Ковыль и Сталь (джен)

Слово «Вихорь», произнесённое во второй раз, не было просто приказом. Оно было паролем, переводящим отлаженный механизм в действие.

Дым пришёл первым. Не просто клубы от горстки сырого сена. Из широкого рукава Вихря он выдернул и швырнул под ноги переднему ряду драгун стеклянную колбу, обёрнутую в тряпицу. Она разбилась с тихим хлопком, и на площадь вырвалось облако едкой, белой мглы, пахнущей серой и чем-то горьким, химическим. Это был рецепт одного из беглых монахов, что нашёл пристанище в вольнице — «слепой дым», разъедающий глаза и вызывающий кашель. Строй солдат, только что чёткий и грозный, мгновенно превратился в клубящееся, давящееся месиво.

Стрела Сокола (лучника) пришла следом. Не в людей — в систему. Она с сухим треском перебила толстый канат, державший над площадью массивный фонарь-жженник на деревянной балке. Конструкция с оглушительным грохотом рухнула прямо в центр взвода драгун, довершив хаос и создав барьер из брёвен и искр.

Зарян не стоял на месте. Пока Вихрь, пригнувшись, метнулся к эшафоту, сам молодой атаман действовал как расчётливый дирижёр хаоса. Его зелёные глаза, сузившись, сканировали площадь. Он увидел, как капрал пытается восстановить порядок, орудуя шпагой.

— Вихрь, справа, капрал! — крикнул Зарян, и его голос, звонкий и чёткий, резал гам.

Вихрь, уже перерубая верёвки на руках Кругана, даже не обернулся. Он просто швырнул в сторону капрала свой тяжелённый кастет-«кистень». Удар был точен. Капрал рухнул, словно подкошенный.

Круган, едва освободив руки, не стал благодарить или удивляться. Инстинкт атамана, уснувший под солдатской муштрой, проснулся мгновенно. Он подхватил мушкет упавшего у его ног стражника, привычным движением проверил затравку — и пальнул почти в упор в офицера, который, выбравшись из дыма, целился в Вихря из пистолета. Выстрел был громким, клубящимся. Офицер отлетел назад.

— Хлопцы! Ко мне! Прорыв к Святославову переулку! — проревел Круган своим старым, привычным рёвом, и для его казаков в форме этот звук стал как глоток родной воды. Они, до этого стоявшие как вкопанные в оцеплении, дрогнули. Не для того, чтобы остановить беглецов. Чтобы помочь.

Один из них, коренастый вахмистр с умными глазами, коротко кивнул Кругану и рявкнул своим:

— Кругом! На караул... против драгун! Ошибка! Своих бьют!

Это была отчаянная, гениальная в своей наглости путаница. Казаки Кругана развернулись и, не стреляя, пошли с примкнутыми штыками на своих же «союзников»-драгун, создавая ещё большее замешательство и не давая им организовать заградительный огонь.

Тем временем Вихрь и Зарян вывели Кругана с эшафота. Сокол (лучник), сменив позицию, методично, с леденящей душу точностью, выбивал из строя любую угрозу: мушкет на возвышении, трубача, пытающегося подать сигнал, коня под офицером. Каждая его стрела была тихим, смертоносным акцентом в общем хоре паники.

Побег был стремительным и безжалостно эффективным. Они не пошли напролом через толпу. Вихрь, знавший город по прошлым «гуляниям», повёл их в узкую, вонючую щель между двумя амбарами — проход, известный только ворам и кошкам. Зарян шёл последним, прикрывая отход, его пистолет стрелял ещё дважды, отвечая на редкие выстрелы из дыма.

Через десять минут они были уже за городским валом, в зарослях лозняка у реки. Здесь их ждали трое других из вольницы с оседланными сменными лошадьми. Ни слова не было сказано лишнего. Только короткие, отрывистые команды Заряна:

— Следы замести. Вихрь, ты с отцом на гнедых. Сокол, ты в арьергарде, жди полчаса, слейся с нами у Мёртвого Дуба.

Они мчались, меняя лошадей на заранее приготовленных «перекладных» в глухих хуторках, уходя в самую глубь плавней — лабиринта проток, камышей и топей, где мог ориентироваться только свой.

--

Только глубокой ночью, в полуразрушенном сторожевом курене на острове среди трясины, когда были выставлены дозоры и костёр разведён под прикрытием землянки, чтобы дым не выдал их, они позволили себе выдохнуть.

Две группы казаков сидели по разные стороны от огня, разделённые годами, опытом и формой. Вольница Заряна — подтянутая, молчаливая, с оружием на коленях. Казаки Кругана — измождённые, в грязных мундирах, с глазами, в которых ещё плавал ужас недавней казни и немыслимого спасения.

