Странствующий дождь (гет)

Произошло это на утренней линейке.

Виктор Семёныч, с мешками под глазами, пытался строить отряды. Со второго ряда вдруг вырвался Череп — тот самый, вербованный Даником. Его глаза были стеклянными, на губах — пена от быстрой, невнятной речи.

— Он придёт! Он забрал Дана, потому что тот поверил! А вы все слепые! Слепые!

Он кричал, размахивая руками, и в одной из них блеснуло лезвие кухонного ножа, прихваченного из столовой.

Вожатый-практикант, парень лет двадцати, сделал шаг вперёд: «Успокойся, брось...»

Череп не успокоился. Он увидел в этом движении угрозу. Увидел врага. Его сознание, разъеденное страхом и остатками дождевого агента, щелкнуло.

Всё произошло слишком быстро для драмы. Не крик, не борьба. Короткий, тупой тычок в живот. Практикант ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и осел на колени. Тишина на площадке стала абсолютной, вакуумной. Потом — женский визг.

Череп отступил, выронил окровавленный нож, посмотрел на свои руки, на человека, хрипящего у его ног, и его лицо исказилось не раскаянием, а глубочайшим недоумением.

— Я... я же не хотел... Он же мешал... — простонал он.

Но было поздно. Кровь растекалась по серому асфальту, образуя первую, настоящую метку насилия, не природного, а человеческого. Лагерь «Странствующий дождь» пересёк черту.

Виктор Семёныч онемел на секунду, а затем взорвался действием. Он крикнул двоим другим вожатым, те скрутили Черепа. Сам наклонился к практиканту. Тот был ещё жив, хватался за его руку, глаза полные ужаса и вопроса: «За что?».

Митя стоял и смотрел. Он видел кровь, но чувствовал... ничего. Как будто ёмкость для эмоций в нём переполнилась под лесом и теперь была пуста. Рядом Юри тихо что-то бубнила себе под нос, фиксируя реакцию толпы, частоту дыхания, панику.

А потом Митя почувствовал взгляд. Он отвел глаза от крови и встретился взглядом с Машей. Она смотрела не на убийцу и не на жертву. Она смотрела на него. И в её взгляде не было упрёка, не было слёз. Был холодный, безжалостный расчёт.

«Ты видишь? — словно говорили её глаза. — Вот во что всё превращается. И ты там, с ней, в центре этого».

Рядом с Машей, чуть сзади, стоял Сергей. Он не смотрел на Митю. Он смотрел по сторонам, как охранник, вычисляя, кто следующий сорвётся, куда побежит толпа. Его рука непроизвольно лежала на плече Маши — не для утешения, а как якорь, чтобы её не унесло в начавшейся давке.

Их взгляды встретились на секунду — Машин, полный трезвого ужаса, и Сергеев, пустой и готовый ко всему. Ни слова не было сказано. Но договор был заключён. Договор выживших.

Виктор Семёныч поднял голову от умирающего парня. Его лицо было пепельным. Он нашёл в толпе глаза Мити, Маши, Сергея.

— Всем... — его голос сорвался. — Всем по корпусам. Немедленно. Сегодня... занятий не будет.

Но все уже понимали. Занятий не будет никогда. Лагерь только что умер. Началось что-то другое.

В домике №3 пахло страхом и пылью. Дверь захлопнулась, отсекая крики с улицы, но тишина внутри была ещё громче.

Аня первая сорвалась. Она с силой швырнула свой рюкзак в стену.

— Видели? Видели, блять? — её голос был низким, хриплым от сдержанной ярости. — Один уже растворился, второй сейчас истекает кишками на асфальте. Мы что, будем ждать, пока очередь дойдёт до нас? Сидеть сложа руки, как эти уёбки вожатые?

Она обвела взглядом всех, остановившись на Юри.

— Ты! Ты же всё это «изучаешь»! Есть, блять, план? Или только записочки в телефоне делать научилась?

Юри медленно подняла на неё глаза. В них не было ни страха, ни злости. Только усталое превосходство.

