Странствующий дождь (гет)

Это было обычное утро второго июня. Митрофан — друзья и сестра звали его Митей — уже мысленно приготовился к очередному дню прокрастинации в четырёх стенах. Маша, его сестра, устроилась с его ноутбуком, уткнувшись в переписку с одноклассниками.

— Надеюсь, ты на своей странице сидишь? — проверил Митя, с трудом отрываясь от кровати.

— Естественно. Мне твоя лента до фени не упала, — парировала она, не отрываясь от клавиатуры.

— Ладно-ладно. Просто напоминаю, чей это ноут.

— Твой, твой… Дай хоть пообщаться нормально.

— Ладно, — Митя усмехнулся, поймав своё отражение в зеркале. Чёрные, будто выгоревшие на солнце джинсы и такой же чёрный, просторный худи с капюшоном. Лишь кончики его тёмных волос, спадающих на лоб, были выкрашены в яркий, тревожный алый — единственный всплеск цвета в монохроме. Он ненавидел этот цвет на других, но на себе считал его клеймом, знаком отличия от серой массы. — Тогда скажи лучше, чем мы всё лето заниматься будем?

Маша нахмурилась, придумывая отмазку, лишь бы брат отстал. Она была его полной противоположностью: светлые джинсы, простая белая футболка с каким-то мультяшным принтом, розовые кроссовки. Никаких ярких акцентов, ничего, что привлекало бы лишнее внимание.

— Ну-у-у… Мог бы для начала прогуляться. Глянь, какая погода за окном, — девушка жестом указала на окно, за которым сияло безоблачное голубое небо. — Митя, хоть какое-то дело себе найди. С такой-то жизненной позицией ты девушку точно не найдёшь.

Митя — это прозвище, которое всем казалось куда более живым, чем чопорное «Митрофан». Маша уже загородилась подушкой, ожидая привычной истерики на тему личной жизни.

— Думаешь, права…

— Чего? — Маша удивлённо подняла на него глаза. Такой реакции она не ждала.

— Просто… Эх… — парень не мог подобрать слов. — Я… Я веду себя как последний раздолбай, которому на себя плевать. Надо бы за ум взяться. Летом и начну, чтобы привычка осталась.

— Митя, я не хотела… — девушка обняла брата, и в её голосе зазвучали нотки сожаления. — Просто ты совсем обленился. Уже предел.

— И снова права. Я — ноль, — Митя обнял её в ответ.

— Не говори так. Ты можешь всё изменить, — она улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. — Найди что-то, что тебя зацепит. Тебе понравится, и ты станешь другим человеком.

— Хорошо…

Объятия распались, разговор иссяк.

В комнату неожиданно вошли родители.

— Митрофан, Маша, — начала мать, используя полное имя, от чего Митя невольно поморщился.

— Решили отправить вас в лагерь, — закончил отец.

— В лагерь? — подростки переглянулись, их лица вытянулись от изумления.

— Какой ещё лагерь? — Митя переводил взгляд с матери на отца.

— За городом, около деревни. Называется «Странствующий дождь».

Митя наморщил лоб:

— «Странствующий дождь»… Странное имя. Будто этот дождик с места на место переезжает.

Отец лишь отмахнулся:

— Не забивай голову. Лагерь как лагерь. Отдыхай на здоровье.

— Хм… Любопытно, — сказала Маша, закрывая ноутбук. В её голосе сквозь удивление пробилось неподдельное любопытство.

— И едете вы сегодня, в два часа дня, — объявил отец.

— Сегодня?! — Митя остолбенел. — Но…

— Никаких «но»! Собирайте вещи, автобус через час, — отец развернулся и вышел следом за матерью.

Маша и Митя начали в спешке сгребать свои пожитки, всё ещё не веря в происходящее. Митя, на автомате, запихнул в чёрный рюкзак ноутбук, клубок проводов, наушники. Рука нащупала на полке что-то твёрдое и холодное — гладкий синеватый камень, похожий на спрессованный лёд. Он подобрал его прошлой осенью после того урагана, побившего все крыши в округе. Камень всегда был холодным, даже сейчас, в июньский зной. Митя пожал плечами и сунул его в карман джинсов — на удачу.

— Ну ты и ходячий коммутатор, — фыркнула Маша, аккуратно складывая в свою светлую спортивную сумку пару джинс, футболок и лёгкую ветровку.

Митя ответил лишь скупой улыбкой.

Переодевшись (он так и остался в своём чёрном худи, лишь сменив джинсы на другие, такие же тёмные), он натянул капюшон, скрыв алые кончики волос. В прорези капюшона блеснули глаза неопределённого серо-стального оттенка, в которых в гневе или возбуждении, как утверждала Маша, вспыхивали те же красные отсветы, что и в волосах. Маша надела свои светлые джинсы и свежую белую футболку. Дав друг другу «пять», они вышли из дома под напутственные взгляды родителей. Когда подъехал автобус, они без раздумий зашли и сели рядом — Митя у окна.

Автобус тронулся. Похоже, другие подростки в салоне тоже были сосланы сюда родительской волей. Среди них выделялась высокая девушка с фиолетовыми волосами и глазами такого же необычного оттенка. Митя впился в неё взглядом с первого же мгновения. Ткнув локтем в Машу, которая уже утонула в книге, он прошептал:

— Маш, видишь вон ту, с фиолетовыми волосами?

— Вижу, — так же шёпотом отозвалась сестра, не отрываясь от страницы.

— Кажется, она мне нравится… — Митя покраснел, и алые пряди на его висках будто стали ярче. — Её волосы… глаза… всё…

Он потряс головой, будто отгоняя наваждение, и ему стало стыдно за свою откровенность. Маша же засияла от радости за брата.

— Митя, это твой шанс, — прошептала она ему на ухо.

— Д-думаешь? — он покраснел ещё сильнее.

— Уверена на сто процентов, — её глаза искрились одобрением.

Девушку звали Юри. Закрыв первую главу, она почувствовала на себе его взгляд и, подняв голову, легко подмигнула ему.

— О-она мне подмигнула… — ахнул Митя, в смущении отводя глаза. Маша тихонько прыснула и снова углубилась в чтение.

— Митя, она твоя, — с напускной серьезностью прошептала она ему.

Покрасневший до корней волос Митя уставился в окно. За окном по-прежнему стояла ясная погода, ни облачка. Солнечные зайчики от окон проезжающих домов слепили глаза, заставляя его щуриться.

Автобус остановился на очередной остановке, и внутрь ввалился Сергей — источник прозвища, крестный отец «Мити».

— Опа! Митя!

— Да ё-моё! — воскликнул Митя, на лице его мелькнула неподдельная радость. — Серый!

Глядя на их оживлённые лица, Маша не сдержала улыбки.

— Так это ты тот самый Сергей, что дал ему прозвище? — спросила она.

— Ага. Привет, Маша.

— Привет, — её губы растянулись в милой, чуть лукавой улыбке.

Сергей плюхнулся на сиденье напротив.

— Ну что, Митя, потрындим? — предложил он.

— М-м-м… Не сейчас…

— Тогда я вздремну чутка.

Сергей устроился поудобнее, приняв позу опытного пассажира-сони. Маша снова уткнулась в книгу.

Стемнело. До лагеря было ещё ехать и ехать. Митя не отрывался от окна, провожая взгляд багряный закат. Сергей давно храпел. Похоже, не спал всю ночь.

«Серёга спит, Маша и та девушка читают… Как её зовут? Чёрт, что со мной творится? Словно влюбился с первого взгляда… И что значит это подмигивание?» — мысли путались в голове Мити, в то время как его взгляд снова и снова украдкой возвращался к Юри.

Та продолжала читать. Почувствовав на себе его взгляд, она едва заметно улыбнулась и бросила взгляд в его сторону, но он снова сделал вид, что смотрит в окно. Все мысли были только о ней. Попытки думать о чём-то другом проваливались. В конце концов, он решил последовать примеру Сергея, тем более что Маша уже спала, положив голову ему на плечо. Он откинулся на спинку сиденья и постепенно провалился в сон.

Юри оторвалась от книги и какое-то время просто смотрела на спящего Митрю.

— Забавный, — прошептала она про себя. — И этот красный в волосах… Контрастно.

Наступило утро. Сергей и ещё несколько человек проснулись. Сергей растолкал Митю.

— Митя, подъём.

— М-м? Что? — Митя протёр глаза.

— Уже день. Буди Машу.

— Ага…

Митя легонько толкнул сестру.

— Маш, вставай, — прошептал он.

Та медленно открыла глаза и подняла голову.

— Доброе утро, — улыбнулся Митя. — Как спалось?

— Неплохо. А тебе? — она прижалась к нему.

— Тоже.

— Далеко ещё?

— Полчаса, наверное, — отозвался Сергей, наблюдая за их тёплой вознёй. — Вы, ребят, и правда занятные. Точно брат с сестрой?

— Точно. Мы же Меньщиковы, родные, — подтвердил Митя.

— Ну, ладно, — Сергей тоже усмехнулся.

Митя заметил, что Юри всё ещё спит. Он не мог оторвать от неё глаз — слишком уж мило она выглядела. Сам себе удивившись, он фыркнул. Забавно.

Примерно через пять минут она проснулась и, встретившись с его взглядом, улыбнулась.

— Доброе утро.

— Д-доброе… — выдавил из себя Митя. «Чёрт… У неё голос…»

Юри пару секунд изучающе смотрела на него, на его капюшон, из-под которого выбивались алые пряди.

— Стильно выглядишь, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Красное к лицу.

— Т-ты тоже… — Митя почувствовал, как снова горит лицо. «Боже, что я несу…»

Маша посмотрела на брата.

— Мы скоро? Я есть хочу.

Митя глянул в окно. Автобус уже сворачивал к воротам.

— Почти на месте, потерпи чуть-чуть.

Автобус, наконец, остановился, лязгнув тормозами. Все повалили наружу, разминая затекшие конечности.

Лагерь «Странствующий дождь» встретил их глухим эхом из репродуктора, доносившим бодрую пионерскую песню, и густым, сладковатым запахом сосны. Несколько одноэтажных деревянных домиков с потемневшими от времени брёвнами стояли полукругом, напоминая Мите декорации из старого фильма. В центре — ухоженная площадка с волейбольной сеткой, а дальше, за ней, начиналась уже настоящая, неигрушечная стена леса. Тёмная, густая, от которой даже в ясный день веяло прохладной сыростью.

Митя невольно потрогал камень в кармане. Он был ледяным.

— Ну что, красота? — хлопнул его по плечу Сергей, но в его голосе не было обычной иронии. Он тоже смотрел на лес.

Юри, выходя из автобуса последней, на мгновение остановилась на ступеньках. Её фиолетовые глаза, скользнув по домикам, деревьям, небу, на секунду задержались на Мите. И снова мелькнула та самая, едва уловимая улыбка.

Ворота лагеря с скрипом закрылись за ними.

День в «Странствующем дожде» начался с лживой икоты репродуктора и металлического голоса начальника лагеря. Расселяли по домикам. Митя, Маша, Сергей и еще три человека попали в одну из покосившихся от времени бревенчатых избушек с выцветшим номером «3» на двери. Внутри пахло сыростью, старым деревом и казённым хлором.

Маша, практичная, как всегда, сразу заняла дальнюю кровать у окна. Митя бросил рюкзак на соседнюю, у стены. Отсюда он мог видеть и дверь, и сестру. Сергей с грохотом упал на койку напротив.

Из соседней комнаты (в домике было две смежные) донёсся приглушённый, но яростный перезвон гитар. Кто-то слушал музыку на максимальной громкости.

Дверь распахнулась, и в проёме появилась девушка. Аня. В той самой клетчатой рубашке поверх чёрной футболки Linkin Park, в наушниках, которые она сдернула на шею. Её взгляд, колючий и оценивающий, скользнул по Мите, Маше, Сергею.

— Тихо тут у вас, — заявила она без предисловий. — Можно к вам? У меня там соседка — ходячий позитив, уже тошнит.

Не дожидаясь ответа, она вошла и пристроилась на свободной табуретке у окна, снова натянув наушники. Музыка теперь била от неё тише, но всё ещё различимо: тяжёлый рифф, сдавленный вокал.

— Меня Аня, — бросила она, глядя в телефон.

— Митя. Это Маша, сестра. А это Сергей.

— Знакомы, — кивнула Сергей в её сторону. — Видел в автобусе. Ты одна едешь?

— Ага. Родители вкатили путёвку как отмаз — «иди, подыши воздухом». Ага, воздухом, — она фыркнула, оглядывая убогий домик. — Будто дома его нет.

В этот момент из репродуктора на улице зарокотало объявление о сборе на линейку. Аня с отвращением скривилась.

— О, началось. Промывка мозгов. — Она встала, поправила наушники. — Если что — я рядом. Только если не будете веселушек этих устраивать, — она кивнула в сторону главного корпуса.

Она вышла, оставив после себя ощущение заряженного, циничного спокойствия. Человек, который уже всё для себя решил и просто отбывает номер.

— Ну что, земляки, — протянул он, закинув руки за голову. — Готовы к курсу молодого бойца?

— К курсу молодого овоща, — мрачно буркнул Митя, нащупывая в кармане камень. Камень, как и утром, был неприлично холодным. Он вытащил его и положил на тумбочку. Тот лежал, как осколок другого, более холодного мира.

