Влад. Истоки агонии (джен)

После визита коллекторов воздух в квартире стал другим. Он не просто тяжёлый — он был отравлен. Каждый звук — скрип лифта, шаги на лестнице — заставлял нас вздрагивать и замирать, прислушиваясь: свои или снова они? Мама перестала спать по ночам. Я видел свет под её дверью до трёх, до четырех. Она сидела на кухне, курила одну сигарету за другой, а её взгляд был прикован к дверному глазку, будто она ждала, что он вспыхнет красным от пожара снаружи.

Отец пропадал. Не в переносном смысле. Он физически исчезал из дома на сутки, иногда на двое. Возвращался.. другим. Первый раз это случилось через три дня после их визита. Он вошёл под утро, не включая свет. Я услышал его шаги — не шаги, а шарканье, как у очень старого, очень больного человека. Я выглянул из комнаты. Он стоял в темноте прихожей, прислонившись к стене, и тяжело дышал.

— Пап? — тихо позвал я.

Он вздрогнул, резко обернулся. В тусклом свете уличного фонаря из окна я увидел его лицо. Оно было неузнаваемым. Один глаз заплыл, превратившись в фиолетово-синюю щель. С губ текла запёкшаяся кровь, на щеке — длинная, красная ссадина. Рубашка была порвана на плече.

— Ничего. Спи, — прохрипел он, отводя взгляд. Его голос был глухим, полным боли и стыда. Он попытался пройти в спальню, но пошатнулся и ухватился за косяк.

Мама выскочила из кухни. Увидела его. Не закричала. Не бросилась к нему. Она застыла на месте, и на её лице не было ни жалости, ни ужаса. Было лишь ледяное, бездонное отчаяние. Она уже знала. Знать это было хуже, чем видеть.

— Саша… — прошептала она.

— Не надо, Лен. Всё в порядке, — он бормотал, пробираясь мимо нас, как пьяный, хотя от него пахло только кровью, потом и страхом. — Неловкость. Споткнулся.

Он захлопнул за собой дверь спальни. Мы с мамой остались стоять в темноте, слушая, как он задвигает что-то тяжёлое — вероятно, комод — к двери, баррикадируясь изнутри. От нас.

Это стало рутиной. Он уходил. Возвращался избитый. Иногда — просто с синяками под глазами. Иногда — с пальцами, странно оттопыренными (потом я узнал, что это называется «выкручивать»). Однажды он пришёл, держась за бок, и всю ночь стонал за стеной, не вызывая врача. Мама молча приносила ему лёд и бинты, оставляла у двери, не заходя. Они перестали разговаривать. Их общение свелось к этому — немому ритуалу передачи льда и приёма пустых тарелок.

Он перестал быть отцом. Он стал проблемой. Опасной, вонючей, кровоточащей проблемой, которая спала в соседней комнате и привлекала на нас беду.

А беда приходила. Теперь не по ночам. Средь бела дня. Они уже не стучали. Они звонили в дверь — настойчиво, долго. Или приходили, когда никого не было.

Впервые я понял это, когда вернулся из школы раньше обычного. Дверь в квартиру была приоткрыта. Внутри царил хаос. Шкафы в прихожей были распахнуты, вещи валялись на полу. В гостиной на диване сидели два незнакомых мужика и спокойно пили наш чай из маминых чашек. Они даже не обернулись, когда я вошёл.

— Вы.. что вы здесь делаете? — выдавил я, застывая на пороге. Страх сковал всё тело, но язвительное спокойствие этих людей было ещё страшнее.

— Инвентаризацию проводим, — сказал один, полный, с бритой головой, отхлебнув чаю. — Решаем, что из имущества твоего папаши подходит под долг. Ты, кстати, не видел документы на квартиру?

— Выйдите. Сейчас полицию вызову.

Мужики переглянулись и тихо рассмеялись. Звук был неприятным, как шуршание тараканов.

— Вызывай, сынок. Только сначала спроси у папы, хочет ли он, чтобы полиция копала в его делах. — Бритый встал, подошёл ко мне. Он был огромным. — А пока — не мешай. Иди погуляй. Часок.

Я не ушёл. Я стоял, как идиот, и смотрел, как они методично осматривают нашу квартиру, делая пометки в блокноте. Они не ломали, не крушили. Они оценивали. Как аукционисты. Моя комната их не интересовала — только родительская спальня, гостиная, техника. Через полчаса они ушли, предварительно забрав золотые часы отца из шкатулки и мамину шубу из гардероба. «На пробу», — сказали они.

Когда мама вернулась и увидела разгром, она не заплакала. Она просто села на пол посреди гостиной, среди разбросанных вещей, и долго смотрела в одну точку. Потом сказала, не глядя на меня:

— В следующий раз, когда придёшь, а дома они — уходи. Сразу. Понял?

— Мам…

— ПОНЯЛ? — она крикнула, и в её голосе впервые зазвучала не сломленность, а яростная, отчаянная тревога. — Уходи и не возвращайся, пока они не уйдут!