— План? План — не дать нам всем сойти с ума, как тот недоумок с ножом. Данные — это всё, что у нас есть. Паника — это то, чего хочет оно.

— Оно кто? — прошипела Аня.

— Система. Феномен. Дождь. Называй как хочешь. Он питается диссонансом. Страхом, гневом, болью. Чем сильнее паника — тем он ближе, тем он сильнее. Ты сейчас — его лучший разносчик.

Аня замерла, сжав кулаки. Слова Юри, как ледяная вода, на секунду остудили её гнев. Но ненадолго.

Митя сидел на своей койке, спиной ко всем, уставившись в стену. Казалось, он вообще не слышит разговора.

— Митя, — тихо позвала Маша. Он не обернулся.

— Митя! — её голос стал резче.

— Оставь его, — сказал Сергей. Он стоял у окна, отодвинув занавеску на сантиметр, наблюдая за происходящим снаружи. — Он в другом месте. С ней. — Он кивком указал на Юри.

Маша перевела взгляд с брата на Сергея. Тот наконец оторвался от окна и посмотрел на неё.

— Выйдем, — коротко бросил он, не вопрос, а констатацию.

Она, не колеблясь, кивнула.

Они вышли на крыльцо, в серый, напитанный криками воздух. Сергей закурил, предложил Маше. Она отказала.

— Твой брат, — начал он, выпуская струйку дыма, — он сейчас на крючке. У неё. Она его не отпустит. Она видит в нём... лакмусовую бумажку. Самого нестабильного. По его реакции она будет сверять все свои гипотезы.

— Я знаю, — тихо сказала Маша. — Я видела, как она на него смотрит. Не как на человека.

— Правильно, — Сергей хмыкнул. — Как на интересный экземпляр. И пока он с ней, он в опасности. И от дождя, и от неё самой.

Маша посмотрела на него. Раньше он казался ей просто циничным придурком, другом её брата. Сейчас он был единственным, кто говорил на её языке — языке фактов, а не истерик.

— Что предлагаешь? — спросила она.

— Не предлагаю. Констатирую, — он потушил окурок. — Мы с тобой — единственные, кто ещё думает головой, а не страхом или кайфом. Аня рвётся в бой, но она слепая. Юри видит, но ей плевать на людей. Митя... Митя просто сломался. — Он помолчал. — Если хочешь, чтобы твой брат выжил, а не стал следующим Даником или тем парнем с ножом, нужно вытащить его из-под её влияния. И сделать это до того, как она доведёт его до точки, из которой нет возврата.

— Как? — в голосе Маши прозвучала беспомощность, которую она тут же возненавидела.

— Не знаю, — честно сказал Сергей. — Но для этого надо выжить сегодняшний день. А для этого — держаться вместе. Я смотрю по сторонам, ты ищешь слабые места. Я говорю, куда не ходить, ты думаешь, куда можно спрятаться. Команда.

Он протянул руку. Не для рукопожатия. В его открытой ладони лежал складной мультитул, вытащенный из кармана.

— Не нож, но лучше, чем ничего. На, — он положил его ей в руку. — Правило одно: никому не доверяй. Даже мне. Но пока наши цели совпадают — я твой тыл. Поняла?

Маша сжала холодный металл в ладони. Это не был жест рыцаря. Это был обмен инструментами между заключёнными в одной камере.

— Поняла, — сказала она. — А цели какие?

— Первая — пережить сегодня. Вторая — узнать, куда бежать. Потому что оставаться здесь — смерть.

В этот момент дверь домика открылась. Вышла Юри. Она посмотрела на них — на Машу с мультитулом в руке, на Сергея, стоящего чуть ближе, чем нужно для простого разговора. Её взгляд стал ещё более оценивающим.

— Интересная динамика, — тихо произнесла она, больше для себя. Затем обратилась к Маше: — Твой брат спрашивает тебя.

Маша почувствовала, как у неё похолодело внутри. Она кивнула Сергею — знак, что договор в силе — и прошла мимо Юри в домик.

