Гарри Поттер: Тени предков (джен)

В полумраке чулана под лестницей время текло иначе — тягуче, с привкусом сырости и пыли. Гарри проснулся от того, что нога затекла: он спал, поджав колени к груди, чтобы не касаться холодной стены. На ощупь нашёл старую одежду Дадли, с обтрёпанными рукавами и пятнами, которые не отстирывались годами. Когда он встал, половица под ногами скрипнула так громко, что он замер, прислушиваясь. В доме ещё царила утренняя тишина — хрупкая, как паутинка.

«Ещё один день. Ничего не изменится», — подумал Гарри, осторожно открывая дверь.

В прихожей пахло кофе и подгоревшим тостом. Гарри двинулся к кухне, но взгляд невольно упал на почтовый ящик. Из щели торчал уголок пергамента — желтоватого, необычного на ощупь. Наклонившись, Гарри разглядел печать из пурпурного воска и буквы, выведенные изумрудно зелёной краской: «Мистеру Г. Поттеру, графство Суррей, город Литтл Уингинг, улица Тисовая, дом четыре, чулан под лестницей». Сердце пропустило удар. Адрес был точен до абсурда. Никто в этом доме не должен был знать, где именно он спит. Никто не должен был писать ему — особенно такими чернилами, на таком пергаменте. Из кухни вышла Петуния. Её взгляд скользнул по конверту — и лицо мгновенно побелело. Без слов она выхватила письмо, пальцы дрогнули лишь на миг, а затем рванули его в клочья. Обрывки полетели в мусорное ведро. Движения были резкими, почти судорожными, будто бумага жгла ей руки. Перо, лежавшее рядом, она смахнула на пол, будто оно было ядовитым.

Завтрак проходил в молчании. Вернон хмуро ел яичницу, нож скреб по тарелке с металлическим звоном. Дадли тыкал вилкой в тост, размазывая масло по краю тарелки. Петуния нервно размешивала чай — ложка стучала о чашку, как метроном, отсчитывающий секунды. Гарри сидел на краешке стула, не решаясь поднять глаза. Он наблюдал: за тем, как дрожит рука Петунии, за тем, как Вернон сжимает вилку, за тем, как Дадли нарочито громко хрустит тостом, будто пытаясь заполнить тишину. «Они боятся. Но почему?» — мысль царапнула изнутри, холодная и острая. Позже, в семь утра, Вернон вызвал Петунию в гостиную. Дверь закрылась, но щель между створками осталась — достаточно широкая, чтобы доносились обрывки фраз:

— …опять… как в тот раз… нельзя, чтобы он узнал…

Голос Петунии звучал как шёпот, почти стон. Вернон ответил что то глухо, неразборчиво, но Гарри уловил интонацию — страх, смешанный с яростью. Через пятнадцать минут Вернон вошёл в чулан. Его тень закрыла свет из под двери, и в полумраке лицо дяди казалось ещё более угловатым, более жёстким.

— Если ты хоть слово скажешь об этом письме — будешь месяц без еды. Понял? — голос был низким, угрожающим, словно рычание пса, охраняющего кость.

Гарри кивнул. Внутри что то щёлкнуло — не страх, а скорее осознание: они боятся не письма. Они боятся меня. К девяти утра Гарри стоял у окна кухни. За стеклом кружили совы — три, пять, десять. Они садились на забор, на крышу, их глаза блестели в утреннем свете, как отполированные камни. Одна из них опустилась на подоконник, бросила перо — мягкое, с переливами, будто сотканное из лунного света. Гарри осторожно поднял его. Перо оказалось тёплым на ощупь, и когда он провёл по нему пальцем, по коже пробежали мурашки. «Это… для меня?» — подумал он, сжимая перо в ладони. Оно не было похоже на обычные птичьи перья — слишком гладкое, слишком… живое. Совы продолжали кружить. Их молчание было громче любых слов.

