Первая слеза Титана (гет)

Иммедия. Январь 919 года от основания Тармерума.

В атриуме дома Верулусов набилось множество народу. Снаружи льет холодный зимний дождь, и желающих посидеть в открытом перистиле не находится. Все жмутся вокруг имплювия, в который через отверстие в крыше стекает дождевая вода.

Иммедия вглядывается в лица людей, слушает обрывки разговоров. Кто с кем стоит, кто на кого посматривает, кто одет проще или богаче, чем обычно. Все это может говорить об изменении баланса политических сил. Император Атиус стар, он больше говорит с богами, чем с людьми. Городом и Империей правят те, кто ему нравится. Полезно понимать, кто будет принимать важные решения, особенно когда мир после Великого Замутнения все сильнее трещит по швам.

Иммедия гладит ножку кубка с дорогим алефорийским вином. Первый глоток обманчиво сладок, но с каждым следующим сладость тает. Такой эффект дают мельчайшие частички виридиана, добавленные в вино.

Её взгляд падает на Марциса Талия, сына легата из Эфории, который теперь служит при дворе. Юноша некрасив и неумен, но за его спиной связи и деньги отца. Ларцию Верулусу, хозяину дома, он, конечно, понадобился ради дочери. И она тут же рядом. Марцис приторно улыбается и что-то нашептывает ей, но глаза у Ипасии Верулус совершенно пустые, на лице застыло отсутствующее выражение. Взгляд Иммедии скользит дальше, но возвращается, словно за что-то зацепившись. Иммедия мысленно листает свое внутреннее досье на девушку. Восемнадцать лет. Мать умерла от лихорадки шесть лет назад. Училась дома, учителя жаловались на «витание в облаках». За последний год сменила трех учителей-кифаредов. Что это: увлечение искусством или поиск того, чего не дает отчий дом? Но пустота в ее глазах слишком… свежа, слишком отстраненна для обычной скуки. Это походит на послевкусие чего-то. На то, что остается, когда экстаз или ужас уже схлынули. Иммедия ловит себя на мысли: такое выражение она видела раньше не в гостиных, а в донесениях своих «теней» о подпольных собраниях в Субуре. У тех, кто вкусил запретных психоделиков «Алой Лилии», наутро в глазах оставалась именно такая выжженная, благодушная пустота. Неужели дочь Ларция...? Золотистые вьющиеся волосы, современно обернутая тога — яркая, модная красота — не могут скрыть пустоты и плоскости лица.

— Красивая у меня дочь? — Ларций подкрался незаметно. Иммедия поворачивается к нему и заученно вежливо улыбается.

Ларций еще больше располнел с их последней встречи. Одутловатое лицо нездорового цвета и одышка выдают сидячий образ жизни и хроническое переедание. Коротко подстриженная голова, жидкая бородка и блестящие глаза бусинки дополняют образ торгаша. Тяжелые кольца на его мягких пальцах блестят на свету.

Иммедия автоматически покрутила собственный перстень — подарок первого жениха, так и не ставшего мужем, талисман удачи.

— Красивая, — соглашается она. — Неразговорчивая только.

Ларций приглядывается и едва заметно морщит лоб, видно, тоже заметив странную апатичность дочери, но быстро берет себя в руки.

— Настоящая аристократка! Ничего ее не взволнует. Даже такой прекрасный юноша, как Марцис Талий, — выкручивается Ларций. Он делает шаг ближе, и ее накрывает волной запаха: дорогое вино, пряности, пот под тогой. Запах беспокойства. Иммедия не отступает, но пальцы ее чуть сильнее сжимают ножку кубка. Она четко чувствует его игру: Ларций продавливает не только выгодную партию для дочери, но и собственную новую значимость. Он не просто хвастается связью с Авдием — он прощупывает, известно ли ей об этом. Значит, эта связь — его слабое место.

Но он уже перепрыгивает на другую тему.

— Как идут твои дела в Сенате? Уезжал по делам в Эрифию… Хлеб, знаешь ли, — большая важность, требует внимания. Никто не хочет, чтобы Тармерум голодал.

— О, безусловно. Да будет устойчиво твое дело, чтобы поставки не прерывались. А в Сенате все в порядке. Дела идут по линии, а император, да избежит он Шепота, не передавал пожеланий богов последнее время.

— Значит, боги довольны, — улыбается Ларций. — И императору не о чем беспокоиться. Новый префект претория прекрасно о нем заботится.

Иммедия навострила уши, но лицу придает самое скучающее выражение.

— Ты знаком с префектом? Нам не о чем волноваться?

— О, совершенно не о чем! Авдий — человек профессиональный и честный. Я давно его знаю.

Вот это сомнительно. Ларций живет между Тармерумом и Эрифией, а Авдий вылез откуда-то из Танагреи, долго служил там и совсем недавно в столице. Кто-то свел этих двоих, и Ларций почему-то заинтересован в благополучии Авдия.

— Это успокаивает. Рада слышать, что рядом с императором надежный человек.

Ларций старательно кивает и поглаживает личный амулет из виридиана.