Сергей остался с Юри на крыльце.

— Манипулируешь? — спросил он без предисловий.

— Наблюдаю, — ответила она. — Вы с ней — новая переменная. Неучтённая. Это может всё испортить.

— Или спасти, — парировал Сергей.

— С точки зрения системы, — холодно сказала Юри, — это одно и то же. Спасение одной единицы — сбой в процессе.

Она повернулась и ушла внутрь. Сергей остался курить вторую сигарету, глядя, как над лагерем начинают снова, вопреки всем законам природы, собираться цветные тучи.

День только начинался.

Кабинет начальника лагеря больше не был кабинетом. Это была нора загнанного зверя. Виктор Семёныч отключил рацию после третьего истеричного звонка из района — «Вызываем наряд, держите ситуацию!» — и просто сидел, уставившись в стену. На столе перед ним лежали два телефона: служебный и его личный, с открытой галереей. Фото. Его дочка, лет семи, на качелях. Улыбается.

Он не смог её защитить. Не смог защитить их. Практикант — мальчишка, студент-педагог — умирал в медпункте, а он, опытный, бывший военный, мог только констатировать. И тот, другой, Череп... его связали и заперли в изоляторе, но он уже не человек. Он орал оттуда одно и то же: «ОНО ИДЁТ! ВЫ ВСЕ УСЛЫШИТЕ!».

«Оно». Виктор Семёныч знал про «оно» больше, чем должен был. В сейфе, за его спиной, лежала папка с грифом «Для служебного пользования», переданная ему десять лет назад предшественником. Там были карты с контурами зоны, отчёты о «временных атмосферных аномалиях», рекомендации «не углубляться в лесной массив за восточной границей». И главное — ключ. Физический, ржавый ключ от «Объекта №7», он же — «бывшая метеостанция» на Горке. «Использовать в случае неконтролируемой эскалации явлений для доступа к аварийной документации».

Эскалация. Да, чёрт побери. Можно назвать и так.

Он поднялся, ноги были ватными. Открыл сейф, вынул ключ. Он был холодным и невероятно тяжёлым. Положил в карман. Потом взял папку, лихорадочно пролистал, вытащил оттуда схему — пожелтевший листок с контурами зданий и подписью «Нижний уровень. Резервный выход.»

Он знал, что нарушает все инструкции. Знает, что его карьере конец. Но карьера — это когда ты жив. А здесь умирали дети. И умирали не от несчастных случаев, а от чего-то, что сидело в том лесу и смотрело на лагерь его цветными, безумными глазами.

Он вышел из кабинета. Коридор был пуст. Из столовой доносились всхлипы и приглушённые крики. Он натянул капюшон ветровки, скрывая лицо, и быстрым шагом направился к домикам. Он знал, куда идёт. К ним. К тем, кто ходил в лес и вернулся другими. К тем, кто, может быть, уже знал правду. Или хотя бы не боялся её искать.

Митя сидел на кровати, всё так же глядя в стену. Маша стояла перед ним, блокируя этот взгляд.

— Митя, посмотри на меня.

Он медленно перевёл глаза. Они были пустыми.

— Ты же понимаешь, что происходит? Там, — она махнула рукой в сторону окна, — уже убивают. Не звери. Люди.

— Я видел, как умирает человек, — тихо сказал Митя. Его голос был ровным, без интонаций. — Не так. Не с ножом. Он... раскрылся. Как цветок. Только вместо пыльцы — свет.

— Это и есть то, от чего надо бежать! — её голос дрогнул. — А ты сидишь здесь и слушаешь её! Она тебя использует!

— Она единственная, кто не врёт, — вдруг оживился Митя. В его глазах мелькнула искра той самой опасной веры. — Она говорит, что это можно понять. Что если понять — можно не бояться.

— А пока ты будешь «понимать», тебя может разорвать, как Даника! Или ты возьмёшь нож, как тот парень!