Солнце поднималось выше, заливая кухню золотистым светом, но в доме Дурслей словно сгустился сумрак — будто сама атмосфера сопротивлялась дневному теплу. Гарри сидел в чулане, прижав ухо к двери, и вслушивался в нарастающий в прихожей шум. Вдруг в тишине раздался резкий свист — и три конверта влетели в щель для почты, будто птицы, вернувшиеся в гнездо. Вернон вскочил из за стола, лицо его побагровело. Он рванул письма из щели, с хрустом разорвал их на части и швырнул в камин. Пламя жадно обхватило пергамент, пожирая изумрудные буквы и пурпурный воск. Когда огонь погас, в комнате остался едкий запах жжёной бумаги. На полу темнели следы воска от печатей — похожие на капли крови. Прошло немного времени, и необъяснимое продолжилось: письма проникли внутрь дома. Одно обнаружилось на кухонном столе, будто кто-то намеренно оставил его там. Второе прилипло к оконной раме изнутри — его края вздрагивали, словно пытались вырваться на свободу. А третье оказалось в кастрюле с супом: оно медленно размокало, чернила растекались, превращая послание в бесформенное пятно. Петуния вскрикнула. Её пальцы дрожали, когда она пыталась вытащить мокрый конверт. Дадли, топнув ногой, разорвал его пополам — внутри не оказалось ничего, кроме расползшейся бумаги. Вернон замер посреди кухни. Его голос звучал глухо, будто он сам не верил своим словам:

— Это какая-то шутка! Кто это делает?!

Вскоре Вернон взялся за молоток. Руки его дрожали, но он работал с остервенением: забивал щель для почты досками, заклеивал окна скотчем. Каждый удар молотка отдавался в стенах, каждый слой скотча лип к пальцам, оставляя белые следы — как следы бессилия. Он будто пытался запечатать саму магию, но чем плотнее закрывал щели, тем сильнее ощущал: она просачивается сквозь трещины. Спустя некоторое время странные находки повторялись с пугающей настойчивостью. На подушке Дадли вдруг обнаружилось письмо, словно кто-то положил его туда во сне. В кармане пальто Вернона, когда он потянулся за ключами, тоже нашлось послание. А потом очередное письмо всплыло в холодильнике — притаились между банками молока, будто неведомая сила решила проникнуть даже в самое обыденное пространство. Петуния начала всхлипывать, но тут же зажала рот рукой, будто боялась, что звук привлечёт ещё больше необъяснимых явлений. Гарри наблюдал из чулана. Он видел, как дрожат руки Петунии, как Вернон сжимает кулаки, не зная, что делать. В голове билась мысль: «Они не могут их остановить. Это… сильнее их». Через какое то время Вернон, бледный от ярости, вошёл в гостиную. Голос его звучал глухо, но твёрдо:

— Мы уезжаем. Сегодня же. Найдём место, где нет этих… писем.

Он старался выглядеть уверенным, но Гарри заметил, как взгляд дяди метался по стенам, будто искал невидимые следы чего то необъяснимого.

Ближе к вечеру семья уже грузила вещи в машину. Дадли ворчал, таская коробки. Петуния нервно оглядывалась, словно ждала, что очередное послание упадёт ей на голову. Гарри сел на заднее сиденье, прижимая к груди перо. Оно лежало, словно маленький огонь, согревая ладонь, — но Гарри не понимал, что это значит. Откуда оно взялось? Зачем эти птицы приносят письма? Что им нужно от него? Вопросы крутились в голове, вызывая одновременно страх и странное, почти болезненное любопытство. Он пытался найти объяснение — может, это чья-то злая шутка? Может, кто-то просто хочет напугать их? Но тогда почему письма появляются везде, несмотря на все усилия Вернона? Почему перо такое тёплое, будто живое? Когда машина тронулась, Гарри обернулся. Над домом кружили совы — их силуэты чернели на фоне закатного неба. Одна опустилась на крышу, провожая их взглядом. От этого зрелища по спине пробежал холодок. Уже в сумерках они въехали в старый деревянный дом в глуши. Деревья смыкались вокруг, отрезая их от мира. Вернон хлопнул дверью с удовлетворением:

— Здесь их не будет. Здесь мы в безопасности.

Но его глаза всё равно скользили по окнам, будто ожидая, что в любой момент на стекле появится перо или конверт. Гарри поднялся на второй этаж, нашёл комнату, которая должна была стать его спальней. Он подошёл к окну, посмотрел на лес. В кармане перо согревало ладонь, и Гарри всё ещё не мог понять, почему оно кажется таким важным. «Они найдут нас, — подумал он, и от этой мысли внутри всё сжалось. — Где бы мы ни были, они всё равно найдут». Он не знал, кто эти «они», не понимал, зачем им это нужно, но чувствовал: что то изменилось. Что то неуловимое, пугающее и в то же время странно притягательное вошло в его жизнь — и теперь уже не уйдёт.