Перед ужином была общая линейка. Нас построили перед крыльцом главного корпуса. Вышел мужчина лет сорока в камуфляжной форме вожатого, но с глазами не педагога, а, показалось Мите, уставшего лесника или охранника.

— Меня зовут Виктор Семёныч, — представился он без улыбки. — Правила простые: отбой в одиннадцать, подъём в восемь. Территорию не покидать. И главное — в лес, — он резко указал пальцем в сторону тёмной стены деревьев, — не ходить. Ни днём, ни, тем более, ночью.

В толпе пробежал недовольный ропот.

— Там что, медведи? — крикнул какой-то шкет с задних рядов.

Виктор Семёныч помедлил, его взгляд стал тяжёлым.

— Хуже. Временами у местной фауны случаются… вспышки неадекватного поведения. Типа ложного бешенства. Зверь может кинуться без страха или, наоборот, лезть к вам в руки. Они опасны и непредсказуемы. А если попадёте под дождь в лесу — простуда гарантирована. В общем, лес — вне зоны. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было тихо. Слишком тихо для стадии подростков.

Вечером, после жидкой лагерной каши и комка мясного продукта, они сидели на крыльце своего домика. Сергей что-то рассказывал, Маша смеялась. Митя молча курил, глядя в сторону леса. Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в кроваво-красный. И тут он её увидел.

Из кустов у самой опушки выскочила лисица. Обычная, рыжая. Но её движения были не плавными и крадущимися, а резкими, паническими. Она оглянулась, и через секунду из той же чащи выпрыгнул… заяц. Крупный, серый. И он не убегал. Он, подпрыгивая, нёсся прямо за лисой, будто гонял её со своей территории.

Митя замер с сигаретой у губ. Сергей замолчал, заметив его взгляд. Даже Маша перестала улыбаться.

— Вы это видели? — тихо спросил Митя.

— Видел, — так же тихо отозвался Сергей. — У меня дед охотник. Такого не бывает.

— Может, он её… обидел? — неуверенно предположила Маша.

Митя не ответил. Он смотрел, как лисица и заяц скрылись в лесной чаще, нарушив все законы природы, которые он знал. В кармане, даже сквозь ткань, он почувствовал ледяной укол камня.

С наступлением темноты тревога не ушла, а сгустилась. В домике стало душно. Митя вышел подышать и столкнулся на крыльце с Сергеем. Тот что-то нервно теребил в руках.

— Не спится? — хрипло спросил Митя.

— Да как тут спать, — буркнул Сергей. — После этого цирка с зайцем… Чувствуешь? Тут что-то нечисто.

В этот момент к ним подошли ещё двое. Высокий парень с взъерошенными светлыми волосами и нагловатой ухмылкой — Даник. И, чуть поодаль, Юри. Она была в тёмном худи, и её фиолетовые волосы казались в темноте чёрными.

— А, новые знакомые! — голос Даника прозвучал слишком громко для ночи. — Тоже не спится, а? После рассказа дяди в камуфляже? Про бешеных белочек?

— Не ори, — резко сказал Сергей.

— А чего бояться? — Даник фальшиво рассмеялся. — Легенды для малышей. Я вчера у ворот с местным мужиком болтал — он сказал, дождь тут иногда цветной, красивый. И ничё, все живы.

Митя почувствовал, как у него ёкнуло внутри. Цветной дождь.

— Ты к чему? — спросил он.

— А к тому, что слабо сходить, глянуть? — глаза Даника заблестели азартом. — Прямо сейчас. Нарушим все правила. Проверим, что за чудеса.

Сергей фыркнул, но в его фырканье было не презрение, а вызов.

— Ты, новенький, язык распустил. Сам-то слабо?

— Я-то готов! — парировал Даник. — Боюсь, вы тут все под одеялом трястись будете.

Митя смотрел то на Сергея, то на Даника. Адреналин, кислый и знакомый, заструился по жилам. Он ненавидел эту тупую браваду. Но ещё больше он ненавидел чувствовать себя трусом. Особенно сейчас, когда на него смотрела Юри. Она молчала, но её взгляд был внимательным, изучающим.

— Я иду, — неожиданно для себя сказал Митя.

Юри слегка кивнула, будто ожидала этого.

— Тогда и я, — просто сказала она.

Группа была готова. Лес ждал.

От запаха столовой тошнило. Митя стоял, прислонившись к ржавой стене склада, и пытался закурить. Зажигалка тряслась в пальцах. Он ненавидел эту слабость.

— Не выходит? — раздался голос слева.

Митя вздрогнул. Аня. Она вышла из-за угла, в той же клетчатой рубашке, наушники висели на шее. Но её взгляд был не отчуждённым, а острым, сканирующим. Не как у Юри — не с научным интересом, а с признанием своего.

— Оставь, — буркнул Митя, сунув сигарету в карман.

— Не буду, — она шагнула ближе. От неё тоже пахло — не сладкой гнилью дождя, а озоном и статикой, будто она только что сняла наушники после громкой музыки. — Я видела, как ты тащил того психованного светлого от костра. И как Серый смотрел на всё это, будто документальный фильм снимает. И как фиолетовая чёртова кукла к тебе липнет.

Митя промолчал. Лгать было бессмысленно.

— Со мной тоже творится херня, — Аня выдохнула, и в её голосе впервые прозвучала не злость, а усталость от борьбы с собой. — Обычно, когда меня бесит, я ору или музыку врубаю. Сейчас... Сейчас я просто знаю, как сделать больно. Точно. Экономно. И мне от этой мысли не плохо, а... спокойно. Как будто нашла переключатель.

Она посмотрела на него прямо.

— Это из-за того дождя, да? Вы все под ним были.

Это был не вопрос. Митя кивнул.

— И что теперь? — её глаза сузились. — Мы все потихоньку с ума сходим? Или это... не сходим, а превращаемся во что-то?

— Не знаю, — честно сказал Митя.

— Знает та, с фиолетовыми волосами? — в голосе Ани зазвенела старая, знакомая агрессия, но теперь она была направлена не на мир, а на конкретную цель. — Она выглядит так, будто всё это затеяла.

— Не она. Но... она что-то понимает.

— Отлично, — Аня кивнула, как будто получила нужные данные. — Значит, у нас есть учёный в штатском. А у того светлого — ломка. Видела, как он по углам шарится, на небо смотрит. Он ждёт, когда это повторится. И он не один такой будет.

Из-за угла показался Сергей. Он шёл неспеша, руки в карманах. Увидев их, не удивился.

— Пополнение, — констатировал он, останавливаясь.

— А почему бы и нет, — парировала Аня. — Чем больше психов в стае, тем страшнее для нормальных.

Сергей хмыкнул — первый раз за сегодня что-то, отдалённо напоминающее его старый цинизм.

— Ты не псих. Ты — адаптировалась. Быстрее нас всех. Это и пугает.

Он перевёл взгляд на Митю.

— Даника увели не в изолятор. Повели к психологу, который тут по контракту мотается. Через час он уже был на свободе. Улыбался. Говорил, что всё понял и извинился. — Сергей сделал паузу. — Врёт. Он теперь знает, какую игру играть при взрослых. Но внутри он уже готов рвать и метать. И он найдёт способ удрать в лес снова. С кем-нибудь.

— Мы должны его остановить, — сказала Аня. Не как предложение. Как приговор.

— Нет, — раздался новый голос.

Юри. Она вышла из-за двери склада, будто материализовалась из теней. На её лице не было и тени удивления от увиденного состава.

— Останавливать его бесполезно. Это биологический импульс, усиленный химическим агентом. Надо направить. Использовать.

Она посмотрела на каждого по очереди, останавливаясь на Мите дольше всего. Её взгляд был тяжёлым, влажным.

— Сегодня вечером общее мероприятие. У костра. Это даст шум, толпу, возможность. Если дождь вернётся сегодня — он будет рядом. Мы должны быть готовы встретить его не как жертвы, а как исследователи. И для этого нам нужен Даник. Его... энтузиазм.

Митя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она говорила не о спасении. Она говорила о полевом эксперименте. И они все, даже Аня, слушали.

Фитиль был подожжён. Оставалось ждать, когда пламя доберётся до пороха.

В домике было пусто и тихо. Свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, резал пыльные лучи. Маша целенаправленно обыскивала угол брата.

Она уже проверила под кроватью — ничего. Теперь её взгляд упал на чёрный рюкзак, засунутый в дальний угол. Митя никогда не был таким аккуратным.

Сердце колотилось где-то в горле. Она потянула за молнию.

Запах ударил в нос первым. Не прогорклый пот или грязные носки. Сырость. Гнилая листва. И что-то химическое, сладкое. Запах того самого леса за забором.

Она вытащила свёрнутые в комок чёрные джинсы и худи. Они были жёсткими на ощупь, будто их не стирали, а просто высушили в грязи. На коленях — пятна земли и мха. А на рукаве худи — тёмно-коричневое, почти чёрное пятно. Она потёрла его пальцем. Не отходило. Кровь? Или ржавчина?

Маша замерла, сжимая в руках мокрую ткань. Её брат, который вчера ещё валялся на кровати и ныл о своей никчёмности, ночью пробирался в запретный лес и возвращался в окровавленной одежде. И он солгал ей. В глаза.

Из кармана худи что-то твёрдое упало на пол с глухим стуком. Она нагнулась. Камень. Не просто булыжник. Гладкий, синеватый, будто выточенный изо льда. Она взяла его в руки. Камень был ледяным, холод проникал сквозь кожу. Она чуть не выронила его. Положила на тумбочку, где он и лежал раньше.

Её глаза наткнулись на блокнот, валявшийся рядом с Митиной койкой. Он его не прятал. На верхнем листе, поверх каких-то старых заметок, было неразборчиво нацарапано одно слово, снова и снова, с разной силой нажима, будто в трансе:

ДОЖДЬДОЖДЬДОЖДЬДОЖДЬДОЖДЬ

Внизу страницы, уже более чётко, как вывод:

«ОН ВИДИТ. ЗНАЕТ. ЮРИ ЗНАЕТ.»

Маша отшатнулась от блокнота, будто от огня. Юри. Та самая, с фиолетовыми волосами, которая смотрела на её брата за завтраком как на экспонат.

Мысли метались, цепляясь за обрывки. Легенда о бешенстве. Странный дождь. Изменённый брат. И эта девушка, которая «знает».

У неё было два пути:

Пойти к вожатому. Показать вещи, рассказать про лес. Но тогда Митю накажут, изолируют, может, вышлют. Он её возненавидит. И это ничего не объяснит.

Разобраться самой. Вытащить правду из него. Узнать, что такое «ЮРИ ЗНАЕТ».

Она услышала шаги снаружи, голоса. Возвращались.

Быстро, почти машинально, Маша сунула мокрую одежду обратно в рюкзак, отшвырнула его в угол. Камень остался лежать на тумбочке — ледяное свидетельство.

Она села на свою кровать, взяла в руки книгу, но не видела букв. Сердце бешено колотилось. Она приняла решение.

Она будет молчать. Пока что. Но она будет следить. За Митей. За Юри. За всеми.

Дверь открылась. Вошли Митя и Сергей. Митя сразу же, как магнитом, потянулся взглядом к тумбочке. Увидел камень на своём месте. Его плечи чуть расслабились. Он не заметил, что рюкзак лежит на полсантиметра левее.

— Что читаешь? — хрипло спросил он, избегая её взгляда.

— Ничего интересного, — ответила Маша, и её голос прозвучал удивительно спокойно. — Просто убийство в закрытом пространстве.

Митя вздрогнул. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было привычной теплоты или упрёка. Только холодная, безжалостная ясность.

— У нас тут, кстати, — добавила она, — очень закрытое пространство. И все друг у друга на виду. Рано или поздно все трупы всплывают, Митя.

Она снова уткнулась в книгу, оставив его наедине с этой фразой и с ледяным камнем, который, ей показалось, смотрел прямо на неё.

Даник нашёл их там, где и рассчитывал — парочку «неприкаянных» из соседнего отряда. Парня, которого все дразнили Черепом за худобу и впалые щёки, и его подругу Лену, вечно смотрящую в телефон с видом пресыщенной принцессы. Идеальная аудитория: скучающие, не нашедшие своей стаи, готовые на всё ради острых ощущений.

— Ну что, скулите тут как щенки, — начал Даник, подходя с широкой, слишком широкой улыбкой. Его глаза блестели неестественным блеском, а пальцы слегка подрагивали. — Костерёк ждёте? Песни попоёте?

— А тебе какое дело? — буркнул Череп, но в его глазах мелькнул интерес. Даник был из тех, кого заметили, кого уводил вожатый. Это уже статус.

— Моё дело — в том, что я знаю, где настоящий треш, — понизил голос Даник, оглядываясь по сторонам. — Не это ваше детсадовское «гитлер капут». А настоящий замес. С природой. С... ну, с необъяснимым.

Лена наконец оторвалась от экрана.

— Типа что? Лесные гномы?

— Типа лучше, — Даник присел на корточки перед ними, его лицо стало заговорщическим, но в нём читалась нервная дрожь человека на ломке. — Вы про «Странствующий дождь» слышали? Не про лагерь. Про сам дождь.

Они промолчали. Слышали, конечно. Слухи.

— Он цветной. Не просто так. И когда ты под ним стоишь... — Даник закрыл глаза, на его лице отразилась настоящая, почти болезненная ностальгия. — Ты... перестаёшь бояться. Всё становится ясным. И смешным. И ты чувствуешь себя... богом. Нахуй всех этих вожатых, родителей, правила. Ты свободен.