— Я не такой! — он встал, его лицо исказилось. — Я не псих! Я просто... Я хочу знать, почему я чувствую то, что чувствую! Почему мне хочется к ней, даже когда я её боюсь! Она знает! Она видит меня насквозь!

Маша отступила на шаг. Она видела это выражение. Зависимость. Не наркотическую. Эмоциональную. Он был привязан к Юри, как к единственному источнику объяснений в мире, который перестал иметь смысл.

— Она не видит тебя, Митя, — прошептала она. — Она видит симптом. Ты для неё — картинка в учебнике. Ты понимаешь?

Он смотрел на неё, и она видела, что не понимает. Его мир сузился до одной оси: Страх — Юри — Знание. И сестра на этой оси была просто помехой, голосом из прошлой, скучной жизни.

В этот момент дверь приоткрылась. На пороге стоял Виктор Семёныч. Он выглядел на десять лет старше. Его глаза обвели комнату, остановились на лице Маши, полном боли и бессилия, на лице Мити — закрытом, отстранённом.

— Мне нужно поговорить, — сказал он тихо. — Со всеми, кто ещё вменяемый. Это наш последний шанс.

За его спиной в коридоре мелькнула тень. Это был Сергей. Он молча кивнул Маше: «Я тут. Дальше действуй по обстановке».

Тяжёлый, ржавый ключ в руке Виктора Семёныча блеснул в тусклом свете лампочки. Он был похож на ключ от склепа.

Они собрались в тесном предбаннике домика: Маша, Сергей, Аня, Виктор Семёныч. Митя стоял поодаль, в дверном проёме в комнату, за его спиной чувствовалось присутствие Юри, как тени.

Виктор Семёныч разложил на столе пожелтевшую схему. Пахло пылью и страхом.

— «Объект №7». Бывшая метеостанция, потом — исследовательский пост, — он водил пальцем по контурам. — Её закрыли в начале девяностых. Официально — из-за сокращения финансирования. На деле... — он замолчал, собираясь с духом. — На деле там что-то произошло. Что-то, связанное с теми самыми... дождями.

— И что, там ответ? — спросила Аня, её голос был хриплым, но уже без истерики. В нём звучала готовая к действию ярость.

— Там могут быть данные. Отчёты. Возможно, даже аварийные протоколы отключения, если... если это вообще что-то, что можно отключить. — Он посмотрел на них. — Но это в самом сердце зоны. Туда, откуда эти тучи идут. Идти — значит лезть в пасть.

— А оставаться здесь — значит ждать, пока пасть сама нас сожрёт, — мрачно констатировал Сергей. — Я видел, как собираются тучи. Они сегодня не уйдут в лес. Они зависли над нами. Это уже не прогулка, это осада.

— Значит, идём, — просто сказала Аня.

Все посмотрели на Митрю. Он молчал, уставившись в схему.

— Митя? — позвала Маша.

— Я... — он начал и замолчал. Потом обернулся, будто ища подтверждения в темноте комнаты.

Из темноты вышла Юри. Её лицо было спокойным, почти оживлённым.

— Конечно, мы идём, — сказала она, и в её голосе звучала непререкаемая уверенность. — Это единственный логичный шаг. Источник данных. Центр явления. — Она посмотрела на Виктора Семёныча. — У вас есть ключ от главного входа?

Тот кивнул, сжимая в кулаке ржавый металл.

— Тогда вопросов нет. Мы формируем группу, берём необходимое, выдвигаемся до наступления темноты.

— «Мы» — это кто? — резко спросила Маша, вставая между Юри и Митей.

— Те, кто способен действовать, а не паниковать, — холодно парировала Юри. — Математик, циник, солдат... и наблюдаемые. — Её взгляд скользнул по Мите и Ане.

— Я не «наблюдаемая», — рявкнула Аня. — Я иду, чтобы сломать эту херню.

— Мотивация не важна. Важен результат.

Виктор Семёныч наблюдал за этим разделением. Он видел раскол, трещину, прошедшую по группе ещё до выхода.