31 июля Гарри проснулся, когда за окном едва пробивалась серая предрассветная дымка. В комнате царила плотная, почти осязаемая тьма — шторы были задёрнуты так плотно, что ни единый луч не проникал внутрь. Мальчик сел на жёсткой койке, провёл рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и в голове сама собой сложилась мысль: «Сегодня мне исполняется одиннадцать. Но что это меняет?» Тишина давила. Ни звука за дверью, ни шороха в доме. Только собственное дыхание нарушало безмолвие. Он потянулся к матрасу, нащупал пальцами шероховатую обложку потрёпанной тетради — своего дневника. Сердце чуть ускорило ритм, когда ребёнок раскрыл её на чистой странице. Карандаш дрогнул в руке, прежде чем вывести первые слова:

"31 июля.

Сегодня мой день рождения. Мне одиннадцать. Я — Гарри Поттер".

Мальчик перечитал написанное. Имя прозвучало непривычно, будто принадлежало кому то другому. Он прошептал его вслух — тихо, почти беззвучно:

— Я — Гарри Поттер.

И замер, прислушиваясь к отзвуку в собственной груди. В шесть часов ровно раздался резкий стук в дверь.

— Еду принесут позже, — пробурчал Вернон из за двери, и шаги его удалились по коридору.

Гарри не ответил. Он и не ждал иного. Спустя полчаса под дверью появился свёрток. Подросток поднял его, развязал грубую бечёвку. Внутри лежала старая рубашка Дадли — слишком большая, с обтрёпанным воротником; кусок чёрствого хлеба; и записка, нацарапанная кривыми буквами: «С др, уродец». Он развернул листок, посмотрел на него долго и внимательно. Не злость поднялась в груди, а странная, вязкая пустота. Юноша аккуратно сложил записку и спрятал в карман. Не потому, что она была дорога, а потому, что это был единственный знак — пусть искажённый, пусть жестокий, но знак того, что его существование кто-то отметил. Затем взял с полки толстую книгу по истории Англии. Перелистал страницы, и взгляд зацепился за фразу, подчёркнутую карандашом: «Одиночество — это не отсутствие людей вокруг, а неспособность поделиться тем, что живёт в сердце». Гарри закрыл глаза. В груди что-то дрогнуло, будто тонкая струна натянулась и зазвучала. Он открыл дневник и написал:

"31 июля, утро.

Я нашёл цитату: «Одиночество — это не отсутствие людей вокруг, а неспособность поделиться тем, что живёт в сердце». Я делюсь с дневником. Значит, я не один".

В девять часов юноша подошёл к окну — единственному в комнате, которое ещё не заколотили. Стекло было холодным, шершавый подоконник царапал пальцы. За окном расстилался всё тот же унылый пейзаж: сухая трава, сломанная качеля, забор с облезшей краской. Никого. Только далёкий лай собаки да шелест листьев нарушали тишину. «Мне одиннадцать, — подумал он. — А я даже не знаю, что значит быть собой».

Он снова открыл дневник. Перо скользило по бумаге, выводя слова, которые будто сами искали выход:

"31 июля, полдень.

Сижу у окна. Сегодня мой день рождения, но никто не помнит. Повторяю: «Мне одиннадцать. Я — Гарри Поттер». Это звучит странно. Как будто пытаюсь убедить себя. Но буду повторять это. Потому что если не я, то кто? Я — не Дадли. Я — не Вернон. Я — не Петуния. Я — Гарри Поттер".

Юноша закрыл тетрадь, прижал её к груди. В кармане тихо лежала записка. В другом кармане — перо, найденное вчера у окна. Оно было лёгким, почти невесомым, но грело ладонь, будто живое. Гарри прислонился к стеклу. Солнце поднималось выше, но в комнате по прежнему было сумрачно. Он снова прошептал:

— Я — Гарри Поттер.

