее угроз Агаты. Мысль о том, что её могут вытащить в таком состоянии на смотрины к тому уродливому вдовцу, была невыносима. Но мысль о пиявках и ноже — ещё страшнее.

Маюта покачала головой, глядя на белую, но с лихорадочным румянцем Фиму, вцепившуюся в бедное одеяло, и готовую драться, но не позволить пустить себе кровь или поставить пиявок.

Может и верно — блажная девка, или одержимая какая… ну её… бед потом с этих господ не оберёшься.

Агата сердито поджала губы. Всё пошло не по её плану.

— Воды... — снова застонала Фима, уже почти теряя сознание от жара и ужаса. — Кипячёной... Чистой... И... и ромашки... Пожалуйста... — Последнее слово вырвалось вопреки её гордости. Мольба. Отчаяние.

Маюта переглянулась с Агатой. Знахарка явно не хотела связываться с "нечистью" или "одержимой". Агата же раздумывала: если девка сдохнет от пиявок — наследство, которое должно подтвердить наличием здоровой и достигшей определённого возраста наследницей (вот пообещала ж братцу, жаль помер раненько, завещание не переправив!) и возможная плата от Хайнеса пропадут. А если дать ей этой дурацкой кипячёной воды да ромашки и чего там ещё? Ну и что? От них не убудет… А девка ещё и благодарна будет!

Фима буквально видела колебания на жёстком некрасивом лице “тётушки”. И наконец та решилась.

— Ладно! — буркнула Агата. — Клара! Вели девкам с кухни — пусть чугунок воды взгреют… и травы какой нарвут, ромашки что ли! Пусть ей…

Клара ухмыльнулась и убежала. А Агата развернулась к знахарке

— Так. Маюта, ты покамест не трожь её. Посмотрим, поможет ли её барское лечение. Не поможет — завтра своё сделаешь. Оно вернее будет всякого этого. Мы вон лечились так всегда — и ничего. А то взяли моду… И чтобы к завтрему ты, девка, была здорова! Не то…! — Она повернулась и вышла, громко хлопнув дверью.

Маюта, бормоча что-то невнятное под нос о "барыгах" и "нечистой силе", нехотя убрала ящик. Она плюнула в угол каморки и вышла вслед за Агатой.

Фима осталась одна. Дрожь била её с новой силой. Каждый вдох был пыткой. Температура затуманивала сознание. "И померла б малахольная!" — злобный шёпот Агаты звучал у неё в ушах. "И померла б..."

Это было бы так легко. Перестать бороться. Позволить слабости тела поглотить слабеющий дух. Отдаться лихорадке. Или дождаться завтрашнего визита грязной и вонючей бабки с ножом... Смерть казалась избавлением от этого ада: от Агаты, Оттона, Клары, от перспективы Хайнеса, от этой немощной плоти, от чужого, враждебного мира...

Тьма звала. Она была тёплой, обволакивающей, обещающей покой. Забытье. Конец борьбе. Ефимия Петровна устала. Очень устала. За восемьдесят лет. За эти бесконечные дни в аду Алфимии. Её рука, чужая, горячая рука, бессильно упала на грудь. Закрыть глаза... И всё...

И вдруг... В глубине сознания, сквозь туман жара и отчаяния, всплыл образ. Не Хайнеса. Не грузовика. Не цеха.

Образ коз. Одичавших, с колтунами, на фоне горных скал. "Козьи Скалы". Пух. Тот самый, драгоценный, тёплый пух. Оренбург. Знания. Дело. Свобода. Шанс построить что-то своё. Не здесь. Не под пятой Агаты или Хайнеса, или ещё кого-нибудь, кто посчитает её лёгкой добычей.

Там. В горах. С козами.

Это был миг выбора. Между тьмой и искрой. Между капитуляцией и борьбой. Между смертью Алфимии и жизнью Фимы.

“Здесь это вам не тут” — в памяти всплыло любимое присловье одного из военных или рабочих, с кем её когда-то свела судьба в той, другой жизни. Эта мысль прозвучала не как крик, а как звук боевой трубы.

Тихо, но с невероятной плотностью. Это была не бравада. Это была констатация факта, фундаментальной истины её существа. Она — Ефимия Петровна. Она пережила голод, который убивал миллионы. Пережила войну, стиравшую города в порошок. Пережила крушение страны и возрождение отрасли. Она выстояла перед лицом всего. И она не сдастся сейчас. Не здесь. Не из-за простуды и своры деревенских уродов!

Энергия, казалось, взялась из ниоткуда. Из глубин вековой воли. Она заставила себя приподняться, опираясь на локоть. Голова кружилась, но она сжала зубы. Она будет бороться. За эту жизнь. За этот шанс. За свои Козьи Скалы.

Дверь приоткрылась. Клара, брезгливо морщась, внесла глиняную кружку с паром и пучок ромашки, брошенный сверху.

— На, твоя чистая вода с сорняками, — бросила она, ставя кружку на сундук так, что половина воды расплескалась. — Только не помри тут, а то убирать за тобой! — Она скрылась, хлопнув дверью.

Фима посмотрела на кружку. На ромашку. Это была крошечная победа. Добытая её волей. Она доползла до края кровати. Каждое движение было мукой. Она взяла кружку — руки дрожали. Вода была горячей, но чистой. Кипячёной. Она сунула в неё пучок ромашки, разминая цветки пальцами, чтобы отдать больше эфирных масел. Примитивно, но лучше, чем ничего. Потом, собрав все силы, она сняла свою потную, грубую рубаху. Используя чистый угол одеяла (единственное, что было относительно сухим) и тёплую воду из кружки, она начала обтирать дрожащее тело. Снижать температуру. Физически. Гигиенично. Как она делала это в госпитале в войну для раненых.

Ткань, и так не слишком чистая, от этих действий стала ещё грязнее. Судя по всему, эти руководствовались принципом “два сантиметра не грязь, а на три само отвалится”.

После очень условной “ помывки” стало полегче, вернулось ощущение хоть какой-то чистоты, хоть какого-то контроля над ситуацией.

Она медленно, маленькими глотками, выпила оставшийся тёплый ромашковый чай. Горечь травы смешалась со слабостью, но внутри что-то теплело. Не только от чая.

Она укрылась одеялом, уже не так сильно дрожа. Лихорадка не отступила, боль не ушла, слабость оставалась всепоглощающей. Но она пережила атаку тьмы. Она отказалась сдаться. Она использовала свои знания, чтобы отвоевать крошечный плацдарм.

Маюта с пиявками подождёт. Хайнес подождёт. Агата подождёт. Вся эта свора жадного воронья — подождёт. Сейчас её война была с болезнью. И оружием были чистая вода, ромашка, обтирания и её непоколебимая, выкованная в огне двадцатого века воля.

"Выживу, — подумала она, закрывая глаза, но уже не для того, чтобы умереть, а чтобы собраться с силами. — Потому что героиня — это я. И у меня есть горы. И козы. И дело."

Звон в ушах теперь звучал как далёкий набат. Набат к новой битве. И она была готова.