— Лагерь... — начал он. — Я остаюсь. Попытаюсь удержать тех, кто останется... пока вы...

— Вы их не удержите, — оборвал его Сергей. — Как только начнётся дождь здесь — начнётся бойня. Вы либо спрячетесь, либо погибнете.

— Я знаю, — прошептал Виктор Семёныч. — Но это мой пост. Я его оставил один раз... — Он не договорил. Встал. — У вас есть два часа. Склады открыты. Берите, что нужно: фонари, верёвки, аптечки. Еда... там, наверное, давно истекла сроком годности. — Он протянул ключ Маше. Не Юри. Именно Маше. — Главный вход на восточном фасаде. Резервный выход... — он ткнул пальцем в схему, в точку в дальнем конце тоннеля, — здесь. Если... если главный окажется заблокирован.

Маша взяла ключ. Он был ледяным.

— А если мы не вернёмся? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Тогда, — он тяжело сглотнул, — значит, это было не остановить. И мне очень жаль.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Его фигура в дверном проёме на секунду загородила серый свет, а затем исчезла.

В домике воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только нарастающим воем ветра за стенами.

— Ладно, прекрасные речи закончились, — сказал Сергей, ломая молчание. — Два часа. Я на склад за инструментом. Кто со мной?

— Я, — сказала Аня.

— Я тоже, — сказала Маша, всё ещё сжимая ключ.

Юри кивнула Мите.

— Нам нужно собрать оборудование для замеров. И твой камень. Он — ключевой индикатор.

Митя покорно кивнул и последовал за ней в комнату.

Маша с Сергеем и Аней вышли на улицу. Ветер хлестал им в лица, неся с собой первые, отдельные, разноцветные капли.

— Она поведёт его на смерть, — тихо сказала Маша, не глядя на Сергея.

— Возможно, — ответил он. — Но сейчас у нас одна дорога. И она ведёт в одно место. А там... — он посмотрел на темнеющее небо, — там уже будет видно, кто кого ведёт.

Дверь домика захлопнулась, оставив их в предгрозовой, цветной мгле. Глава подходила к концу. Действие было начато.

Они разошлись по лагерю, собирая снаряжение для похода в ад. Над их головами, медленно и неотвратимо, смыкаясь над крышами домиков, плыли разноцветные тучи. «Странствующий дождь» больше не странствовал. Он пришёл в гости.

Они покидали лагерь не как беглецы, а как экспедиция в один конец. За спиной оставался гул — не весёлых криков, а панического рёва. Где-то горел фонарь, билось стекло. Виктор Семёныч остался там, в этой тьме, со своим долгом и пистолетом, в котором было три патрона.

Первый шаг за забор — и их накрыло цветной моросью. Не ливень ещё, но воздух стал вязким, сладким и едким. Капли оставляли на одежде радужные разводы, которые не высыхали.

Маршрут держал Сергей. Схема, переданная Виктором Семёнычем, была у него. Он шёл быстро, молча, изредка сверяясь с компасом, который стрелка вела прямо на Горку, словно там был магнит.

За ним, плечом к плечу, Маша и Аня. Маша сжимала в кармане мультитул, Аня — самодельную дубинку, выломанную из спинки койки. Их лица были обращены вперёд, но взгляды метались по сторонам, сканируя лес. Они не разговаривали. Между ними было понимание: одно неверное движение — и они сомкнутся спинами.

Позади них, метрах в пяти, шли Митя и Юри. Эта дистанция была говорящей. Митя шёл, как сомнамбула, но его глаза были прикованы к Юри. Она же шла, буквально собирая лес. Время от времени она останавливалась, щипцами брала стекловидный лист или набирала в пробирку радужную росу с паутины. Её действия были тихими, методичными, жутко нормальными на фоне общего безумия.

— Можете не тормозить? — обернулась Аня, её голос прозвучал как выстрел. — Или вы тут пикник устроили?