И на этот раз слова не показались чужими. Они легли в душу, как что-то давно забытое, но наконец обретённое.

Полдень не принёс облегчения — лишь новую волну тревоги. Гарри всё ещё сидел у окна, когда со двора донёсся резкий, сухой звук — выстрел. Он вздрогнул, едва не выпустив из рук дневник, и мгновенно припал к стеклу, вглядываясь в происходящее.

Во дворе, посреди чахлой травы, застыл Вернон. В руках — ружьё; лицо искажено гневом, но в глазах читалась неприкрытая паника. Рядом прыгал Дадли, размахивая рогаткой. А над участком кружили совы — их тени мелькали на фоне серого неба, то опускаясь к земле, то взмывая ввысь. Ещё один выстрел — и одна из птиц рухнула вниз, но тут же с хриплым криком вновь взлетела.

— Ещё одна — и я её добью! — рявкнул Вернон, с лязгом перезаряжая ружьё.

Мальчик отпрянул от окна. Сердце колотилось так, что, казалось, заполняло собой всю комнату — каждый угол, каждую щель. Он опустился на пол, прижав дневник к груди, и дрожащими пальцами вывел:

"31 июля, полдень.

Он стреляет в сов. Они не виноваты. Они просто приносят письма. Почему он так боится? Потому что письма — это правда. А он не хочет, чтобы правда была. Но правда — она как я. Она не исчезнет, даже если её не хотят видеть. Я — правда. И я не исчезну".

Звук шагов за дверью заставил его вздрогнуть. Ручка дёрнулась, раздался щелчок замка — и дверь распахнулась. На пороге стоял Дадли, на лице — ухмылка, в глазах — злорадное любопытство.

— Сидишь тут? — проскрипел он. — Думаешь, они тебя спасут?

Не дождавшись ответа, подросток хлопнул дверью. Снова щелчок — на этот раз замок закрылся намертво. Комната погрузилась в полумрак. Гарри присел у порога, вслушиваясь в тишину. Где то там, за дверью, лежала стопка посланий — увидеть их не получалось, но он знал: они существуют. В воображении возникали очертания: плотные конверты из непривычно толстой бумаги, перевязанные грубой бечёвкой или запечатанные воском. Юноша закрыл глаза, воскрешая в памяти мимолетные мгновения, когда удавалось мельком разглядеть одно из таких писем. В прошлый раз оно покоилось на кухонном столе — Вернон тут же схватил его, лицо побагровело, пальцы сжали пергамент так, что побелели костяшки. Тогда удалось уловить лишь странный знак на восковой печати — что то витиеватое, непонятное, но от этого ещё более притягательное. Прикоснуться к посланиям не выходило, развернуть и прочесть — тоже. Но их присутствие ощущалось — как тихий, настойчивый ритм, бьющийся в унисон с пульсом. Бумага, наверное, прохладная, чуть шершавая на ощупь. Печать — твёрдая, с чёткими гранями, будто вырезанная из камня. И в каждом конверте таилась тайна — неизвестная, но живая, упрямая, не желающая исчезнуть. «Они не сдаются, — пронеслось в мыслях. — Как и я».

Эта мысль согревала сильнее, чем перо, спрятанное в кармане. Послания оставались где-то рядом — молчаливые свидетели того, что мир шире, чем четыре стены, в которых его заперли. Они напоминали: существует что-то ещё. Что-то, что ищет его, зовёт, несмотря на запертые двери и гневные окрики. Мальчик прислонился к двери, словно пытаясь сквозь дерево ощутить связь с этими посланиями. Он не знал, что в них написано, но чувствовал: каждое слово — как нить, тянущаяся к нему сквозь расстояние и страх. Нить, которую не перерезать ни ружью Вернона, ни насмешкам Дадли, ни тяжёлым замкам. Закрыв дневник, Гарри прижал его к груди. В сознании звучала цитата, найденная днём:

«Сила не в том, чтобы сломить других, а в том, чтобы остаться собой, когда весь мир против тебя».