Череп и Лена переглянулись. В их глазах загорелась опасная искра — смесь недоверия и жгучего любопытства.

— И где его найти, этот дождь? — спросил Череп.

— Он придёт сам, — таинственно сказал Даник. — Но можно... позвать. Создать правильную атмосферу. — Он вытащил из кармана смятый целлофановый пакетик. Внутри лежали сморщенные, серо-лиловые ягоды, похожие на гнилую клюкву. — С местных кустов. Когда их бросаешь в огонь... дым становится особенным. Он... настраивает на нужную волну. Помогает увидеть дождь, когда он рядом.

— Это наркота? — спросила Лена, но не с осуждением, а с деловым интересом.

— Нет! — Даник засмеялся, и его смех снова был слишком громким. — Это... проводник. Ключ. Сегодня у костра попробуем. Только тихо. Бросите в огонь, когда все уже разойдутся по песням. И... смотрите на небо. Ждите знака.

Он сунул пакетик в руку Черепу. Тот взял его, ощупывая ягоды сквозь целлофан.

— А что будет? — спросил Череп, и в его голосе впервые зазвучало не сомнение, а нетерпение.

— Будет лучшая ночь в твоей жизни, — сказал Даник, и в его глазах вспыхнуло что-то прожорливое, почти безумное. — Или худшая. Но скучно точно не будет. Вы со мной?

Они молча кивнули. Даник похлопал их по плечам, оставив на их одежде ощущение липкого, нервного жара, и скрылся в сумерках, направляясь к следующей потенциальной жертве своего культа.

Он не заметил, как из-за угла душевой за ним наблюдала Аня. Она слышала всё. Не двигаясь, она вытащила телефон (о чудо, тут ловила одна палочка) и быстро набрала сообщение в общий чат, который создала утром, добавив туда Митрю, Сергея и Юри. В нём было всего четыре участника, включая её саму, и она назвала его «Лаборатория №3».

«Миссионер активизировался. Нанёс вербовку двум юнитам. Имеет реагент (ягоды). Планирует применять на костровом мероприятии. Цель: «призвать дождь». Ваши указания?»

Через минуту пришёл ответ от Юри: «Наблюдать. Не вмешиваться. Собирать данные об эффекте реагента на нейтралов. Это ценно.»

Аня фыркнула, сунула телефон в карман. «Собирать данные». Как будто они учёные, а не крысы в аквариуме, где кто-то вот-вот включит ток.

Но приказы есть приказы. Она пошла готовиться к костру. В кармане её куртки лежал складной нож, который она «одолжила» на кухне. На всякий случай. Её новый, холодный гнев требовал инструментов.

Огонь пожирал сухие берёзовые поленья, выстреливая в небо снопами искр. Вожатый Виктор Семёныч пытался натянуть на лицо что-то вроде улыбки и затянул старую пионерскую песню. Отзвуки разбивались о гул десятков голосов, смех, шушуканье. Воздух был густым от дыма и предгрозового напряжения.

Группа рассредоточилась по периметру, как патруль:

Юри сидела на дальней скамейке, в тени. Её фиолетовые волосы почти не отличались от ночи. В руках — телефон, куда она что-то методично вносила. Наблюдатель.

Сергей стоял, прислонившись к сосне, в двух шагах от толпы. Его лицо в свете пламени казалось вырезанным из жёлтого воска. Регистратор.

Аня пристроилась ближе к костру, среди других. Но её поза была напряжённой, а рука всё время нащупывала выпуклость ножа в кармане. Телохранитель наоборот.

Митя метался. Он не мог усидеть на месте. Его взгляд скользил по лицам, выискивая Даника, потом цеплялся за Юри, потом отскакивал к Маше, которая сидела на противоположной стороне и смотрела прямо на него. Её взгляд был гипер-фокусным, будто она видела сквозь дым и суету прямо в его душу.

Даник крутился у самого края толпы, рядом с Черепом и Леной. Он что-то им нашептывал, его глаза бегали по небу, по лесу. Он был пружиной, сжатой до предела.

Песня сменилась другой. Кто-то крикнул глупую шутку. Смех прокатился волной. И в этот момент Даник кивнул Черепу.

Тот, ссутулившись, сделал шаг вперёд, будто поправляя шнурок, и быстрым движением швырнул в огонь смятый пакетик.

Сначала ничего. Потом — шипение. Не такое, как от влажного полена. Пронзительное, словно жарилось что-то живое. И дым... он изменился. Потяжелел, приобрёл лиловый оттенок, и от него пошёл тот самый сладковато-гнилостный запах, но теперь смешанный с гарью.

— Ого, что это? — кто-то засмеялся.

— Шишки какие-то кинули!

Но смешки быстро стихли. Дым не рассеивался. Он стлался по земле, обволакивая ноги, поднимаясь выше. И с ним пришло ощущение. Лёгкое головокружение. Обострение звуков — хруст веток в лесу стал громким, как выстрел. Смех соседа — пронзительным, как визг. Митя почувствовал, как камень в его кармане завибрировал, будто отозвался на вызов.

И тут Даник не выдержал. Он вскочил на ноги.

— Чувствуете?! — закричал он, и его голос сорвался на истерику. — Он близко! Смотрите на небо!

Все, как по команде, подняли головы. И увидели.

Над лесом, там, где час назад была чистая темнота, клубились разноцветные тучи. Они переливались, как бензиновая плёнка. И от них к лагерю тянулись тонкие, радужные полосы — словно щупальца или следы. Дождь шёл там, в лесу. Но его эссенция, его предвестие уже дотянулось сюда.

Начался хаос.

Кто-то засмеялся — долгим, неконтролируемым смехом. Девушка рядом с Аней вдруг разрыдалась, уткнувшись в колени. Парень из другого отряда вскочил и начал кружиться на месте, размахивая руками, словно пытался поймать невидимых бабочек.

— Всем спокойно! — рявкнул Виктор Семёныч, но в его голосе была паника. — Это туман! Оптический обман!

Но это был не обман. Маша видела, как её брат вжался в скамейку, схватившись за голову. Видела, как Сергей без эмоций смотрел на метущихся людей, словно засекая время их реакций. Видела, как Аня резко встала и пошла к Данику, который, захлёбываясь восторгом, тянулся руками к цветным полосам в небе.

А потом она увидела Юри. Та поднялась и, не обращая внимания на сумятицу, пошла прямо к Мите. Села рядом. Положила ледяную руку ему на запястье.

— Не сопротивляйся, — её голос был тихим, но он пробился сквозь шум. — Наблюдай. Это же твоя суть, да? Наблюдать за своим страхом, ненавидеть себя за него. Почувствуй это сейчас, в чистом виде.

И Митя почувствовал. Волна самоотвращения, острой и ясной, накрыла его с головой. «Я ничтожество. Я позволил этому случиться. Я смотрю, как всё рушится, и не могу пошевелиться».

— Хватит! — Это крикнула Маша. Она встала, её лицо было бледным от ярости. Она шла через толпу, расталкивая заворожённых подростков, прямо к брату и Юри.

Но её опередила Аня. Она подошла к Данику, который уже собирался бежать в сторону леса, и крепко, почти по-мужски, схватила его за шиворот.

— Куда собрался, проповедник? — её голос звучал тихо, но ледяные стальные нотки заставили Даника замереть. — Ты своё шоу уже устроил. Хватит.

— Отпусти! — завизжал Даник, пытаясь вырваться. — Ты не понимаешь! Он зовёт!

В этот момент Сергей оттолкнулся от дерева. Он подошёл к костру, к самому краю, где валялся пустой пакетик. Поднял палку, разворошил угли, и резко, с силой, швырнул в огонь охапку сырой земли с края поляны.

Шипение стало оглушительным. Столб грязно-серого, удушливого дыма поднялся вверх, перебив лиловые струйки. Запах гнили сменился вонью гари и прели.

— Пожарной тревоги не было, — громко, на всю поляну, сказал Сергей своём мёртвым, ровным голосом. — Но теперь будет. Всем по палаткам. Быстро.

Его тон, его ледяная уверенность сработали лучше криков вожатого. Хаос начал упорядочиваться. Люди, кашляя, потянулись от костра.

Виктор Семёныч, пользуясь моментом, затрубил в свисток.

— Отбой! Все по домикам! Немедленно!

Инцидент был подавлен. Но не закончен.

Митя, дрожа, поднялся. Рука Юри всё ещё лежала на его руке. Она сжала её, прежде чем убрать.

— Хорошие данные, — прошептала она. — Особенно твоя реакция. Завтра обсудим.

Она растворилась в расходящейся толпе.

Маша подошла к брату. Она не кричала. Она просто посмотрела на него, потом на удаляющуюся спину Юри.

— Она — причина? — спросила Маша коротко.

— Нет, — выдохнул Митя. — Она — следствие. Как и я.

Маша ничего не ответила. Она развернулась и пошла к домику. Но теперь она шла не как сестра, а как солдат, принявший решение.

Даника повёл под руку практикант. Тот шёл, пошатываясь, и всё ещё бормотал про «знак» и «зов». Аня шла следом, её лицо было каменным.

Сергей потушил остатки костра своей землёй и последним покинул площадку. Он оглядел опустевшее, задымленное поле. Его взгляд упал на лес, где всё ещё переливались цветные тучи.

— Глупо, — сказал он самому себе. — Всё это было глупо. И повторится.

Он был прав. Потому что в лесу, под сенью странствующих туч, что-то ждало. И оно уже не собиралось довольствоваться лишь дождём.

Возвращались они молча. Лес, пропитанный смертью Даника, выплюнул их обратно к забору с таким чувством, будто они не прошли, а проползли на брюхе. Рассвет только-только начинал жечь края неба, но свет этот был грязно-серым, как пепел.

Митя шёл первым, не оглядываясь. В ушах стоял хруст — не веток, а того, во что превращались кости Даника. В кармане камень был горячим, почти обжигающим. Он сжал его в кулаке, пытаясь выжечь этим жаром картинку из головы. Не вышло.

За ним, с расфокусированным взглядом, брела Юри. На её щеке засохла тонкая полоска радужной жидкости — брызги с Даника. Она не стирала её. Как трофей.

Сергей и Аня шли сзади. Аня сжимала и разжимала кулаки, её лицо было высечено из льда. Сергей просто шагал, глядя под ноги, но его глаза, казалось, сканировали каждый куст, каждую тень с автоматической, звериной точностью.

Маша ждала их у дыры в заборе. Она не спала всю ночь. Увидев их лица — вернее, отсутствие лиц — она всё поняла. Спросила только одно, глядя на Митрю:

— Его нет?

Митя молча покачал головой. В его глазах было что-то, от чего у Маши сжалось сердце — не горе, а пустота, куда уже можно сбрасывать всё что угодно.

Они просочились в лагерь, когда дежурный вожатый ушёл на обход. Разошлись по домикам как призраки. Но тишина в лагере была уже другой. Не сонной, а натянутой, как струна перед разрывом.

Произошло это на утренней линейке.

Виктор Семёныч, с мешками под глазами, пытался строить отряды. Со второго ряда вдруг вырвался Череп — тот самый, вербованный Даником. Его глаза были стеклянными, на губах — пена от быстрой, невнятной речи.

— Он придёт! Он забрал Дана, потому что тот поверил! А вы все слепые! Слепые!

Он кричал, размахивая руками, и в одной из них блеснуло лезвие кухонного ножа, прихваченного из столовой.

Вожатый-практикант, парень лет двадцати, сделал шаг вперёд: «Успокойся, брось...»

Череп не успокоился. Он увидел в этом движении угрозу. Увидел врага. Его сознание, разъеденное страхом и остатками дождевого агента, щелкнуло.

Всё произошло слишком быстро для драмы. Не крик, не борьба. Короткий, тупой тычок в живот. Практикант ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и осел на колени. Тишина на площадке стала абсолютной, вакуумной. Потом — женский визг.

Череп отступил, выронил окровавленный нож, посмотрел на свои руки, на человека, хрипящего у его ног, и его лицо исказилось не раскаянием, а глубочайшим недоумением.

— Я... я же не хотел... Он же мешал... — простонал он.

Но было поздно. Кровь растекалась по серому асфальту, образуя первую, настоящую метку насилия, не природного, а человеческого. Лагерь «Странствующий дождь» пересёк черту.

Виктор Семёныч онемел на секунду, а затем взорвался действием. Он крикнул двоим другим вожатым, те скрутили Черепа. Сам наклонился к практиканту. Тот был ещё жив, хватался за его руку, глаза полные ужаса и вопроса: «За что?».

Митя стоял и смотрел. Он видел кровь, но чувствовал... ничего. Как будто ёмкость для эмоций в нём переполнилась под лесом и теперь была пуста. Рядом Юри тихо что-то бубнила себе под нос, фиксируя реакцию толпы, частоту дыхания, панику.

А потом Митя почувствовал взгляд. Он отвел глаза от крови и встретился взглядом с Машей. Она смотрела не на убийцу и не на жертву. Она смотрела на него. И в её взгляде не было упрёка, не было слёз. Был холодный, безжалостный расчёт.

«Ты видишь? — словно говорили её глаза. — Вот во что всё превращается. И ты там, с ней, в центре этого».

Рядом с Машей, чуть сзади, стоял Сергей. Он не смотрел на Митю. Он смотрел по сторонам, как охранник, вычисляя, кто следующий сорвётся, куда побежит толпа. Его рука непроизвольно лежала на плече Маши — не для утешения, а как якорь, чтобы её не унесло в начавшейся давке.