— Каждая деталь важна, — невозмутимо ответила Юри, не поднимая головы. — Деградация флоры указывает на постоянное фоновое излучение. Мы уже в эпицентре воздействия.

— Нам нужно в конкретную точку, а не считать травинки!

— Без понимания процесса любая точка станет для нас могилой, — парировала Юри, и в её голосе впервые прозвучало раздражение учёного, которого отвлекают от гениального вычисления.

Маша почувствовала, как Сергей замедлил шаг, поравнялся с ней.

— Пусть болтают, — тихо сказал он. — Пока они заняты друг другом, они не видят другого.

— Какого? — шёпотом спросила Маша.

В ответ Сергей лишь кивнул в сторону леса.

Она присмотрелась. Сначала казалось, что это игра света и листвы. Потом — нет. Между стволами, в глубокой тени, стояли фигуры. Не люди. Не звери. Что-то среднее. Они были неподвижны, но от них шло ощущение пристального, безраздельного внимания. Как будто лес смотрел на них чужими глазами.

— Не оборачивайся прямо, — прошипел Сергей. — Иди как шла. Они пока не трогают.

Лес менялся с каждым шагом. Цвета стали кислотными. Зелёный — ядовито-изумрудным, коричневый — кроваво-ржавым. Стволы деревьев покрылись стеклянной, хрупкой коркой, которая звенела от падающих капель. Под ногами хрустел не валежник, а что-то похожее на кораллы или солевые отложения. Воздух гудел низким, едва слышным гулом, от которого зубах лязгало.

Камень Мити в кармане светился сквозь ткань, отбрасывая на землю прыгающие разноцветные блики. Юри смотрела на это свечение с голодным интересом.

— Интенсивность растёт, — констатировала она. — Ты чувствуешь связь? Направление?

Митя кивнул, не в силах вымолвить слово. Он чувствовал. Камень тянул его вперёд, как иглу компаса, и эта тяга была болезненной, желанной и пугающей одновременно. Он шёл на поводу у двух сил: у камня и у Юри.

— Привал, — неожиданно сказал Сергей, останавливаясь у гигантского, полупрозрачного пня. — На пять минут. Проверим карту.

— Здесь? — Аня огляделась. Тени между деревьями сгустились. — Здесь делать нечего.

— Здесь — ещё не самое страшное, — мрачно сказал Сергей, разворачивая схему. — Дальше — периметр. Видите? — Он ткнул в линию, огибающую Горку. — Забор, КПП. Значит, были внешние защитные рубежи. Если их ставили — значит, боялись, что что-то выйдет. Мы сейчас между тем, что вышло (весь этот лес), и тем, от чего это бежало (лабораторией).

Маша посмотрела на Горку, темневшую впереди. От неё, даже сейчас, в сумерках, исходило слабое, пульсирующее сияние, как от гигантского светляка.

— И мы идём прямо между ними, — прошептала она.

— Да, — коротко бросил Сергей, сверяя карту. — Единственный путь.

В этот момент из кустов справа донёсся звук. Не рык, не шипение. Смех. Тихий, детский, абсолютно безрадостный. Как будто кто-то издевался над ними, повторяя эхо их собственного страха.

Аня вздрогнула и с силой вцепилась в дубинку.

— Что это, блять?..

— Ничего, — сказала Юри, и в её голосе не было страха, только напряжённое любопытство. — Акустическая галлюцинация. Эффект резонанса. Идём дальше.

Она взяла Митю за руку — не для поддержки, а как поводок — и потянула за собой. Её прикосновение заставило его вздрогнуть, но он послушно зашагал.

Маша встретилась взглядом с Сергеем. В его глазах она прочитала то же, что чувствовала сама: они уже не в своём мире. И назад дороги нет.

Сергей сложил карту.

— Пора. Пока мы можем идти.

Он шагнул вперёд, в сгущающиеся сумерки и странный, цветной туман, что начал стелиться между деревьями. Остальные последовали за ним, оставляя за собой лагерь, который уже был не убежищем, а далёким, беспомощным огоньком в аду, который они сами разожгли.