Теперь эти слова обрели смысл. «Это про меня, — осознал Поттер. — Они хотят, чтобы я стал как они. Но я не стану. Я — Гарри Поттер». Он повторил это про себя ещё раз, затем ещё. Каждое произнесение имени становилось крепче, увереннее — будто высекал его на камне, на том самом, из которого, возможно, были сделаны печати на письмах. В доме по прежнему царила тишина. Где-то вдалеке хлопнула дверь, раздался приглушённый смех Дадли. Но подросток уже не обращал внимания. Он сидел, прижавшись к деревянной стене, и в нём росло новое чувство — не страх, не обида, а твёрдость. «Я не сдамся», — подумал он.

И это было не обещание. Это было решение.

Грохот в дверь разорвал утреннюю тишину, словно удар молота по наковальне. Вернон Дурсль, только что отхлебнувший кофе, резко поставил чашку на блюдце — капли выплеснулись на скатерть. Петуния, стоявшая у раковины, вздрогнула и невольно вцепилась в край фартука.

— Кто это? — процедил Вернон, хмуря брови.

Он знал. Оба знали. Тяжёлые шаги в прихожей. Вернон распахнул дверь — и замер. На пороге стоял человек, которого нельзя было не заметить: огромный, широкоплечий, с копной чёрных волос и бородой, напоминавшей куст ежевики. Его плащ из грубой ткани казался неуместным в аккуратном пригороде Литтл Уингинга.

— Гарри Поттер здесь? — голос незнакомца прокатился по дому, как раскат грома.

Вернон выпрямился, стараясь выглядеть выше. Он не позволил гостю переступить порог — выставил ногу, будто очерчивая границу.

— Нет тут никакого Гарри. Уехал. Ещё вчера, — отрезал он, глядя прямо в маленькие, но пронзительные глаза великана.

Петуния стояла позади, едва дыша. В её сознании вспыхнули образы: Лили с письмом из Хогвартса, их уютная гостиная, где мама с тёплой улыбкой говорила: «Если это твой путь, Лили, мы поддержим тебя». Но в той же гостиной, наедине с Петунией, мать тихо добавляла: «Иногда мечты остаются мечтами, дорогая. Это не делает тебя менее ценной». Тогда Петуния нашла в комнате Лили старый конверт с печатью Хогвартса — тот, что сестра оставила на столе, отвлекшись на что-то. Петуния спрятала его под свой матрас. По ночам она доставала его, гладила пальцами изумрудные чернила и представляла: вот придёт и ей письмо. Вот откроется дверь в иной мир. Но утро за утром конверт оставался пустым, а почтальон приносил лишь счета и рекламные листовки.

Незнакомец нахмурился, его взгляд скользнул вглубь дома, будто пытаясь разглядеть что то за спиной Вернона.

— Не может быть. Ему письмо пришло. Важное, — настаивал он, голос звучал мягче, но твёрдо.

Вернон сжал кулаки. «Письмо. Опять письмо», — пронеслось в голове. Сколько их уже было? Десять? Двадцать? Каждый раз одно и то же: изумрудные чернила, печать, от которой мурашки по коже. И каждый раз он рвал их, жёг, закапывал в саду — лишь бы не дать этому безумию проникнуть в его дом.

— Я сказал — нет его. И писем не надо, — повторил он, выставив руку вперёд. Ладонь чуть дрожала, но голос звучал твёрдо.

Великан покачал головой. В его взгляде мелькнуло что то вроде сочувствия, и это взбесило Вернона ещё сильнее.

— Что то тут не так… — пробормотал незнакомец.

Он достал конверт — толстый пергамент, печать мерцала, будто живая. Вернон стиснул зубы. «Только через мой труп», — подумал он. Великан положил письмо на порог и обернулся к Вернону:

— Когда Гарри вернётся, передайте ему это письмо, пожалуйста. Это очень важно.

Потом добавил тише:

— Он должен знать. Это его право.

Развернулся и ушёл. Шаги грохотали по дорожке, пока не стихли вдали. Вернон хлопнул дверью так, что зазвенела люстра.

— Сжечь! — рявкнул он, пиная конверт.

Петуния наклонилась, подняла его. Пальцы дрожали. Она смотрела на изумрудные буквы: «Гарри Поттер». В памяти вспыхнуло: Лили, её смех, её мир, куда Петунии не было входа. И тот старый конверт под матрасом — пустой, но такой дорогой. Выпрямилась, протянула письмо мужу.

— Как скажешь, — прошептала она.

