Укрощение Хашира Ветра (гет)

Утро не встретило Юмэ привычным ужасом. Она стояла в центре тренировочного поля, но с каждой минутой тревога нарастала, пульсируя в висках. Санеми опаздывал. Впервые за несколько недель.

«Неужели готовит что-то новое? — пронеслось в голове. — После чего я точно сломаюсь?»

Девушка сжала кулаки за спиной. Каждый нерв был натянут. Она ждала, когда из тумана появится Шинадзугава со своей ледяной усмешкой и обрушит на неё привычный шквал ярости. Тело ныло, суставы скрипели, синяки пульсировали тупой болью. Сегодня она боялась, что не выдержит его первой атаки. Но она была готова терпеть. И, может быть, впервые — дать отпор.

Туман дрогнул. Санеми вышел на поле бесшумно, как всегда. Его взгляд оставался пронзительным и холодным, но… что-то изменилось. Юмэ почувствовала это.

Он не бросил бокуто к ногам, как обычно это делал. Санеми подошел и протянул клинок ей в руки.

— Сегодня будем изучать стойку и дыхание, — его голос звучал ровно, сухо, без привычной насмешки. — Покажи, как ты стоишь.

Юмэ замерла на долю секунды, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось в ожидании удара. Она подняла бокуто и приняла позицию, приготовившись к тому, что за малейшую ошибку последует удар.

Удара не последовало.

— Неплохо, — Санеми обошел её, держась на незначительном расстоянии. — Колено вперед. На ширину ладони. Центр тяжести всегда здесь.

Он указал пальцем в воздухе в направлении её живота.

— Ты не дерево, Юмэ, — сказал он. — Ты ветер. Готовься лететь и сокрушать всё на своем пути. Но сначала научись стоять.

Он заставлял её повторять переходы из стойки в стойку снова и снова. Но в его голосе не было ни издевок, ни оскорблений — только короткие, четкие указания.

— Медленнее. Чувствуй вес. Дыши в такт движению.

Юмэ выполняла, но сознание лихорадочно искало подвох.

«Это новая тактика? — думала она, меняя позицию. — Сначала усыпить, расслабить, а потом ударить?»

Она не расслаблялась. Она ждала подвоха.

Сегодня в Санеми было странное терпение, которого Юмэ раньше не замечала. Он сам демонстрировал приёмы, и каждое его движение напоминало смертоносную поэзию без лишних усилий — только текучая, совершенная техника. Он заставлял её повторять, делать упор не на силу, а на точность и дыхание.

— Дыхание — основа всего, — говорил Санеми, наблюдая за ней. Сегодня его голос был голосом учителя, а не палача. — Сейчас твое равновесие напоминает загнанного зверя. Успокойся. Каждый вдох — это сила. Каждый выдох — это контроль.

Юмэ чувствовала его взгляд. Он был другим. Совсем не таким, как все эти дни.

Холодок пробежал по её спине.

«Он знает».

Эта мысль пришла внезапно, словно ледяная игла вонзилась в её затылок. Она попыталась отогнать эту мысль, но та возвращалась снова и снова.

«Откуда? Я была осторожна. На источнике ведь не было ни души».

— Дыши, — голос Санеми вырвал её из мыслей. — Не отвлекайся.

Она заставила себя сосредоточиться, но внутренний голос не умолкал.

«Или нет? Может, я схожу с ума от боли? Может, Хашира просто изменил программу тренировок для всех выживших? Может, он так ломает тех, кто прошел первый круг, и притворяется терпеливым перед тем, как нанести сокрушительный удар?»

— Достаточно.

Санеми остановился. Юмэ замерла, ожидая привычного «завтра в шесть».

— Завтра снова концентрация на дыхании и перемещениях, — сказал он. — И пока никаких боев.

Он развернулся, чтобы уйти.

— Капитан Шинадзугава.

Голос девушки прозвучал хрипло и слишком громко в утренней тишине. Она не планировала этого. Слова вырвались сами.

Санеми замер. Затем медленно повернулся.

— Почему? — выдохнула Юмэ. — Почему без боя?

Он смотрел на неё долго. Так долго, что она пожалела о своем вопросе. Но в его глазах не вспыхнула привычная ярость.