Их взгляды встретились на секунду — Машин, полный трезвого ужаса, и Сергеев, пустой и готовый ко всему. Ни слова не было сказано. Но договор был заключён. Договор выживших.

Виктор Семёныч поднял голову от умирающего парня. Его лицо было пепельным. Он нашёл в толпе глаза Мити, Маши, Сергея.

— Всем... — его голос сорвался. — Всем по корпусам. Немедленно. Сегодня... занятий не будет.

Но все уже понимали. Занятий не будет никогда. Лагерь только что умер. Началось что-то другое.

В домике №3 пахло страхом и пылью. Дверь захлопнулась, отсекая крики с улицы, но тишина внутри была ещё громче.

Аня первая сорвалась. Она с силой швырнула свой рюкзак в стену.

— Видели? Видели, блять? — её голос был низким, хриплым от сдержанной ярости. — Один уже растворился, второй сейчас истекает кишками на асфальте. Мы что, будем ждать, пока очередь дойдёт до нас? Сидеть сложа руки, как эти уёбки вожатые?

Она обвела взглядом всех, остановившись на Юри.

— Ты! Ты же всё это «изучаешь»! Есть, блять, план? Или только записочки в телефоне делать научилась?

Юри медленно подняла на неё глаза. В них не было ни страха, ни злости. Только усталое превосходство.

— План? План — не дать нам всем сойти с ума, как тот недоумок с ножом. Данные — это всё, что у нас есть. Паника — это то, чего хочет оно.

— Оно кто? — прошипела Аня.

— Система. Феномен. Дождь. Называй как хочешь. Он питается диссонансом. Страхом, гневом, болью. Чем сильнее паника — тем он ближе, тем он сильнее. Ты сейчас — его лучший разносчик.

Аня замерла, сжав кулаки. Слова Юри, как ледяная вода, на секунду остудили её гнев. Но ненадолго.

Митя сидел на своей койке, спиной ко всем, уставившись в стену. Казалось, он вообще не слышит разговора.

— Митя, — тихо позвала Маша. Он не обернулся.

— Митя! — её голос стал резче.

— Оставь его, — сказал Сергей. Он стоял у окна, отодвинув занавеску на сантиметр, наблюдая за происходящим снаружи. — Он в другом месте. С ней. — Он кивком указал на Юри.

Маша перевела взгляд с брата на Сергея. Тот наконец оторвался от окна и посмотрел на неё.

— Выйдем, — коротко бросил он, не вопрос, а констатацию.

Она, не колеблясь, кивнула.

Они вышли на крыльцо, в серый, напитанный криками воздух. Сергей закурил, предложил Маше. Она отказала.

— Твой брат, — начал он, выпуская струйку дыма, — он сейчас на крючке. У неё. Она его не отпустит. Она видит в нём... лакмусовую бумажку. Самого нестабильного. По его реакции она будет сверять все свои гипотезы.

— Я знаю, — тихо сказала Маша. — Я видела, как она на него смотрит. Не как на человека.

— Правильно, — Сергей хмыкнул. — Как на интересный экземпляр. И пока он с ней, он в опасности. И от дождя, и от неё самой.

Маша посмотрела на него. Раньше он казался ей просто циничным придурком, другом её брата. Сейчас он был единственным, кто говорил на её языке — языке фактов, а не истерик.

— Что предлагаешь? — спросила она.

— Не предлагаю. Констатирую, — он потушил окурок. — Мы с тобой — единственные, кто ещё думает головой, а не страхом или кайфом. Аня рвётся в бой, но она слепая. Юри видит, но ей плевать на людей. Митя... Митя просто сломался. — Он помолчал. — Если хочешь, чтобы твой брат выжил, а не стал следующим Даником или тем парнем с ножом, нужно вытащить его из-под её влияния. И сделать это до того, как она доведёт его до точки, из которой нет возврата.

— Как? — в голосе Маши прозвучала беспомощность, которую она тут же возненавидела.

— Не знаю, — честно сказал Сергей. — Но для этого надо выжить сегодняшний день. А для этого — держаться вместе. Я смотрю по сторонам, ты ищешь слабые места. Я говорю, куда не ходить, ты думаешь, куда можно спрятаться. Команда.

Он протянул руку. Не для рукопожатия. В его открытой ладони лежал складной мультитул, вытащенный из кармана.

— Не нож, но лучше, чем ничего. На, — он положил его ей в руку. — Правило одно: никому не доверяй. Даже мне. Но пока наши цели совпадают — я твой тыл. Поняла?

Маша сжала холодный металл в ладони. Это не был жест рыцаря. Это был обмен инструментами между заключёнными в одной камере.

— Поняла, — сказала она. — А цели какие?

— Первая — пережить сегодня. Вторая — узнать, куда бежать. Потому что оставаться здесь — смерть.

В этот момент дверь домика открылась. Вышла Юри. Она посмотрела на них — на Машу с мультитулом в руке, на Сергея, стоящего чуть ближе, чем нужно для простого разговора. Её взгляд стал ещё более оценивающим.

— Интересная динамика, — тихо произнесла она, больше для себя. Затем обратилась к Маше: — Твой брат спрашивает тебя.

Маша почувствовала, как у неё похолодело внутри. Она кивнула Сергею — знак, что договор в силе — и прошла мимо Юри в домик.

Сергей остался с Юри на крыльце.

— Манипулируешь? — спросил он без предисловий.

— Наблюдаю, — ответила она. — Вы с ней — новая переменная. Неучтённая. Это может всё испортить.

— Или спасти, — парировал Сергей.

— С точки зрения системы, — холодно сказала Юри, — это одно и то же. Спасение одной единицы — сбой в процессе.

Она повернулась и ушла внутрь. Сергей остался курить вторую сигарету, глядя, как над лагерем начинают снова, вопреки всем законам природы, собираться цветные тучи.

День только начинался.

Кабинет начальника лагеря больше не был кабинетом. Это была нора загнанного зверя. Виктор Семёныч отключил рацию после третьего истеричного звонка из района — «Вызываем наряд, держите ситуацию!» — и просто сидел, уставившись в стену. На столе перед ним лежали два телефона: служебный и его личный, с открытой галереей. Фото. Его дочка, лет семи, на качелях. Улыбается.

Он не смог её защитить. Не смог защитить их. Практикант — мальчишка, студент-педагог — умирал в медпункте, а он, опытный, бывший военный, мог только констатировать. И тот, другой, Череп... его связали и заперли в изоляторе, но он уже не человек. Он орал оттуда одно и то же: «ОНО ИДЁТ! ВЫ ВСЕ УСЛЫШИТЕ!».

«Оно». Виктор Семёныч знал про «оно» больше, чем должен был. В сейфе, за его спиной, лежала папка с грифом «Для служебного пользования», переданная ему десять лет назад предшественником. Там были карты с контурами зоны, отчёты о «временных атмосферных аномалиях», рекомендации «не углубляться в лесной массив за восточной границей». И главное — ключ. Физический, ржавый ключ от «Объекта №7», он же — «бывшая метеостанция» на Горке. «Использовать в случае неконтролируемой эскалации явлений для доступа к аварийной документации».

Эскалация. Да, чёрт побери. Можно назвать и так.

Он поднялся, ноги были ватными. Открыл сейф, вынул ключ. Он был холодным и невероятно тяжёлым. Положил в карман. Потом взял папку, лихорадочно пролистал, вытащил оттуда схему — пожелтевший листок с контурами зданий и подписью «Нижний уровень. Резервный выход.»

Он знал, что нарушает все инструкции. Знает, что его карьере конец. Но карьера — это когда ты жив. А здесь умирали дети. И умирали не от несчастных случаев, а от чего-то, что сидело в том лесу и смотрело на лагерь его цветными, безумными глазами.

Он вышел из кабинета. Коридор был пуст. Из столовой доносились всхлипы и приглушённые крики. Он натянул капюшон ветровки, скрывая лицо, и быстрым шагом направился к домикам. Он знал, куда идёт. К ним. К тем, кто ходил в лес и вернулся другими. К тем, кто, может быть, уже знал правду. Или хотя бы не боялся её искать.

Митя сидел на кровати, всё так же глядя в стену. Маша стояла перед ним, блокируя этот взгляд.

— Митя, посмотри на меня.

Он медленно перевёл глаза. Они были пустыми.

— Ты же понимаешь, что происходит? Там, — она махнула рукой в сторону окна, — уже убивают. Не звери. Люди.

— Я видел, как умирает человек, — тихо сказал Митя. Его голос был ровным, без интонаций. — Не так. Не с ножом. Он... раскрылся. Как цветок. Только вместо пыльцы — свет.

— Это и есть то, от чего надо бежать! — её голос дрогнул. — А ты сидишь здесь и слушаешь её! Она тебя использует!

— Она единственная, кто не врёт, — вдруг оживился Митя. В его глазах мелькнула искра той самой опасной веры. — Она говорит, что это можно понять. Что если понять — можно не бояться.

— А пока ты будешь «понимать», тебя может разорвать, как Даника! Или ты возьмёшь нож, как тот парень!

— Я не такой! — он встал, его лицо исказилось. — Я не псих! Я просто... Я хочу знать, почему я чувствую то, что чувствую! Почему мне хочется к ней, даже когда я её боюсь! Она знает! Она видит меня насквозь!

Маша отступила на шаг. Она видела это выражение. Зависимость. Не наркотическую. Эмоциональную. Он был привязан к Юри, как к единственному источнику объяснений в мире, который перестал иметь смысл.

— Она не видит тебя, Митя, — прошептала она. — Она видит симптом. Ты для неё — картинка в учебнике. Ты понимаешь?

Он смотрел на неё, и она видела, что не понимает. Его мир сузился до одной оси: Страх — Юри — Знание. И сестра на этой оси была просто помехой, голосом из прошлой, скучной жизни.

В этот момент дверь приоткрылась. На пороге стоял Виктор Семёныч. Он выглядел на десять лет старше. Его глаза обвели комнату, остановились на лице Маши, полном боли и бессилия, на лице Мити — закрытом, отстранённом.

— Мне нужно поговорить, — сказал он тихо. — Со всеми, кто ещё вменяемый. Это наш последний шанс.

За его спиной в коридоре мелькнула тень. Это был Сергей. Он молча кивнул Маше: «Я тут. Дальше действуй по обстановке».

Тяжёлый, ржавый ключ в руке Виктора Семёныча блеснул в тусклом свете лампочки. Он был похож на ключ от склепа.

Они собрались в тесном предбаннике домика: Маша, Сергей, Аня, Виктор Семёныч. Митя стоял поодаль, в дверном проёме в комнату, за его спиной чувствовалось присутствие Юри, как тени.

Виктор Семёныч разложил на столе пожелтевшую схему. Пахло пылью и страхом.

— «Объект №7». Бывшая метеостанция, потом — исследовательский пост, — он водил пальцем по контурам. — Её закрыли в начале девяностых. Официально — из-за сокращения финансирования. На деле... — он замолчал, собираясь с духом. — На деле там что-то произошло. Что-то, связанное с теми самыми... дождями.

— И что, там ответ? — спросила Аня, её голос был хриплым, но уже без истерики. В нём звучала готовая к действию ярость.

— Там могут быть данные. Отчёты. Возможно, даже аварийные протоколы отключения, если... если это вообще что-то, что можно отключить. — Он посмотрел на них. — Но это в самом сердце зоны. Туда, откуда эти тучи идут. Идти — значит лезть в пасть.

— А оставаться здесь — значит ждать, пока пасть сама нас сожрёт, — мрачно констатировал Сергей. — Я видел, как собираются тучи. Они сегодня не уйдут в лес. Они зависли над нами. Это уже не прогулка, это осада.

— Значит, идём, — просто сказала Аня.

Все посмотрели на Митрю. Он молчал, уставившись в схему.

— Митя? — позвала Маша.

— Я... — он начал и замолчал. Потом обернулся, будто ища подтверждения в темноте комнаты.

Из темноты вышла Юри. Её лицо было спокойным, почти оживлённым.

— Конечно, мы идём, — сказала она, и в её голосе звучала непререкаемая уверенность. — Это единственный логичный шаг. Источник данных. Центр явления. — Она посмотрела на Виктора Семёныча. — У вас есть ключ от главного входа?

Тот кивнул, сжимая в кулаке ржавый металл.

— Тогда вопросов нет. Мы формируем группу, берём необходимое, выдвигаемся до наступления темноты.

— «Мы» — это кто? — резко спросила Маша, вставая между Юри и Митей.

— Те, кто способен действовать, а не паниковать, — холодно парировала Юри. — Математик, циник, солдат... и наблюдаемые. — Её взгляд скользнул по Мите и Ане.

— Я не «наблюдаемая», — рявкнула Аня. — Я иду, чтобы сломать эту херню.

— Мотивация не важна. Важен результат.

Виктор Семёныч наблюдал за этим разделением. Он видел раскол, трещину, прошедшую по группе ещё до выхода.

— Лагерь... — начал он. — Я остаюсь. Попытаюсь удержать тех, кто останется... пока вы...

— Вы их не удержите, — оборвал его Сергей. — Как только начнётся дождь здесь — начнётся бойня. Вы либо спрячетесь, либо погибнете.