Голос ровный, но в глазах — тень. Всегда эта тень. Вернон выхватил конверт, разорвал в клочья. Бумага разлетелась, как стая испуганных птиц. «Конец. Опять конец», — подумал он, но внутри всё равно скребло: слишком уж уверенно говорил этот великан. Слишком спокойно.

Петуния отвернулась, пошла на кухню. В кармане у неё остался крошечный кусочек пергамента с буквой «Г». Она сжала его в кулаке — и тут же разжала, позволяя ветру унести. «Пусть идёт», — подумала она. Но где то глубоко, под слоями страха и долга, шевельнулось другое: «А если он должен это знать?» Она включила воду, начала мыть посуду. Руки двигались, но мысли были далеко — там, где когда то она доставала из под матраса тот самый конверт и шептала: «Однажды и мне придёт». «Нет, — оборвала она себя. — Это не наш мир. И никогда не будет». Тем временем Вернон собрал обрывки письма, вынес их во двор и поджёг в металлической бочке. Пламя вспыхнуло, пожирая пергамент, но один клочок, подхваченный ветром, взлетел и зацепился за ветку ближайшего куста. Петуния заметила это, но промолчала.

В доме повисла тяжёлая тишина. Вернон ходил из угла в угол, бормотал:

— Никаких писем. Никаких сов. Никаких… чудес.

Петуния молча мыла посуду, но её взгляд то и дело возвращался к окну — туда, где среди зелени притаился клочок пергамента с буквой «Г».

Гарри сидел у окна, прижимая к груди дневник. В комнате было тихо — настолько тихо, что каждый стук сердца отдавался в ушах глухим эхом. Но за этой тишиной прятались отголоски чего то огромного, чуждого, чего он не мог ни понять, ни контролировать. Вдруг дом содрогнулся от грохота. Гарри вздрогнул, вжался в стену. Голос — низкий, раскатистый, словно гром в знойный день — прорвался сквозь стены:

— Гарри Поттер здесь?

Мальчик закрыл глаза. Он не видел незнакомца, но слышал каждое слово, каждое ударение, каждое дыхание. И в этом голосе было… что то. Что то, от чего внутри всё сжалось — не от страха, а от странного, необъяснимого трепета.

— Нет тут никакого Гарри. Уехал. Ещё вчера, — рявкнул Вернон, и в его голосе Гарри уловил не только злость, но и страх. Настоящий, животный страх.

«Они боятся», — пронеслось в голове. Он прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь. Что там, за дверью? Кто этот человек, который так уверенно зовёт его по имени? Почему Вернон дрожит, говоря с ним? Почему в воздухе повисло ощущение, будто мир вот вот перевернётся?

— Ему письмо пришло. Важное, — настаивал незнакомец, и в этих словах была такая непоколебимая уверенность, что у Гарри перехватило дыхание.

— Я сказал — нет его. И писем не надо, — повторил Вернон, но голос его дрогнул.

Потом — тихий шорох, будто что то положили на пол.

— Когда Гарри вернётся, передайте ему это письмо, пожалуйста. Это очень важно, — произнёс незнакомец. И в этих словах было столько тепла, столько тихой настойчивости, что у мальчика на миг потемнело в глазах.

Шаги затихли. Дверь хлопнула. Тишина. Затем — яростный рёв Вернона:

— Сжечь!

Гарри сжал дневник так, что пальцы побелели. Он не знал, что в том письме, но чувствовал: это что то, что изменит всё. И эта мысль, пугающая и манящая, не отпускала его. Время тянулось, как тягучая смола. Часы в гостиной тикали, отсчитывая мгновения, которые казались вечностью. Гарри не замечал, как сгущаются тени, как солнце клонится к закату, окрашивая комнату в багровые тона. Он думал только об одном: нужно уйти. Он вскочил, подбежал к двери. Та была заперта на массивный металлический засов. Мальчик дёрнул ручку — бесполезно. В глазах выступили слёзы. Он прижался лбом к прохладному дереву, шептал, почти всхлипывая:

— Откройся… пожалуйста, откройся…

Снизу донёсся грохот — Вернон спустился в гостиную, громко хлопнув дверью.