* * *

Спустя пару часов, наполненных десятками пустых разговоров и взвешиванием каждого слова, Иммедия наконец выбирается из дома Верулусов к своему паланкину. Ее челюсть ноет от непрерывной, дежурной улыбки.

Дождь так и идет, по лысым макушкам мускулистых рабов-носильщиков течет вода. Но вне атриума намного тише и больше воздуха. Гости Верулусов словно источают из себя лицемерие, это Иммедия может и без чутья племянницы Улии сказать.

Из темноты и струящегося дождя отделяется фигура в промокшем балахоне. Человек приближается бесшумно. На мгновение свет от лампы в паланкине выхватывает его руку, и на ладони, начертанный углем, тот самый знак: стилизованная капля... Рисунок исчезает в сжатом кулаке. Иммедия в ответ поправляет складку тоги, давая броши — треснувшему кругу с каплей — мигнуть во тьме. Молчаливый диалог окончен. Лишь теперь человек, низко склонив голову, подходит вплотную.

— Да прибудет с вами Милосердие Тени, госпожа, — шелестит гость.

— Да будет устойчив ваш путь, — Иммедия протягивает из мешочка на поясе несколько серебряных монет, и они мгновенно исчезают в недрах балахона. — Ларций, Авдий, Огненные острова. Найдите связь.

— Будет исполнено, госпожа, — тень снова кивает и растворяется в темноте дождя.

Иммедия позволяет рабу подсадить себя в паланкин и снимает с головы край тоги.

— Домой, — командует она рабам. Паланкин отрывается от земли и плывет над мостовой.

Откинувшись на подушки, Иммедия наконец позволяет мыслям вернуться к увиденному. Деньги Ларция и близость к императору Авдия могут дать опасное тактическое преимущество. Но что они могут хотеть? Столь разных людей должно что-то объединить кроме денег. Да и чутье подсказывает, что контрабанда виридиана лежит где-то рядом с этой связью.

Когда паланкин подносят к дому, Иммедия видит луч света, пробивающийся между ставен окна ее таблиния. Кариус уже пришел. При мысли о ночном госте на сердце становится теплее.

Иммедия вылезает из паланкина и идет к нему. В доме тихо, света мало, это создает успокаивающий контраст с домом Верулусов. Она поправляет волосы и покручивает перстень, шагая в таблиний.

— Гость ужинал? — бросает Иммедия служанке.

— Нет, госпожа, — та кланяется.

— Тогда принеси ему чего-нибудь, а мне чаю и фруктов.

Служанка еще раз кланяется и уходит. Дверь в таблиний тихо скрипит под ее рукой. Только теперь, за закрытой дверью, она позволяет плечам опуститься. Тяжесть тоги, пропитанной запахом чужих духов, лицемерных улыбок и дымчатых ламп, внезапно становится невыносимой. Она делает глубокий вдох, и воздух пахнет ее домом: воском, старой бумагой и сушеными травами, которые Кариус, бывало, приносил ей для чая. Это запах покоя. Она снимает тяжелый перстень с фамильной печаткой и кладет его на стол с тихим, но отчетливым стуком, как будто сбрасывает бремя целого дня.

Кариус сидит на диване, устало вытянув ноги, и читает. При виде Иммедии он встает.

— Прости, позволил себе наглость злоупотребить твоим гостеприимством и подождать, — доброе лицо Кариуса осунулось от усталости.

— И правильно, сиди, друг мой, — Иммедия проходит и садится за свой стол. — Стоило и ужин попросить. Сейчас все принесут.

— Не стоит беспокойства, — отнекивается гость, но видно, что ему приятна ее забота. — Это я беспокоился о тебе.

— Есть повод? — тут же вскидывает голову Иммедия.

— К сожалению, — кивает Кариус. — Ты была у Ларция. С ним не чисто.

— Он дружен с Авдием, я попробую разузнать, что их связало, — вздыхает она.

— И, возможно, Тулласа… — тянет Кариус. Он кладет перед ней свитки и начинает разворачивать по одному и водить пальцами по строкам. — Цифры лгут, Имми. — Старое, почти забытое детское прозвище от него звучит как электрический разряд. Никто другой не смеет. Никто другой и не знает той девочки Имми. На миг она отвлекается от свитков и видит не седого архивариуса, а юношу, который когда-то спас ее сбежавшего попугая с самой верхушки кипариса в саду ее отца. Она резко возвращается к цифрам. — Это копии отчетов о добыче виридиана. Показатели как будто не меняются, но растет число аварий и потерь среди каторжан… Либо виридиан становится менее стабильным, либо они увеличивают выработку, но часть идет мимо учета.

— Если бы виридиан становился нестабильным, это бы отразилось не только в шахтах… Это не просто кража, Кариус. Это… системное кровопускание. Они ослабляют самое сердце Империи — её стабильность — ради сиюминутной выгоды. Глупцы. Они думают, что могут пилить сук, на котором сидят, и успеть перепрыгнуть на другое дерево.

— И наше дело — доказать, что они уже подпилили его на две трети, — тихо заканчивает он ее мысль. Их взгляды встречаются. В этом молчаливом согласии — вся тяжесть их общего пути и тень той пропасти, в которую они могут сорваться вместе.