— Я знаю, — прошептал Виктор Семёныч. — Но это мой пост. Я его оставил один раз... — Он не договорил. Встал. — У вас есть два часа. Склады открыты. Берите, что нужно: фонари, верёвки, аптечки. Еда... там, наверное, давно истекла сроком годности. — Он протянул ключ Маше. Не Юри. Именно Маше. — Главный вход на восточном фасаде. Резервный выход... — он ткнул пальцем в схему, в точку в дальнем конце тоннеля, — здесь. Если... если главный окажется заблокирован.

Маша взяла ключ. Он был ледяным.

— А если мы не вернёмся? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Тогда, — он тяжело сглотнул, — значит, это было не остановить. И мне очень жаль.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Его фигура в дверном проёме на секунду загородила серый свет, а затем исчезла.

В домике воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только нарастающим воем ветра за стенами.

— Ладно, прекрасные речи закончились, — сказал Сергей, ломая молчание. — Два часа. Я на склад за инструментом. Кто со мной?

— Я, — сказала Аня.

— Я тоже, — сказала Маша, всё ещё сжимая ключ.

Юри кивнула Мите.

— Нам нужно собрать оборудование для замеров. И твой камень. Он — ключевой индикатор.

Митя покорно кивнул и последовал за ней в комнату.

Маша с Сергеем и Аней вышли на улицу. Ветер хлестал им в лица, неся с собой первые, отдельные, разноцветные капли.

— Она поведёт его на смерть, — тихо сказала Маша, не глядя на Сергея.

— Возможно, — ответил он. — Но сейчас у нас одна дорога. И она ведёт в одно место. А там... — он посмотрел на темнеющее небо, — там уже будет видно, кто кого ведёт.

Дверь домика захлопнулась, оставив их в предгрозовой, цветной мгле. Глава подходила к концу. Действие было начато.

Они разошлись по лагерю, собирая снаряжение для похода в ад. Над их головами, медленно и неотвратимо, смыкаясь над крышами домиков, плыли разноцветные тучи. «Странствующий дождь» больше не странствовал. Он пришёл в гости.

Они покидали лагерь не как беглецы, а как экспедиция в один конец. За спиной оставался гул — не весёлых криков, а панического рёва. Где-то горел фонарь, билось стекло. Виктор Семёныч остался там, в этой тьме, со своим долгом и пистолетом, в котором было три патрона.

Первый шаг за забор — и их накрыло цветной моросью. Не ливень ещё, но воздух стал вязким, сладким и едким. Капли оставляли на одежде радужные разводы, которые не высыхали.

Маршрут держал Сергей. Схема, переданная Виктором Семёнычем, была у него. Он шёл быстро, молча, изредка сверяясь с компасом, который стрелка вела прямо на Горку, словно там был магнит.

За ним, плечом к плечу, Маша и Аня. Маша сжимала в кармане мультитул, Аня — самодельную дубинку, выломанную из спинки койки. Их лица были обращены вперёд, но взгляды метались по сторонам, сканируя лес. Они не разговаривали. Между ними было понимание: одно неверное движение — и они сомкнутся спинами.

Позади них, метрах в пяти, шли Митя и Юри. Эта дистанция была говорящей. Митя шёл, как сомнамбула, но его глаза были прикованы к Юри. Она же шла, буквально собирая лес. Время от времени она останавливалась, щипцами брала стекловидный лист или набирала в пробирку радужную росу с паутины. Её действия были тихими, методичными, жутко нормальными на фоне общего безумия.

— Можете не тормозить? — обернулась Аня, её голос прозвучал как выстрел. — Или вы тут пикник устроили?

— Каждая деталь важна, — невозмутимо ответила Юри, не поднимая головы. — Деградация флоры указывает на постоянное фоновое излучение. Мы уже в эпицентре воздействия.

— Нам нужно в конкретную точку, а не считать травинки!

— Без понимания процесса любая точка станет для нас могилой, — парировала Юри, и в её голосе впервые прозвучало раздражение учёного, которого отвлекают от гениального вычисления.

Маша почувствовала, как Сергей замедлил шаг, поравнялся с ней.

— Пусть болтают, — тихо сказал он. — Пока они заняты друг другом, они не видят другого.

— Какого? — шёпотом спросила Маша.

В ответ Сергей лишь кивнул в сторону леса.

Она присмотрелась. Сначала казалось, что это игра света и листвы. Потом — нет. Между стволами, в глубокой тени, стояли фигуры. Не люди. Не звери. Что-то среднее. Они были неподвижны, но от них шло ощущение пристального, безраздельного внимания. Как будто лес смотрел на них чужими глазами.

— Не оборачивайся прямо, — прошипел Сергей. — Иди как шла. Они пока не трогают.

Лес менялся с каждым шагом. Цвета стали кислотными. Зелёный — ядовито-изумрудным, коричневый — кроваво-ржавым. Стволы деревьев покрылись стеклянной, хрупкой коркой, которая звенела от падающих капель. Под ногами хрустел не валежник, а что-то похожее на кораллы или солевые отложения. Воздух гудел низким, едва слышным гулом, от которого зубах лязгало.

Камень Мити в кармане светился сквозь ткань, отбрасывая на землю прыгающие разноцветные блики. Юри смотрела на это свечение с голодным интересом.

— Интенсивность растёт, — констатировала она. — Ты чувствуешь связь? Направление?

Митя кивнул, не в силах вымолвить слово. Он чувствовал. Камень тянул его вперёд, как иглу компаса, и эта тяга была болезненной, желанной и пугающей одновременно. Он шёл на поводу у двух сил: у камня и у Юри.

— Привал, — неожиданно сказал Сергей, останавливаясь у гигантского, полупрозрачного пня. — На пять минут. Проверим карту.

— Здесь? — Аня огляделась. Тени между деревьями сгустились. — Здесь делать нечего.

— Здесь — ещё не самое страшное, — мрачно сказал Сергей, разворачивая схему. — Дальше — периметр. Видите? — Он ткнул в линию, огибающую Горку. — Забор, КПП. Значит, были внешние защитные рубежи. Если их ставили — значит, боялись, что что-то выйдет. Мы сейчас между тем, что вышло (весь этот лес), и тем, от чего это бежало (лабораторией).

Маша посмотрела на Горку, темневшую впереди. От неё, даже сейчас, в сумерках, исходило слабое, пульсирующее сияние, как от гигантского светляка.

— И мы идём прямо между ними, — прошептала она.

— Да, — коротко бросил Сергей, сверяя карту. — Единственный путь.

В этот момент из кустов справа донёсся звук. Не рык, не шипение. Смех. Тихий, детский, абсолютно безрадостный. Как будто кто-то издевался над ними, повторяя эхо их собственного страха.

Аня вздрогнула и с силой вцепилась в дубинку.

— Что это, блять?..

— Ничего, — сказала Юри, и в её голосе не было страха, только напряжённое любопытство. — Акустическая галлюцинация. Эффект резонанса. Идём дальше.

Она взяла Митю за руку — не для поддержки, а как поводок — и потянула за собой. Её прикосновение заставило его вздрогнуть, но он послушно зашагал.

Маша встретилась взглядом с Сергеем. В его глазах она прочитала то же, что чувствовала сама: они уже не в своём мире. И назад дороги нет.

Сергей сложил карту.

— Пора. Пока мы можем идти.

Он шагнул вперёд, в сгущающиеся сумерки и странный, цветной туман, что начал стелиться между деревьями. Остальные последовали за ним, оставляя за собой лагерь, который уже был не убежищем, а далёким, беспомощным огоньком в аду, который они сами разожгли.

С каждым шагом Горка росла перед ними, не как гора, а как надгробие. Лес стал редеть, но ужас не ушёл — он сгустился, сконцентрировался. Деревья здесь были не стеклянными, а обугленными, будто пережили пожар, которого не было. Земля под ногами стала серой, безжизненной, усыпанной хрупкими, оплавленными камушками, которые хрустели, как кости.

Первым признаком цивилизации был не забор, а запах. Озон, ржавчина и что-то сладковато-медицинское, как в старом морге. Потом в тумане проступили контуры.

Забор. Не просто сетка-рабица. Трёхметровое полотно из колючей проволоки в несколько рядов, на бетонных столбах. Но время и что-то ещё сделали своё дело. Проволока была ржавой, рваной в десятках мест, будто её рвали изнутри гигантскими клещами. На некоторых участках она сплавилась в причудливые, стекловидные наплывы.

— Вот и граница рая, — хрипло пробормотал Сергей, останавливаясь перед провалом в ограждении, достаточно широким, чтобы пройти.

За забором виднелись постройки. Низкие, серые, с плоскими крышами. КПП с развороченной будкой. И — первые настоящие улики катастрофы.

Бронетранспортёр. Старый, советский БТР, застывший боком, перекрывая дорогу. Его корпус был не пробит, а как будто разъеден изнутри. Башня с пулемётом свалилась набок. Рядом, на серой земле, лежали скелеты в истлевшей форме. Не разбросанные, а аккуратно сложенные, будто кто-то собрал кости после и уложил в ряд. Над одним из черепов всё ещё сидела каска с полустёршейся звездой.

— Охранный контингент, — тихо сказала Юри, подходя ближе. Она не смотрела на кости. Она смотрела на странные, разноцветные наплывы на броне БТРа. — Они пытались сдержать... не прорыв наружу. Прорыв внутрь. Судя по расположению техники, они отступали от лаборатории, прикрывая отход.

— От кого? — спросила Маша, и её голос прозвучал гулко в мёртвой тишине периметра.

— Возможно, от своих же, — ответил Сергей. Он ткнул пальцем в одну из костяных кистей. Пальцы были сжаты вокруг ствола автомата Калашникова. — Он умер с оружием в руках, но не сделал ни выстрела. Значит, враг был не тот, в кого можно стрелять.

Аня подошла к БТРу, пнула оплавленную гусеницу.

— Значит, ломиться туда — идиотизм. Они с техникой и автоматами не справились, а мы что?

— Мы не будем сражаться, — сказала Юри, наконец оторвавшись от осмотра. — Мы будем изучать. Они боролись с непонятным. Мы идём, чтобы понять. Разная тактика.

— Отличная тактика — стать очередным скелетом у забора, — проворчала Аня, но пошла за остальными.

Они миновали КПП. Дорога, усыпанная серым шлаком, вела прямо к главному зданию. Оно было самым большим: бетонный параллелепипед с узкими, как бойницы, окнами, многие из которых были залиты тем же стекловидным веществом. Над дверью висела полуоторванная табличка. Сергей протёр её рукавом. Слово «ЦИРРУС» было выдавлено по металлу, а ниже, краской, почти смытой: «Спец. Исслед. Объект №7».

Дверь. Массивная, стальная, с шахтой для бронезаслонки. На ней — следы отчаянных попыток взлома (зубила, следы от автогена) и... глубокие царапины, идущие изнутри. Как будто те, кто был внутри, в последний момент отчаянно пытались выйти, а те, кто снаружи, — пробиться к ним.

В центре двери был замочный цилиндр. Маша вытащила ключ. Он вошёл тяжело, с скрежетом, будто механизм не поворачивался десятилетия. Она надавила, провернула. Раздался глухой, гулкий щелчок, отозвавшийся эхом в пустом здании.

Дверь не открылась. Она осела на несколько сантиметров, а затем с шипением и лязгом отъехала в сторону, в стенной карман. Открылся чёрный квадрат входа, из которого пахнуло холодом, пылью и тем самым сладковато-медицинским запахом, только теперь в тысячу раз сильнее.

Фонари Сергея и Ани вспороли тьму, выхватив из неё: пустой вестибюль, пульт охраны с разбитыми мониторами, стены, испещрённые странными, хаотичными графиками и формулами, нацарапанными чем-то острым... и крупными, неровными буквами, выведенными, казалось, пальцем по пыли на столе:

«НЕ ВХОДИ. ОНО СЛЫШИТ МЫСЛИ.»

А ниже, другим почерком, более мелким и аккуратным:

«Слишком поздно. Оно уже в нас. Проект «Циррус» закрыть. Протокол «Молчание» активирован.»

Юри первая переступила порог. Её фигура растворилась в темноте.

— Здесь... — её голос прозвучал приглушённо, с лёгкой дрожью не страха, а азарта, — здесь всё сохранилось. Как в капсуле времени.

Митя, будто на верёвочке, потянулся за ней. Маша сделала шаг, чтобы остановить его, но Сергей положил ей руку на плечо.

— Пусть идут, — тихо сказал он. — У них своя дорога. У нас — своя. И они ведут нас к сердцевине.

Он вошёл следом, освещая путь фонарём. Маша и Аня переглянулись. Позади был мёртвый лес и безумный лагерь. Впереди — чёрная пасть объекта «Циррус», которая только что поглотила двух из них.

Аня плюнула на порог.

— Пошли. Раз уж дошли.

Они шагнули внутрь. Дверь с грохотом осталась открытой, как открытая могила, готовая принять их всех.

Тишина внутри была не мёртвой, а притаившейся. Она гудела в ушах — тот самый низкий гул, что шёл от земли, только теперь он был везде, впитывался в кости. Воздух стоял неподвижный, холодный, пахнущий пылью, озоном и чем-то ещё — как будто здесь долго хранили мёд и лекарства, и всё это протухло.

Фонари выхватывали из мрака коридоры с облупившейся краской, двери с шильдиками («Лаборатория №3», «Архив», «Комната отдыха»). Многие двери были распахнуты или сорваны с петель. За одной из них Маша увидела офис: столы завалены бумагами, на стене — календарь 1991 года. Последняя оторванная страница — июнь. Будто жизнь здесь остановилась в один день.