— Потому что хрупкий клинок всегда ломается при первом же ударе о настоящий, — ответил он. — Сначала научись стоять. Потом научись падать. И только потом сражаться.

Он помолчал несколько секунд. Затем его взгляд стал жестче.

— И не смей заговаривать со мной, пока я не разрешу. Тебе должны были объяснить правила общения с Хашира ещё до первой тренировки.

Он ушел. Так же бесшумно, как всегда. Санеми растворился в тумане.

Юмэ осталась одна в центре поля.

Его слова звучали в голове снова и снова. В них не было жестокости. Более того — в них проскальзывало что-то, чему она боялась дать имя.

Забота.

Это пугало сильнее любого удара.

--

Вечером, вернувшись в общий дом, на своей циновке Юмэ нашла чистую ткань для повязки, бинты и мазь. Её сердце пропустило удар.

Она оглянулась. По-прежнему никто не смотрел в ее сторону. Новобранцы валились с ног после общей тренировки, никому не было дела до темного угла, где ютился «тощий сопляк Юмэ».

Девушка спрятала находку под циновку и легла, уставившись в потолок. Мысли в голове метались, как запертые птицы в клетке.

«Он знает. Точно знает».

Она перебирала в памяти вчерашний вечер. Источник. Пустота вокруг. Тишина. Она была одна. Она точно была одна.

«Или нет?»

Туман. Ветки. Темнота. Кто-то мог стоять в тени. Кто-то, кто двигается бесшумно, как призрак.

«Шинадзугава».

Юмэ закрыла глаза. Странное чувство поднялось изнутри — смесь страха, стыда и… чего-то ещё, чему она не находила названия.

Жалость. Санеми пожалел её.

Он, беспощадный Хашира Ветра, ненавидящий слабость больше всего на свете, увидел её обнаженной, израненной, беззащитной и пожалел.

Уголок её губ дрогнул в кривой усмешке.

«Жалость к девчонке. Как это отвратительно звучит».

Она сжала кулаки под одеялом.

«Я стану для вас достойным противником, капитан Санеми. Я докажу, что ваша жалость — ошибка. Я не слабая. Я не сломаюсь. И когда-нибудь вы увидите во мне не „девчонку“, а воина».

--

Санеми сидел на крыльце своего дома и смотрел в сторону дома для новобранцев.

Луна висела низко, заливая двор серебряным светом. Вокруг царила тишина, которую нарушали лишь цикады.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

«Сегодня я всё сделал неправильно».

Эта мысль пришла к нему с холодной ясностью. Он видел её глаза сегодня утром. Видел её замешательство. Видел панику. Видел, как её разум лихорадочно перебирал варианты, пытаясь понять, что происходит.

Своей внезапной мягкостью он выдал себя с головой.

«Дурак. Надо было просто провести обычную тренировку. Чуть слабее, да, но без этой дурацкой педагогики. Без стоек и дыхания. Без… заботы».

Забота. Это слово обожгло его изнутри.

Он не должен был заботиться. Не о ней. Не о ком-либо. Забота — это слабость. А он ненавидел слабость.

Но когда он вспомнил девушку стоящей в центре поля, сжавшейся в ожидании удара… когда вспомнил карту синяков на её теле, подсвеченную паром горячего источника… чувство стыда снова захлестнуло Санеми. Горячей волной оно поднялось откуда-то из груди.

«Почему ты спросила „почему“?»

Он знал ответ. Потому что она чувствовала фальшь. Потому что за несколько недель ада она выучила его лучше, чем кто-либо.

— Потому что я видел тебя, — прошептал Санеми в пустоту. — Потому что ты девчонка. Потому что…

Он не договорил.

Вопрос «почему?», который она задала утром, теперь звучал в его голове снова и снова, как заевшая пластинка. И он не находил ответа.

Он знал только одно: завтра все будет по-другому. Он должен быть жестче. Он должен вернуть привычный порядок вещей. Он должен перестать видеть в ней — её.

Но когда он закрывал глаза, перед ним вставала картина: девушка, прислонившаяся к камню в горячем источнике, с каплей на щеке и выражением блаженства на лице, потому что боль, причиненная им, наконец отступила.

Санеми резко поднялся и ушёл в дом.

Он не имел права на жалость.

Но жалость уже пустила корни.