И кульминацией стал холодильник.

Они пришли утром в субботу. Мы все были дома. Отец с очередным фингалом, мама — на кухне, я пытался делать уроки, но буквы плясали перед глазами. В дверь позвонили. Один раз. Вежливо.

Мама посмотрела в глазок и замерла. Её лицо стало восковым.

— Саша… — позвала она тихо.

Отец вышел из спальни. Увидел её лицо. Понял. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок сам и отшатнулся, будто его ударили.

— Открой, Александр. Поговорить, — раздался голос за дверью. Спокойный, деловой. Тот самый, что «проводил инвентаризацию».

Отец медленно, будто каждое движение давалось ему невероятным усилием, открыл дверь.

На пороге стояли трое. Бритый, ещё один, похожий на него, и третий — в очках, с папкой в руках, похожий на клерка. Они вошли без приглашения. Бритый окинул взглядом прихожую, кивнул.

— Решение принято. В счёт долга изымается холодильник. И микроволновка. Сегодня. Сами выносите или мы поможем?

Мама издала короткий, сдавленный звук, как у раненого животного. Холодильник. Не просто вещь. Это была единственная новая, дорогая вещь в доме, купленная в прошлом году. Мама так им гордилась. В нём хранилась еда. Наша еда.

— Вы не можете… — начала она, но голос её сорвался.

— Можем, — сказал человек в очках, открывая папку. — Согласно распискам и договору залога, подписанному вашим мужем, мы имеем право изъять любое имущество, соответствующее сумме долга. Холодильник «Самсунг» модель… — он зачитал модель, серийный номер. Они всё знали. Всё просчитали.

Отец стоял, опустив голову. Он не смотрел ни на маму, ни на меня. Он смотрел в пол, и его плечи тряслись.

— Ладно… — прошептал он. — Берите.

— Саша, нет! — закричала мама, но это был уже крик в пустоту. Решение было принято не здесь. Оно было принято неделями, месяцами назад, в каком-то подпольном казино или на сомнительной сделке.

Бритый кивнул своим ребятам. Те двинулись на кухню. Мы стояли и слушали, как они отключают холодильник, как с грохотом отодвигают его от стены, как снимают дверцу, чтобы пронести. Звуки были обыденными, бытовыми, но от этого — ещё более кошмарными. Это было не ограбление. Это была легальная конфискация. По всем правилам их грязного, извращённого закона.

Через десять минут они вынесли холодильник в коридор. Пустое место на кухне зияло, как свежая могила. Рядом лежала микроволновка, обмотанная скотчем.

Человек в очках протянул отцу какую-то бумагу.

— Расписка об изъятии. Подпишите.

Отец взял ручку. Его рука дрожала так, что он едва вывел своё имя.

— Следующим будет… — клерк заглянул в папку, — либо автомобиль, либо… — он бросил взгляд на стены, — жилплощадь. Квартира, если проще. Вам даётся две недели. Либо вы находите полную сумму. Либо мы начинаем процедуру.

Они ушли, прихватив с собой нашу еду, наш быт, последние остатки безопасности. Дверь закрылась.

На кухне повисла тишина. Я смотрел на это пустое место, где ещё час назад стоял холодильник, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Это уже было не просто запугивание. Это было методичное, поэтапное уничтожение. Сначала вещи. Потом — кров.

Отец поднял на маму глаза. В них была не просьба о прощении. Было что-то худшее — пустота. Полное, окончательное опустошение. Он проиграл. И проиграл всё. И теперь проигрывал нас.

— Лена… — начал он.

— Молчи, — прервала его мама. Её голос был тихим, но в нём была сталь. Она смотрела на него, и в её взгляде не было уже ни любви, ни жалости. Было только холодное, безжалостное решение. — Молчи. И уйди с глаз моих. С глаз моего сына.

Он постоял ещё секунду, потом, понурив голову, побрёл в спальню. Снова щёлкнул замок. Снова задвинулся комод.

Мама повернулась ко мне. Её лицо было измождённым, но глаза горели каким-то новым, страшным огнём.

— Влад, собери самое необходимое. Одежду, документы, то, что дорого. В один рюкзак. Сегодня. Понял?

— Куда?

— Пока не знаю. Но мы не можем здесь оставаться. — Она посмотрела на пустое место на кухне, и её губы дрогнули. — Следующей будет квартира. А за ней.. за ней придут уже за нами.

Она говорила не как испуганная женщина. Она говорила как командир на поле боя, который понял, что позиция потеряна, и теперь надо думать об отступлении. Об эвакуации.

Я кивнул. Слова застряли в горле. Страх был, но был и странный прилив ясности. Всё кончено. Идиллия, детство, безопасность — всё это было конфисковано вместе с холодильником. Оставалась только голая, холодная реальность: мы должны бежать. От долгов. От коллекторов. От этого избитого, сломленного человека в соседней комнате, который когда-то был нашим отцом.

И мы начнём бежать. Уже сегодня. Потому что завтра может быть поздно.