Юри двигалась с целенаправленной жадностью. Она заглядывала в каждый кабинет, рылась в бумагах, выбрасывая всё, что не соответствовало её запросу. Она нашла первый дневник — толстую потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте — в кабинете с табличкой «Ст. н.с. Петров».

— Слушайте, — сказала она, не отрываясь от страниц, и её голос в тишине прозвучал как лекция в склепе. — «...фаза стабилизации провалена. Образец «РД-0» проявляет признаки сознательной реакции. Он не просто излучает — он отвечает. На страх, на агрессию... на интерес. Сегодня утром Лазарев (к.т.н., отдел биофизики) впал в состояние, которое он сам описал как «блаженное единение». Он провёл два часа перед основным резервуаром, улыбаясь. Вечером у него начались кровотечения из глаз. Он утверждает, что видит музыку дождя...»

Она перелистнула страницу. Её лицо в свете фонарика было бледным, восторженным.

— «...решили попробовать контролируемую обратную связь. Подключили ЭЭГ к наиболее эмоционально устойчивому субъекту из персонала (Субъект «К»). При введении в состояние направленной медитации зафиксировали резонанс. Субъект «К» сообщил о «ощущении потока, цвета, понимания». Параметры излучения образца на короткое время стабилизировались. Возможно, ключ — не в подавлении, а в создании стабильного канала. В проводнике...»

Она подняла глаза и посмотрела прямо на Митрю. В её взгляде была нечеловеческая ясность.

— Они нашли метод. Эмоционально нестабильный, но восприимчивый человек может стать стабилизирующим проводником. Ты... ты идеально подходишь под параметры Субъекта «К».

Митя стоял, прислонившись к стене. Камень в его кармане пылал, свет пробивался сквозь ткань.

— Я... я не хочу...

— Ты уже в резонансе, — перебила Юри. Она подошла к нему, взяла его руку, приложила ладонь к странице дневника. — Чувствуешь? Это правда. Они почти докопались. Мы можем закончить их работу. Мы можем понять.

Её голос был гипнотическим. Для Мити, потерянного в собственных страхах и чувствах к ней, это звучало как спасение. Понять — значит перестать бояться. Значит, всё, что с ним происходит, — не безумие, а дар. Дар, который разделяет с ним только она.

Маша наблюдала за этим, и у неё сжималось сердце. Она видела, как брат тает под этим взглядом. Она сделала шаг вперёд, но Сергей снова удержал её.

— Не сейчас, — прошептал он. — Ты его сейчас не вытащишь. Ему нужно увидеть дно. Иначе он всегда будет верить, что там был рай.

Аня фыркнула и пошла дальше по коридору, освещая себе путь.

— Ищите свою магию. Я поищу то, что может это всё разнести к хуям. Тут же должны быть генераторы, топливо...

Юри почти не заметила их ухода. Она взяла Митю за руку.

— Пойдём. Тут должна быть комната для сеансов. Где они проводили опыты.

Она повела его вглубь коридора, к двери с табличкой «Изолированная камера наблюдения №1».

Маша хотела последовать, но Сергей покачал головой.

— Дай им... десять минут. Мы поищем схемы, планы эвакуации, что угодно полезное. — Он кивнул на дверь напротив — «Технический архив». — Если Аня права и есть способ это уничтожить — схема объекта будет там.

Они разошлись. Маша и Сергей — в архив, в груды синих кальк и чертежей. Аня — в поисках машинного отделения. Митя и Юри — в изолированную камеру.

Камера наблюдения оказалась маленькой комнатой с зеркалом Гезелла (с одной стороны — зеркало, с другой — прозрачное стекло) и простым креслом-кушеткой, обтянутым потрескавшейся кожей. На стене висели датчики с присосками. Всё было покрыто толстым слоем пыли, но казалось, будто кресло только что освободилось — пыль на нём была взъерошена.

Юри закрыла дверь. Звуки снаружи исчезли. Остался только гул.

— Садись, — сказала она, и это не было просьбой.

Митя сел. Кожа кресла была ледяной.

— Что ты хочешь сделать? — спросил он, и его голос дрожал.

— То, что они не успели. Установить стабильный канал, — она включила старый, ламповый осциллограф на столе. Экран засветился зелёной линией. — Твой камень — антенна. Твои эмоции — сигнал. Сейчас они хаотичны. Их нужно... направить. Сфокусировать на одной точке.

— На какой? — прошептал он.

— На мне, — просто сказала Юри. Она взяла его руки, положила себе на виски. Её кожа была прохладной. — Всё, что ты чувствуешь — страх, влечение, надежду, ненависть к себе — проецируй на меня. Думай только обо мне. Я буду... якорём.

Она не целовала его. Она проводила эксперимент. Её движения были точными, лишёнными страсти. Она снимала показания с датчиков, смотрела на скачущую линию на осциллографе, что-то записывала в блокнот. А Митя... Митя тонул. Он делал, что она говорила. Он думал о ней. О её глазах, о её голосе, о её холодной уверенности. Он хотел быть нужным ей, полезным, частью её великого открытия. И в этом отчаянном, сфокусированном чувстве исчезал его страх. Камень на его груди заполнил комнату ровным, тёплым, разноцветным светом.

Юри наблюдала за светом, за его дыханием, за данными. На её лице была не улыбка, а выражение глубочайшего, безэмоционального удовлетворения, как у хирурга, успешно завершившего сложнейшую операцию.

— Да... — прошептала она. — Вот так. Чистый сигнал. Ты идеален.

Для Мити эти слова были высшей наградой. Он закрыл глаза, позволив волне странного, искусственного покоя накрыть себя. Он не видел, как Юри в блокноте, рядом с цифрами, выводит: «Субъект «М». Готов к фазе 2. Прямой контакт с ядром возможен. Риск распада — высокий. Необходимо.»

Эксперимент был завершён. Канал установлен. Инструмент был заточен и приготовлен к последнему, самому важному действию.

Дверь камеры открылась. Юри вышла первой, её лицо было спокойным, почти просветлённым. За ней, шатаясь, вышел Митя. Он выглядел выжатым, но в его глазах горела новая, нездоровая уверенность. Камень под одеждой светился ровным, тусклым светом.

В коридоре их уже ждали. Маша и Сергей стояли у открытой двери технического архива, в руках у Сергея — свёрнутые в трубку синие кальки со схемами.

Аня вышла из бокового прохода, её лицо и руки были в масляной копоти.

— Генераторная внизу. Затоплена. Но я нашла склад химреактивов. Там есть кое-что... интересное, — она бросила взгляд на Юри, полный немого вызова.

— Мы нашли схему нижних уровней, — сказал Сергей, разворачивая одну из кальк. На ней чётко виднелась шахта лифта и, ниже, огромная камера с пометкой «Резервуар РД-0. Категория: КРИТИЧЕСКАЯ». — Есть основной лифт и аварийная лестница. Лифт, скорее всего, мёртв.

— Тогда лестница, — коротко сказала Юри, уже двигаясь в направлении, указанном на схеме. — Время идёт. Активность ядра растёт.

Они прошли по коридору, миновали несколько заброшенных лабораторий, где стеклянная посуда была сросшейся в причудливые формы, а на стенах застыли брызги той самой разноцветной жидкости. Воздух становился гуще, насыщеннее, гул — громче, отдаваясь в грудной клетке.

Аварийная лестница оказалась за массивной противопожарной дверью. Сергей с силой нажал на штурвал — металл скрипнул, но поддался. За дверью зияла чёрная, уходящая вниз шахта. Запах оттуда бил в нос — сладкий, химический, невыносимо концентрированный. Как будто они стояли на краю гигантской пробирки с безумием.

— По одному. Осторожно, — сказал Сергей, освещая фонарём шаткие металлические ступени.

Они начали спуск. Ступени вибрировали в такт гулу. Стенки шахты, покрытые когда-то краской, теперь переливались всеми цветами радуги, будто их окунали в раствор дождя. Чем ниже они спускались, тем сильнее светились стены, вскоре отпала необходимость в фонарях — их окружало призрачное, пульсирующее сияние.

Дно. Ещё одна дверь. Не стальная, а усиленное стекло или прозрачный пластик в массивной раме. За ним — пространство.

Юри прильнула к стеклу. Её дыхание затуманило поверхность.

— Боже... — вырвалось у неё, и в этом восклицании был восторг, а не ужас.

Остальные подошли. И замерли.

Главный зал был огромен, размером с ангар. В центре, на пьедестале, стоял гигантский резервуар — не металлический, а из того же толстого, прозрачного материала, что и дверь. Он был наполнен кипящей, переливающейся субстанцией — жидким светом, жидким цветом, жидкой болью. Это и было ядро. РД-0. Оно пульсировало, как сердце, и с каждым ударом по залу пробегала волна цвета, озаряя стены, потолок, остовы мёртвых приборов.

Вокруг резервуара располагались пульты управления — древние, ламповые, с мигающими индикаторами, многие из которых горели красным. От резервуара в потолок уходили толстые трубы — те самые «выходы» на поверхность. Сейчас по ним переливалась энергия, уходя вверх, питая тот самый дождь.

Но больше всего поражало не это. По периметру зала стояли кресла, а в них — фигуры. Скелеты в истлевшей спецодежде. Они сидели пристёгнутые, их черепа были запрокинуты, пустые глазницы смотрели на резервуар. Десятки человек. Весь научный состав. Они не пытались бежать. Они приняли это, наблюдали до конца. На полу между креслами валялись дневники, карандаши, очки.

— Они... изучали его до самой смерти, — прошептала Маша.

— Или оно изучало их, — мрачно добавил Сергей.

Юри уже не слушала. Она нажала на панель у двери — и та с глухим шипением отъехала в сторону. Волна запаха и гула ударила им в лицо, заставив всех отшатнуться, кроме неё. Она шагнула внутрь, как в храм.

— Здесь... здесь всё есть, — она подбежала к ближайшему пульту, смахнула пыль с экрана. На нём замерла сложная диаграмма с кривой, уходящей в красную зону. — Прямые показания. Активность на пределе... но стабильна. Они добились стабильности ценой... этого. — Она обвела рукой зал со скелетами.

Аня вошла следом, её взгляд искал не данные, а кнопку, рычаг, любой признак системы самоуничтожения.

— «Протокол «Молчание»... — пробормотала она, читая надпись на одном из пультов. — Что это?

Митя стоял на пороге, не решаясь войти. Камень на его груди полыхал, светясь в такт пульсациям ядра. Он чувствовал зов. Нежный, властный, обещающий конечное понимание, конец всем вопросам.

Юри обернулась к нему. Её глаза блестели в отражённом свете резервуара.

— Митя. Войди. Это для чего мы здесь. — Она указала на отдельное кресло, стоящее ближе всех к резервуару, опутанное датчиками и проводами. — Кресло оператора. Для Субъекта «К». Для проводника. Ты можешь... стабилизировать это. Узнать, что это такое. Может, даже... поговорить.

— Ты с ума сошла! — крикнула Аня. — Ты хочешь посадить его в это кресло смерти? Посмотри вокруг!

— Они не умерли от контакта, — парировала Юри, её голос зазвучал лекционно. — Они умерли от голода и жажды, прикованные к месту наблюдения. Контакт был успешен. Слишком успешен. Он дал им то, что они хотели — абсолютное знание. И они не захотели уходить. — Она снова посмотрела на Митю. — Но мы можем быть умнее. Мы возьмём знание и уйдём.

Маша бросилась к брату, схватила его за руку.

— Митя, не слушай её! Это смерть! Посмотри на них!

Он смотрел. На скелеты. На пульсирующий резервуар. На Юри. Его лицо было искажено борьбой. Страх сестры... и магнетическая уверенность той, кто «понимает».

— Я... я должен узнать, — хрипло сказал он. — Я должен понять, что со мной не так.

Он вырвал руку и шагнул в зал, по направлению к креслу.

В этот момент Сергей, молча наблюдавший, наконец заговорил. Он подошёл к пульту с надписью «Протокол «Молчание».

— Вот что это, — сказал он, прочитав текст на пыльном экране. — «Залповый разряд всех конденсаторов в ядро. Термическое уничтожение образца. Необратимо. Использовать в случае потери контроля. Уничтожит всё в радиусе 50 метров.»

Он поднял взгляд на Аню.

— Твоё «интересное». Это оно?

Аня злорадно усмехнулась.

— Да. Нужно только ввести код отмены блокировки и нажать большую красную кнопку. Код... — она посмотрела на Юри, — наверное, в тех дневниках, да, учёная?

Все замерли. Зал разделился на две точки притяжения: кресло оператора (знание, слияние, безумие) и пульт «Молчания» (разрушение, смерть, чистое ничто).

Юри стояла между Митей и пультом, как жрица между алтарём и жертвенником.

— Уничтожение — это глупость, — сказала она. — Это уникальное явление! Его нужно изучать, а не стирать!

— Оно убивает людей! — заорала Аня.

— Люди убивают друг друга и без него! Это — прорыв! Шаг в новую реальность!

— Реальность, где ты сидишь пристёгнутый и смотришь, как течёт твоя разноцветная слюна, пока не сдохнешь! — парировала Аня.

Митя в это время уже сел в кресло оператора. Холодные ремни автоматически обхватили его запястья и грудь. Экран перед ним ожил, показав сложную мандалу из света и цвета — прямое визуальное отображение ядра. Он ахнул. Это было прекрасно.