Круган сидел напротив сына. Он снял свой мундирный кафтан с ненавистными медными пуговицами и швырнул его в угол, остался в простой порванной рубахе. Он смотрел на Заряна, как будто пытался совместить в одном лице два образа: хрупкого мальчика с кургана и этого жёсткого, отдающего приказы без тени сомнения командира.

— Ты... — начал Круган и запнулся. — Как ты это сделал? Этот дым... эта стрела... Этот план.

— Выживание, — коротко ответил Зарян, разбирая свой пистолет для чистки. Его движения были автоматическими, точными. — Когда тебя двадцать против одного, нельзя играть в честный бой. Нужно играть в смерть. И выиграть до того, как они поймут, что игра началась.

— Ты говоришь, как старый разбойник, — тихо сказал Круган.

— Я говорю, как атаман, который отвечает за жизни своих людей, — парировал Зарян, поднимая на отца взгляд. В огне костра его шрам казался глубже. — Ты бы поступил так же. И ты поступал. Просто у тебя были другие методы.

Это было признанием. И укором одновременно. Круган потупился.

— Да. У меня были методы. Которые оттолкнули тебя.

Зарян отложил пистолет.

— Они сделали меня тем, кто я есть. Не благодарю за это. Но и не виню больше. Ты был атаманом всего хутора. Я — атаман сорока голов. Я начал понимать, каково это.

Наступило тяжёлое молчание, прерываемое только треском поленьев и далёким криком ночной птицы.

— Что теперь? — спросил вахмистр, тот самый, что организовал путаницу. Его звали Горбыль. — Нас, батько Круган, да и тебя, объявят в розыск. Дезертиры. Бунтовщики. Вешатели царских офицеров.

— Те офицеры готовы были вешать невиновных, — вступил Вихорь, не поднимая головы от точильного бруска, по которому он водил свою саблю. — Разница лишь в том, чья воля сильнее. Сейчас сильнее наша.

— Но ненадолго, — сказал Зарян. Все взгляды устремились на него. — Они видели моё лицо. Они видели наши приёмы. Охотиться будут по-серьёзному. Не ополчением, а регулярными частями с артиллерией.

— Значит, нужно стать призраками, — хрипло сказал Круган.

— Мы уже призраки, батька, — усмехнулся Вихорь.

— Нет, — покачал головой Зарян. — Призраки — пугают. Нам нужно стать легендой. Такой, чтобы охотиться на нас было страшнее, чем пустить на самотёк. Чтобы чиновники в своих канцеляриях боялись выписывать ордера на наш поиск. — Он посмотрел на казаков отца. — Вы готовы к этому? Это не служба по уставу. Это жизнь вне закона. Каждый день — на острие. Но каждый день — свой.

Горбыль переглянулся со своими. В их глазах читалась усталость от муштры, от презрения царских офицеров, от тоски по воле.

— Мы казаки, — просто сказал Горбыль. — А казак без воли — что конь без стремени. Мы с тобой, атаман. — Он кивнул на Заряна.

Это было решающее мгновение. Две группы перестали быть двумя. Они ещё не стали одним целым, но мост был наведён.

— Хорошо, — Зарян встал. Его фигура, не такая исполинская, как у отца, в этот миг казалась самой крупной в курене. — Первое. Сжигаем мундиры. Второе. Завтра — перемещаемся в Глухую Падь, на постоянную базу. Третье. Вы, новые братья, пройдете то, что мы называем «курсом выживания». Научитесь ходить бесшумно, читать следы, бить не числом, а умением. Вихорь и Сокол будут вашими учителями. — Он посмотрел на отца. — Круган будет отвечать за строевую подготовку и знание уставов противника. Чтобы мы знали, как они думают.

Это было гениально. Зарян не отстранял отца. Он давал ему область, в которой тот был непревзойдённым экспертом.

Круган медленно кивнул, и в его глазах зажёгся давно забытый огонь — огонь дела, огонь пользы.

— Будет сделано, атаман.

В эту ночь в степи, среди топей, родилось нечто новое. Не просто вольница. А ядро. Спартанская дисциплина Заряна, безрассудная удаль Вихря, незримая смерть от стрел Сокола и теперь — фундаментальная, казачья выучка и знание врага от Кругана и его ветеранов.

А далеко в городе, в канцелярии коменданта, перепуганный офицер, весь в саже и с разбитым лицом, строчил донесение: «...сия вольница действует с дьявольской согласованностью и неведомыми средствами... предводительствует ею молодой человек, почти отрок, со шрамом на губе, глазами зелёными и холодными, как у хищной твари... прошу усиления, ибо своими силами...»

Донесение ушло в столицу. Охота начиналась. Но и охотники уже были не теми. Сын степного ветра больше не бегал. Он готовился давать сдачи. И ураган, который он собирал, теперь приобрёл четкие, стальные очертания.