— Ты там жив ещё? — рявкнул он сквозь стену. — Сиди тихо, а не то…

Фраза повисла в воздухе, но окончание было ясно: «а не то будет хуже». Гарри прижался к стене, стараясь стать незаметным. Он знал: любое движение, любой звук — повод для новой вспышки гнева. Позже дверь чуть скрипнула. Петуния принесла тарелку с чёрствым хлебом и стакан воды. Поставила на пол у двери, не глядя в глаза.

— Ешь, — бросила коротко.

Гарри не шевельнулся. Он смотрел на еду, но не видел её. В голове билась одна мысль: если он выйдет, его тут же схватят, запрут ещё крепче. «Они боятся, — подумал он. — Боятся писем, боятся сов, боятся… меня?» Где-то в коридоре раздались шаги. Дадли, проходя мимо комнаты, постучал в дверь:

— Эй, уродец, ты там не сдох ещё?

Смех. Шаги удаляются. Гарри сжал кулаки. Внутри что-то оборвалось — но тут же вспыхнуло с новой силой. «Я не уродец. Я — Гарри Поттер». Но даже произнеся это про себя, он не почувствовал уверенности. Только пустоту. Солнце начало клониться к закату. Тени в комнате удлинились, превращая знакомые предметы в странные, угрожающие силуэты. Гарри подошёл к окну. Улица манила. Там — свобода. Там — не было Дурслей. «Что, если они правы? — вдруг подумал он. — Что, если я действительно лишний? Если я никому не нужен?» Но тут же другая мысль, резкая, как пощёчина: «Даже если так — лучше быть ненужным где-то ещё, чем здесь».

Внизу, в гостиной, Вернон ходил из угла в угол, сжимая кулаки. Время от времени бросал взгляд на дверь комнаты Гарри, будто проверял — на месте ли замок.

— Всё под контролем, — пробормотал он себе под нос, хотя никто его не спрашивал. — Никаких сюрпризов. Никаких… чудес.

Гарри зажмурился. Эти слова звучали как приговор. «Под контролем. Значит, я — проблема. Значит, меня надо спрятать, запереть, стереть». Тишина в доме стала почти осязаемой. Слышно было только тиканье часов — размеренное, безжалостное. Гарри подошёл к задней двери. Руки дрожали. «Если не сейчас — никогда», — решил он. Прижался ухом к дереву, прислушиваясь. Ни звука. Нажал на ручку. Засов был на месте. Закрыл глаза, прошептал:

— Пожалуйста…

И вдруг — лёгкий щелчок. Засов опустился. Гарри рванул дверь — она распахнулась. Свежий вечерний воздух ударил в лицо. Ноги подкашивались, но он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Оглянулся — дом Дурслей казался чужим, далёким. «Больше никогда», — подумал он. И пошёл прочь. Он шёл, не разбирая дороги. Ноги сами несли его прочь от ненавистного дома. Вокруг — только тёмный лес, густой и молчаливый. Деревья смыкались над головой, образуя мрачный свод, но Гарри не останавливался. В голове крутились мысли: «Куда я иду? Что будет дальше? А вдруг это ошибка?» Но каждый раз он отгонял сомнения. «Лучше неизвестность, чем это». Лес становился всё гуще. Тропинка виляла между корягами и низко нависшими ветвями. Где-то вдали ухала сова, и этот звук, обычно успокаивающий, теперь казался зловещим. Но Гарри не боялся. Бояться стоило только одного — возвращения.

Тропинка вывела его к старой калитке, едва различимой в сумраке. За ней — небольшая поляна, окружённая вековыми деревьями. И там, у калитки, стоял высокий мужчина в чёрной мантии. Гарри, не раздумывая, бросился к нему. В тот момент ему было всё равно, кто это — маньяк, убийца, незнакомец. Главное — не Дурсли. Главное — не назад. Он врезался в мужчину, едва не падая. Поднял глаза: строгое лицо, холодные глаза, бледная кожа.