— Код, — потребовал Сергей, подходя к пульту «Молчания». — Дай код, Юри.

— Нет.

В её глазах вспыхнуло что-то твёрдое, фанатичное. Она больше не исследователь. Она — хранительница тайны. И она видела в Мите ключ к её окончательному постижению.

— Маша, — позвал Сергей, не отрываясь от Юри. — Попробуй оттащить брата. Я разберусь с ней.

Маша кинулась к креслу. Но было поздно.

Юри рванулась не к пульту, не к Мите. Она рванулась к главному пульту управления резервуаром. Её пальцы замелькали над клавишами.

— Если вы хотите разрушать — я дам вам чистые данные о том, что вы разрушаете! — крикнула она. — Прямой нейроконтакт! Сеанс начинается!

Она ввела команду. Не для себя. Для Мити. Используя данные их «сеанса» в камере, она направила весь поток данных ядра прямо в его мозг, через камень как усилитель.

Кресло взвыло. Митя выгнулся в немой гримасе. Его глаза залились радужным светом. Из его ушей, носа, уголков рта потекла та самая жидкость. Экран перед ним взорвался калейдоскопом невыносимых образов.

Резервуар с ядром взорвался светом. Гул превратился в рёв. По трубам в потолок рванула слепящая энергетическая лавина.

— ВСЕ ВОН! — заорал Сергей, хватая Машу и таща её к двери.

Аня, увидев, что её план рушится, в ярости ударила кулаком по пульту «Молчания», сломав защитное стекло. Она потянулась к большой красной кнопке...

Юри стояла на месте, глядя на конвульсирующего Митрю, на ревущее ядро, и на её лице было выражение абсолютного, трансцендентного понимания. Она видела это. Видела сам момент перехода. И она улыбалась.

А потом свет поглотил всё.

Воздух в зале гудел, вытесняя все остальные звуки. Свет от резервуара бил в глаза неровными, судорожными вспышками. Митя пришёл в себя от ощущения, что его череп вот-вот лопнет по швам. Из носа текло что-то тёплое и солёное. Он попытался пошевелиться — мягкие, но неумолимые захваты кресла держали его запястья.

Перед ним возникло лицо Юри. Её фиолетовые глаза отражали не его, а прыгающие за его спиной цифры на экране. В них горел холодный, безличный восторг.

— Не двигайся, — её голос пробился сквозь гул, тонкий и острый, как лезвие. — Ты чувствуешь связь? Ты должен её чувствовать.

Её пальцы впились в его руки. Это не было прикосновением. Это был захват.

— Отпусти, — хрипло выдавил Митя. Ему было не до страха перед ядром. Страх был перед ней, перед этой абсолютной, всепоглощающей одержимостью в её взгляде. — Надо уходить...

— Мы уже никуда не идём, — перебила она, и её губы растянулись в улыбке, от которой у Мити похолодело внутри. — Оно идёт. Через тебя. И ты открыт.

Она потянулась к панели управления, не отпуская его. На мониторе цифры поползли вверх: СИНХРОНИЗАЦИЯ: 89%...

Со стороны пульта «Молчания» донёсся хриплый, сорванный крик. Аня била кулаком по бронированному стеклу, за которым была большая красная кнопка. На её костяшках выступила кровь.

— Ты вообще слышишь себя? — проревела она, оборачиваясь. Её лицо было искажено чистой, беспримесной ненавистью. — Ты хочешь сдохнуть в этой кислотной жиже?

Юри даже не взглянула в её сторону.

— Не умирать. Превысить. Он поможет.

В этот момент Митя увидел. В её глазах не было его. Не было Митрофана Меньщикова, что для всех как родной был Митей. Был удачный образец. Удачный инструмент. Всё, что он принимал за загадку и притяжение, было просто интересом исследователя к реактиву. И это понимание ударило сильнее любого страха. Что-то внутри него — хрупкое, натянутое за эти дни — лопнуло с тихим, внутренним щелчком.

Он начал вырываться не в панике, а с тихим, низким рычанием, вкладывая в движение всю силу отчаяния.

— От... еби...сь.

Её ногти впились ему в кожу до крови, но он не чувствовал боли.

— Перестань! — в её голосе впервые прорвалось раздражение, сухое и резкое. — Ты всё испортишь!

Аня увидела кровь на его руках. Увидела её хватку. Этого было достаточно. Она сорвалась с места. Не побежала — ринулась. Её целью была не Юри. Её целью было стереть помеху, источник всего этого безумия. Она врезалась в неё плечом, схватила за капюшон и с дикой, грубой силой рванула на себя.

Раздался резкий звук рвущейся ткани. Хватка Юри ослабла, и Митя, вывернувшись, грузно упал на подлокотник кресла.

Юри, отброшенная на шаг, споткнулась о свисающий кабель. Она не упала, но баланс был потерян. Её взгляд, упавший на Аню, выражал не страх, а ледяное, абсолютное недоумение. Как будто на неё набросилось необученное животное.

И в этот миг Митя, отчаянно дёргаясь, чтобы окончательно высвободиться, ударил ногой по стойке с аппаратурой. От толчка его тело дёрнулось вперёд — и плечо, рука, весь он... толкнул потерявшую равновесие Юри.

Несильно. Но этого хватило.

Она сделала ещё один шаг назад, пытаясь устоять. Её каблук ступил не на бетон, а в растекающуюся по полу лужу. Не воду. В ту самую густую, переливающуюся всеми цветами субстанцию, что сочилась из трещин в резервуаре.

Ноги ушли из-под неё.

Она упала на спину, прямо в эту цветную жижу. Звука всплеска не было. Был короткий, влажный всхлип, будто субстанция сделала глоток.

В зале на секунду воцарилась тишина, оглушительная после гула.

Юри лежала. На её лице застыло то самое недоумение. Она попыталась приподнять голову, опереться на локти.

Но субстанция не была жидкостью. Она была живой. Мгновенно, словно хищная трясина, она обволокла её. Не просто накрыла — начала втягивать. Её фигура стала терять чёткость, расплываться.

Её рот открылся — не для крика. Для короткого, беззвучного выдоха. Из горла вырвалось маленькое облачко, переливавшееся всеми цветами радуги.

Её фиолетовые волосы, чёрный худи, бледная кожа — всё это начало растворяться, смешиваясь с массой. На секунду на поверхности остался лишь отпечаток — смутный силуэт её тела, контур лица. Потом и он расплылся, исчез, стал частью общего, пульсирующего цветного месива.

От Юри не осталось ничего. Только слегка возросшая яркость в том месте, где она исчезла.

Митя замер, не в силах оторвать взгляд от этого места. В его кармане что-то холодно дрогнуло — камень, или то, что от него осталось. В ушах, поверх гула, стоял высокий, пронзительный звон пустоты.

Тишина длилась три секунды. Потом её разорвал голос Сергея, плоский и чёткий, как удар ножом:

— В тоннель. Сейчас.

Он уже стоял у аварийного выхода, держал тяжёлую дверь. Его лицо в свете фонаря было лишено выражения. Он смотрел не на место, где исчезла Юри, а на рану на плече Мити и на Аню, которая тяжело дышала, сжав окровавленные кулаки.

Митю из кресла выдернула Маша. Её пальцы впились ему в рукав.

— Вставай. Дыши. Бежим.

Он позволил себя поднять. Взгляд его скользнул по луже. Среди цветных разводов что-то тёмное — клочок ткани от её худи. Он, не думая, наклонился, схватил его и сунул в карман. Ткань была холодной и скользкой.

Гул снова нарастал. Резервуар треснул с новым, стеклянным звуком. Субстанция, поглотившая Юри, не успокоилась. Она шевелилась. Не просто текла — плескалась, образуя неглубокую волну. И в её толще на секунду проступило что-то, напоминавшее очертания скелета, которое тут же рассыпалось на миллионы радужных блёсток.

— Бежим, блять! — это уже крикнула Аня, отходя от пульта, её глаза дико блестели. Она метнулась к выходу.

Они ворвались в узкий бетонный тоннель. Сергей шёл первым, его фонарь выхватывал из мрака низкий потолок и граффити двадцатилетней давности. За ним — Аня, потом Митя, которого почти волокла Маша. Воздух пах сыростью, ржавчиной и тем сладковатым химическим запахом, который теперь шёл и от них самих.

Сзади, из зала, донёсся звук — не грохот, а шорох, будто гигантская гусеница ползёт по бетону. Митя обернулся. В просвете двери, в тридцати метрах позади, по полу тоннеля стелилась цветная плёнка, двигаясь неестественно быстро, вбирая в себя пыль и крошки бетона. И в её переднем крае снова мелькнуло что-то узнаваемое — изгиб плеча, овал лица, на миг сложившиеся в силуэт.

Он не стал смотреть больше.

Бежали молча, кроме прерывистого дыхания и глухого топота по металлическим решёткам. Тоннель ветвился. Сергей свернул вправо, к стрелке с потускневшей надписью «Выход С-3». Чем дальше, тем сильнее трясло стены. С потолка сыпалась штукатурка.

Аня, бежавшая впереди Мити, вдруг резко остановилась, едва не споткнув его. Перед ней путь преграждала трещина в полу — не широкая, но из неё поднимался едкий дым, а на краях бетон был оплавлен в цветное стекло.

— Обходи! — рявкнул Сергей, уже перепрыгивая через неё дальше по коридору.

Аня заколебалась на секунду, ища место для разбега. Этой секунды хватило.

Из бокового ответвления, которое все проскочили, выплеснулся сгусток субстанции. Он ударил ей по ногам, обвил, как щупальце. Она вскрикнула — не от страха, а от ярости — и попыталась отбиться, но её ноги уже пошли ко дну в этой цветной трясине.

— Чёрт! — Маша рванулась было назад, но Сергей схватил её за куртку.

Аня, теряя равновесие, метнула на них взгляд. Не просящий о помощи. Яростный. Её рука сжалась в кулак, и она со всей силы трахнула им по этой жиже, что тянула её вниз. Брызги разлетелись по стенам.

— Надоело... от этой хуйни... бегать! — её голос был хриплым, прерывистым.

Потом волна накрыла её с головой. На поверхности осталось лишь несколько пузырей, которые лопнули, оставив после себя радужную плёнку. Тишина.

Они стояли, цепенея. Метр пропасти и цветная, медленно успокаивающаяся лужа отделяли их от того места, где только что была Аня. От неё не осталось ничего. Даже для поглощения.

Сергей разжал пальцы на куртке Маши.

— Бежим. Теперь бежим по-настоящему.

И они побежали, оставив за спиной тоннель, который теперь вёл в никуда.

Бежать было уже некуда. Тоннель упёрся в массивную дверь с ржавым штурвалом — аварийный шлюз. Надпись «С-3» была едва видна. Сергей налег на штурвал. Металл заскрипел, но не поддавался. Он упёрся ногой в стену, мышцы на руках вздулись жилами.

— Помоги, чёрт возьми!

Митя прислонился к стене, глотая воздух. Из-за спины, откуда они прибежали, доносился тот же влажный шорох. Ближе.

Маша бросилась к штурвалу, вцепилась рядом с его руками. Вместе они рванули. Раздался резкий звук срывающейся ржавчины, и штурвал дрогнул, провернувшись на несколько сантиметров.

— Ещё!

Они рванули снова. Внезапно сверху, с потолка, посыпалась штукатурка, а за ней — мелкие осколки бетона. Тоннель содрогнулся от нового, глубокого удада где-то в недрах комплекса.

Митя поднял голову. Прямо над Машей, в месте стыка плит, зияла трещина. Из неё медленно, с тихим скрежетом, выдвигалась арматура, обёрнутая клочьями изоляции. И за ней — тёмный, массивный край бетонной балки.

Он не крикнул. У него не вышло бы голоса.

Сергей увидел это в тот же миг. Он видел траекторию. Он видел, что дверь не откроется за секунду. Он видел расстояние. Время для расчётов закончилось.

Его тело сработало раньше мысли. Он не оттолкнул Машу. Он швырнул её от себя, в сторону Мити, всей силой, на какую был способен. Она вскрикнула от неожиданности и полетела, споткнулась о ногу брата и рухнула на пол.

А сам он сделал полшага назад, развернувшись. Не чтобы увернуться. Чтобы подставить спину.

Балка сорвалась с места. Она не упала — рухнула вниз, сминая арматуру как проволоку.

Удар был глухим и тяжёлым. Не звонким, как от бетона о бетон. Мокрым. Балка ударила ему по лопатке, по ребрам, сбила с ног и придавила к полу, зажав ногу.

Звука не было. Был выдох — резкий, короткий, как от удара в живот. Потом тишина.

Митя застыл. Маша подняла голову. Она увидела: Сергей лежал на боку, придавленный балкой. Его лицо было обращено к ней. Рот полуоткрыт. Из уголка губы тонкой струйкой текла тёмная кровь. Его глаза были открыты, но в них не было ни боли, ни страха. Только пустота. Шок, выбивший из него всё, даже цинизм.

Она не закричала. Не зарыдала. Она вскочила.

— Вставай, — её голос прозвучал тихо и странно ровно. — Вставай, ублюдок.

Она подбежала, ухватилась за край балки. Она была невероятно тяжела. Маша упёрлась ногами в пол и потянула. Мышцы на руках и спине горели огнём. Балка не двигалась. Из-под неё расползалось по бетону тёмное, маслянистое пятно.