«Кто это? Почему он здесь?» — пронеслось в мыслях. Мужчина посмотрел на него, брови сошлись к переносице. Гарри вцепился в край мантии незнакомца. Пальцы дрожали, но держали крепко. Смотря в глаза мужчины, мальчик прошептал:

— Помогите…

Голос был слабым, почти неслышным. В глазах темнело. Мир поплыл. Гарри почувствовал, как ноги подгибаются. Последнее, что он увидел — молодой человек наклонился к нему, что-то произнёс, но слова потонули в шуме крови в ушах. Затем — темнота. Когда он очнулся, вокруг была тишина. Он лежал на узкой кровати в маленькой комнате с голыми стенами. Голова была тяжёлой, но боль постепенно отступала. Рядом стоял стол, на нём — стакан воды. «Где я?.. Кто меня принёс?..» — пронеслось сквозь дрёму. Сознание меркло — он погрузился в глубокий сон.

А в это время в Хогвартсе, в кабинете директора, у массивного камина вспыхнуло зелёное пламя. Из него вышел Северус Снегг. Дамблдор сидел за столом, пальцы директора были сплетены. В его глазах читалась глубокая задумчивость, но не усталость — скорее, тревога, которую он старался скрыть за спокойной улыбкой. Снегг шагнул вперёд, голос его звучал сухо, но в нём угадывалась скрытая напряжённость:

— Поттер у меня. В Коукворте. Состояние стабильное, но он сильно истощён. Ещё немного — и мы бы его потеряли.

Дамблдор медленно кивнул, взгляд его скользнул по каминной полке, где стояли старые фотографии.

— Ты успел. Это главное.

Снегг резко выдохнул, провёл рукой по лицу:

— Они довели его до предела. Ещё день — и…

Он не договорил, но мысль повисла в воздухе, тяжёлая и горькая. Дамблдор медленно провёл ладонью по столешнице, словно стирая невидимые следы тревоги. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в камине. Директор поднял взгляд, и в его глазах отразилась боль, которую он редко позволял себе показывать:

— Я надеялся… искренне надеялся, что в Петунии останется хоть искра родства. Что дом её станет для Гарри убежищем — пусть не тёплым, не любящим, но хотя бы безопасным.

Снегг скрестил руки на груди, взгляд его оставался холодным, но в голосе проскользнула едва уловимая горечь:

— Убежище? Они превратили его жизнь в тюрьму. Каждый день — унижение, каждый взгляд — обвинение. Они не просто боялись магии. Они боялись его!

Дамблдор отвернулся к окну. За стеклом ночь раскинула своё звёздное покрывало, и каждая звезда казалась далёким маяком в океане неизвестности.

— Страх, Северус, — тихо произнёс он, — страх — страшная сила. Он искажает даже самые добрые намерения. Они видели в нём не мальчика, а угрозу их привычному миру. Угрозу, которую нужно подавить, спрятать, стереть.

Снегг усмехнулся — коротко, без тени веселья:

— И теперь этот мир рушится.

Дамблдор медленно повернулся. В его глазах зажёгся тот особый свет — свет веры, который не гас даже в самые тёмные времена.

— Нет, Северус. Теперь у него есть шанс. Шанс узнать, кто он на самом деле. Шанс обрести дом, где его примут не из долга, не из страха, а потому, что он — это он. Потому что он достоин.

Снегг опустил взгляд, словно разглядывая собственные руки. В голосе его прозвучала непривычная неуверенность:

— Он… почувствовал. В момент побега. Магия откликнулась на отчаяние. Я видел это — едва уловимый всплеск, но он был.

Дамблдор улыбнулся — тепло, почти ласково:

— Значит, начало положено. Его сила просыпается. А вместе с ней — и надежда.

Снегг поднял глаза, встретившись взглядом с директором:

— Что дальше?

Дамблдор вернулся к столу, взял перо. Движения его были спокойными, размеренными, будто он составлял план на обычный день, а не решал судьбу мальчика, лежавшего сейчас в чужой комнате в Коукворте.

— Теперь — ждать. И защищать. Пока он не будет готов узнать правду. Пока не наберётся сил, чтобы принять её.

Снегг кивнул, шагнул к камину. Пламя уже мерцало, готовое унести его обратно.

— Я останусь с ним.

Дамблдор мягко улыбнулся:

— Знаю. Иди.

И когда зелёное пламя поглотило фигуру Снегга, директор снова подошёл к окну. Звёзды молчали, но в их безмолвии он слышал обещание. Обещание того, что даже в самой глубокой тьме всегда есть место для света. Для надежды. Для Гарри Поттера.