— Вставай! — теперь это был уже крик, сдавленный, хриплый. Она ударила по бетону кулаком. — Вставай, блядь, я тебя сама убью! Слышишь?!

Сергей моргнул. Его взгляд медленно сфокусировался на ней. Он попытался пошевелиться — и тело ответило короткой, беззвучной судорогой. Боль наконец добралась до его сознания, но на лице это отразилось лишь лёгким сужением глаз.

Митя пришёл в себя. Он подполз с другой стороны, вместе с сестрой ухватился за балку. Их взгляды встретились на секунду — в его был животный ужас, в её — стальная решимость.

— На три, — прошипела Маша.

Они рванули. Балка сдвинулась на сантиметр, заскрежетав по полу. Ещё раз. Ещё. С каждой попыткой из-под неё сочилось больше крови.

Когда зазор стал достаточным, Маша пролезла под балку, схватила Сергея под мышки. Её руки сразу стали мокрыми и липкими. Она застонала от напряжения, от страха, от ярости — и потащила его. Он был тяжёл, как мешок с песком. Его нога, освобождённая, волочилась по полу.

Они отползли на метр, на два. Митя отпустил балку, она с грохотом опустилась обратно.

Маша опустила Сергея на пол. Она тяжело дышала, её руки и передняя часть куртки были в тёмных, блестящих пятнах. Она посмотрела на свои ладони, потом на его лицо.

Он смотрел на неё. Дышал коротко и прерывисто. Потом его губы дрогнули. Не в улыбку. В нечто, отдалённо напоминающее гримасу, которую он, возможно, задумывал как усмешку. Получилось плохо.

Он попытался что-то сказать. Только выдох с кровавым пузырём.

— Молчи, — перебила она его, и её голос снова стал плоским. — Просто молчи.

Она сорвала с себя ветровку, смяла её и сунула ему под бок, в место, откуда сочилось хуже всего. Давление её ладони было твёрдым и безжалостным. Он зажмурился от боли, но не издал ни звука.

Со стороны тоннеля шорох стал громче, почти у самого поворота.

Митя поднялся, шатаясь.

— Дверь... — он кивнул на шлюз.

Штурвал теперь проворачивался легче. Вместе они одолели его. Дверь открылась с тяжёлым вздохом, впуская поток холодного, пахнущего прелой листвой воздуха.

Снаружи была ночь и слабый отсвет зари на краю неба. Они были на склоне, далеко от главного входа.

Маша и Митя взяли Сергея — он уже почти не мог двигаться сам — и выволокли наружу. Оставили за спиной дверь, бетон, гуляющий по тоннелям цветной кошмар.

Они сидели на холодной, влажной земле, опираясь спинами о стволы сосен. Внизу, в долине, лагерь «Странствующий дождь» лежал тёмным, безмолвным пятном. Ни огней, ни движения. Только тишина.

Из-под самодельной давящей повязки на боку Сергея продолжала сочиться кровь. Маша смотрела в темноту, не видя ничего. Её рука, окровавленная, лежала на его груди, чувствуя слабые, неровные удары сердца.

Она не отпускала.

Тишина была густой, почти осязаемой. Даже ветер в вершинах сосен звучал приглушённо. Митя сидел, обхватив голову руками, и смотрел в темноту лагеря. В ушах у него всё ещё стоял звон — от гула, от криков, от того глухого хруста.

Маша не смотрела ни на лагерь, ни на брата. Её взгляд был прикован к Сергею. Его лицо в предрассветных сумерках казалось восковым. Веки были полуприкрыты, но она видела, как зрачки за стеклянной пеленой шока медленно двигаются, сканируя кромку леса, оценивая угрозу. Старый алгоритм ещё работал. Тело разбито, но программа выживания — нет.

Он попытался сглотнуть, и это далось ему с трудом. Шевельнул здоровой рукой — та, что была ближе к травме, лежала неподвижно. Его пальцы, холодные и липкие от смеси крови и земли, пошевелились, нащупывая землю рядом с её коленом.

Не для того чтобы взять её руку. Просто коснуться шершавой ткани её джинсов. Контакт. Подтверждение: я здесь. Я ещё здесь.

Маша не отвела ногу. Не дрогнула. Она медленно перевела взгляд с его лица на его руку — на эти грязные, сильные пальцы, которые сейчас едва чувствовали ткань. Потом её собственная рука, всё ещё лежавшая плашмя на его груди, сдвинулась. Не чтобы убрать. Чтобы лечь поверх его пальцев, придавить их к земле. Не ласка. Закрепление. Якорь.

Её ладонь была тёплой, его пальцы — ледяными. Кровь под её кожей пульсировала, под его кожей — едва теплилась.

Он закрыл глаза. Не от боли. От этого прикосновения. От её тяжести.

Больше никаких движений. Никаких слов. Только три точки контакта: её ладонь на его пальцах, её взгляд на его лице, её воля, натянутая между ними, как стальная струна.

Где-то далеко, в глубине леса, прозвучал одинокий, скрипучий крик ночной птицы. Им всем троим показалось, что это звук ржавого металла.

Рассвет был уже близко. Но до него надо было ещё дожить.

Рассвет пришёл не золотым и не розовым. Он пришёл серым — грязно-свинцовым, без единого просвета. Свет, что пробивался сквозь низкие тучи, не оживлял лес, а лишь подчёркивал его унылую, поникшую фактуру. Дождь, моросивший с ночи, не прекращался. Он был таким же обычным и скучным, как тот, что шёл над городом в день их отъезда.

Они сидели там же. Сергей лежал на спине, глаза закрыты, дыхание поверхностное и хрипловатое. Маша не спала. Она сняла свой последний, относительно чистый слой одежды — тонкую кофту — и, смяв, подложила ему под голову. Потом снова уставилась в пространство, её руки, покоящиеся на коленях, были покрыты засохшей и свежей кровью, смешанной с грязью, в причудливый коричнево-чёрный узор.

Митя первым поднялся. Ноги затекли и подкашивались. Он сделал несколько шагов к краю склона, откуда открывался вид на лагерь.

«Странствующий дождь» был мёртв.

Ни движения у ворот, ни дыма из столовой. Несколько окон в корпусах были выбиты. Волейбольная сетка порвана и бесцельно трепалась на ветру. Всё было залито той самой серой, унылой водой с неба. Ни одного цветного пятна. Ни одного намёка на ту радужную дикость, что бушевала здесь ещё вчера.

Казалось, лагерь не пережил бурю, а просто сдался, обеднел, выцвел до своего истинного, убогого состояния. Было не страшно. Было тоскливо.

Митя почувствовал спазм в горле. Он отвернулся и его резко вырвало — сначала остатками какой-то тюремной похлёбки из столовой, потом жёлчью, потом — просто мучительными, пустыми спазмами. Он стоял, согнувшись, опираясь руками о колени, и тело тряслось не от холода, а от полного, абсолютного опустошения. Внутри была тишина, но не мирная. Мёртвая.

Когда спазмы прошли, он вытер рот рукавом и вернулся. Маша посмотрела на него. Не с сочувствием. С пониманием. Она кивнула в сторону леса, в сторону от лагеря.

— Дорога там. Надо идти, пока он может.

Она имела в виду Сергея. Тот приоткрыл глаза, услышав это. Кивок был едва заметен. Он попытался приподняться на локте — и сдавленно крякнул, лицо исказилось. Маша молча подставила своё плечо. Вместе с Митей они подняли его. Он был тяжёл, и каждое движение отзывалось в нём глухой болью, которую он сдерживал, стиснув зубы.

Они пошли. Не в лагерь. Мимо. Оставив его позади, как плохой сон, от которого не осталось даже страха, только тяжёлый осадок.

Дорогу нашли быстро — старую, разбитую лесовозную грунтовку. Она вела в сторону шума машин, к цивилизации, которая сейчас казалась такой же абстрактной и чужой, как вчерашний цветной дождь.

Шли молча. Под ногами хлюпала грязь. Дождь мочил им лица. Они были тремя силуэтами на сером фоне — два, почти несущие третьего.

Никто не оглядывался на Горку. Она осталась там, сзади, поглотившая в себя Аню, Юри, Даника, Черепа и ещё десятки безликих скелетов в спецовках. И, казалось, была этим вполне довольна.

Поезд был полупустым. За окном проплывали безымянные поля, леса, сёла — всё в одной, унылой, позднеосенней гамме. Через месяц после лагеря мир окончательно обесцветился.

Митя сидел у окна. На откидном столике перед ним лежал его старый, потрёпанный блокнот. Он перелистывал страницы. «ДОЖДЬ». «ДОЖДЬ». «ДОЖДЬ». Десятки, сотни раз. Истеричный повтор, мантра, крик в пустоту. Потом, уже другой рукой — одно-единственное, выведенное с отчаянием слово: «НИЧЕГО».

Он взял ручку. Дрожала не рука — дрожало что-то внутри, фундаментальное. Он поставил точку после слова. Потом, медленно, поверх этой точки, поверх всей той магии ожидания, поверх памяти о фиолетовых глазах, он вывел новые буквы.

«ЕЩЁ НЕ КОНЕЦ».

Буквы вышли неровными, но твёрдыми. Не надежда. Констатация. Приговор.

Он отложил ручку. Достал из кармана куртки тот самый поблёкший, затвердевший клочок ткани. Фиолетовый цвет выцвел до грязно-лилового. Он зажал его между пальцами, поднёс к лицу. От него не пахло ни духами, ни лесом. Пахло пылью, холодом и озоном. Пахло «Циррусом».

Он чиркнул зажигалкой. Огонь коснулся края. Ткань не вспыхнула ярко — она обуглилась, стала чёрной, скрутилась в твёрдый, некрасивый комок. Пламя было обычным, жёлто-оранжевым. Никаких радуг. Он бросил его в пустую банку из-под кофе и смотрел, как оно догорает, оставляя горстку серого пепла. Один призрак был уничтожен.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, стараясь ощутить пустоту. Но тишина в голове была ненастоящей. За обычным шумом поезда, за стуком колёс, стоял другой, фоновый гул — тихий, едва уловимый, как звук высоковольтной линии за горизонтом. Он был всегда. И если прислушаться, в нём можно было различить ритм — не сердцебиения, а чего-то другого. Словно гигантская, медленная машина дышала где-то очень далеко.

Он положил ладонь на грудь, под одеждой. Там, где раньше лежал камень, кожа навсегда осталась холоднее на ощупь. И под пальцами он чувствовал не пульс, а лёгкую, постоянную вибрацию. Словно под кожей был вживлён крошечный моторчик, работающий на неизвестном топливе.

Он открыл глаза, поймал своё отражение в тёмном стекле. В глубине зрачков, на миг отразив свет проходящего фонаря, вспыхнул и погас алый отсвет. Тот самый, что был в его прядях. Его личная метка. Его обратный адрес, куда мог прийти сигнал.

Он не улыбнулся. Он кивнул. Едва заметно. Себе. Принятие. Не конца пути, а своего нового состояния. Первый акт сыгран. Антракт. Но пьеса ещё не дописана.

Через несколько рядов сидели Маша и Сергей.

Сергей спал, голова запрокинута на высокий подголовник. На нём поверх футболки был громоздкий медицинский ортез из белого пластика и чёрных ремней, охватывающий торс от ключиц до таза. Он фиксировал спину, не давая смещаться повреждённым позвонкам. Полное заживление врачи сулили не раньше, чем через год. А жизнь без боли — может быть, никогда. Но он был жив. Это было единственным фактом, который имел значение.

Маша не спала. Она смотрела то на спящего Сергея, то в проход, на спину брата. Её лицо, всегда живое и выразительное, теперь напоминало спокойную, глубокую воду. Усталость вытравила из неё всё лишнее — осталась только суть. Воля. Бдительность. Ответственность.

Её рука лежала на подлокотнике, рядом с его здоровой рукой. Не держала. Просто лежала. На всякий случай. Если его дёрнет во сне от боли — она почувствует движение. Если он начнёт падать — её пальцы сомкнутся рефлекторно. Это был их немой договор, высеченный не на бумаге, а в бетонной пыли и крови тоннеля: «Я здесь. Я не дам тебе упасть. Пока ты не дашь упасть мне».

Это не была любовь в романтических книгах. Это было что-то древнее и крепче. Союз раненных на одной войне. Клятва, скреплённая не кольцом, а общей травмой и тишиной, которая была громче любых слов.

Поезд вошёл в длинный туннель. Вагон погрузился в грохочущую, абсолютную темноту.

В этой внезапной, давящей черноте:

В глазах Мити, широко открытых, вспыхнуло тусклое, алое свечение — не отражение, а внутренний свет, на секунду прорвавшийся наружу.

Маша инстинктивно накрыла своей ладонью руку Сергея. Он не проснулся, но его пальцы рефлекторно сомкнулись вокруг её указательного пальца, точно так же, как в ту ночь у сосен.

Свет вернулся. Вагон, лица, серый пейзаж за окном — всё было на своих местах. Ничего не изменилось. И всё изменилось навсегда.

Поезд набрал скорость, унося их прочь от Горки, от лагеря, от всего, что случилось.

Они ехали не домой. Дома больше не существовало. Они ехали — дальше. Просто дальше. Вместе, но каждый в своей тишине, каждый со своим грузом. Выжившие.

А за окном, по стёклам, стекал самый обычный в мире, бесконечно скучный, серый дождь.