Когда б вы знали из какого сора - 2 (гет)

Помещение в подземельях замка Хогвартс, именуемое Тайной комнатой, представляло из себя огромный зал, потолок которого поддерживала дюжина толстенных колонн. Посреди зала расположился здоровый бассейн, вода в который поступала по мини-акведуку прямо из стены, а уходила журчащим потоком в зарешетчатую дыру в полу. Высокая, ярдов десяти статуя, являла собой бородатого мужчину. Открытый нараспашку рот, придавал ей достаточно комичный вид.

В прозрачной воде бассейна, положив на бортик украшенную шестью роговыми отростками голову, млел Ужас Слизерина, Царь змей, василиск по имени Горыныч. Рядом с бассейном, расположившись в мягких крестах около низкого, темного дерева, стола, сидели трое. Один, сухощавого, но явно атлетичного сложения, черноволосый подросток в очках, второй высокий, худой, с надменным выражением лица и длинными, платинового оттенка волосами и девочка с непослушной гривой каштановых, слегка вьющихся волос, заплетенных в косу, достигавшую поясницы.

— Мерлин, Гарольд! — Платиноволосый хлопнул себя по колену. — Если это не василиск, а это явно не он, то кто же гадит в Хогвартсе?

— Кокатрикс. — Тихо произнесла девочка.

— Что это? — И светлая и темная головы повернулись к ней.

— Он похож на василиска, но его взгляд не смертелен и он не разумен.

— Похоже, Гермиона права. — Блондин перевел взгляд. — Но как его поймать?

— Проблема не в том, как его поймать, Драко. — Покачал головой Гарольд. — Горыныч найдет его за пару часов. Вопрос в том, кто и зачем науськивает эту тварь.

— И какие мысли?

— Единственный, кто мог бы протащить в замок подобное существо в обход всех защитных контуров, это директор.

— Но зачем ему это?

— Понятия не имею. Но он явно чего-то хочет от меня.

— Что может Великий волшебник хотеть от второкурсника, хоть и главы рода?

— Если б я знал, Драко… Если б я знал.

* * *

— Здравствуй, Луна!

— И ты здравствуй, Гарольд. — Светловолосая девочка, с волшебной палочкой за ухом, подняла на Гарри взгляд огромных, голубых глаз. — Как поживает Король Змей?

— Ты?.. Ты и это видишь? — Гарольд восхищенно воззрился на Луну.

— Ты приобрел защитника и установил с ним связь. Это видно. Но твой волк скоро изменится, не пугайся.

— Луна, я хотел спросить тебя…

— Тебе нужна помощь?

— Мне кое-кто сказал, что ты можешь лечить магию.

— Магия Поттеров не нуждается в лечении. — Луна покачала головой. — На Йоль тебя ждет последний ритуал, ты поймешь почему. И отпусти стража, он тоже больше не нужен. А вот Блэкам еще можно помочь, но для этого Большой пес должен принять наследие.

— Какое наследие?

— Он знает, но боится. Передай ему: «Не страшно сделать то, что должно, страшно увидеть, что будет, если не сделать».

— Хорошо, передам. Луна! А почему ты босиком?!

— О, это нарглы взяли ботинки. Но они вернут. Они всегда возвращают.

* * *

По поводу «нарглов» Гарольд решил обратиться к профессору Флитвику, тем более что это полностью укладывалось в его представления о «заботе», возложенной на него Ксенофилиусом Лавгудом.

Филиус Флитвик выслушал Поттера-Блэка в своем кабинете. Результат разговора стал заметен уже за завтраком на следующий день. Полностью одетая и обутая Луна сидела за столом Ровенкло в гордом одиночестве, не сводя затуманенного взгляда огромных глаз с Гарольда. Легкая улыбка не покидала ее лица.

* * *

Войдя через неделю в Большой зал, Гарольд увидел у доски объявлений кучку учеников, читающих очередной пергамент. Гермиона замахала руками, подзывая его к доске.

— Открывается Дуэльный клуб! Гениально! — восклицал Дин Томас. — Сегодня первое собрание. Как раз кстати!

— Хочешь вызвать на дуэль чудовище? — пошутил Гарри. Впрочем, новый клуб его тоже заинтересовал.

— Идея неплохая, — сказал он Гермионе по пути в столовую.

Та с ним согласилась и в восемь часов они вошли в Большой зал. Обеденные столы были убраны, под бархатно-черным потолком горели свечи, вдоль одной стены возведены золотые подмостки. Собралась чуть ли не вся школа, в руках волшебные палочки, лица взволнованны.

— Интересно, кто будет тренером? — сказала Гермиона, продираясь сквозь галдящую толпу поближе к подмосткам. — Может, Флитвик? Говорят, в молодости он был чемпионом по дуэлям на волшебных палочках.

— Да, было бы… — начал Гарри и осекся: на подмостки вышел Гилдерой Локхарт в великолепной лиловой мантии, сопровождаемый Снейпом в черном будничном одеянии.

Локхарт взмахнул рукой, требуя тишины.

— Подойдите поближе! Еще! Меня всем видно? Всем слышно? Прекрасно! Профессор Дамблдор одобрил мое предложение создать в школе Дуэльный клуб. Посещая клуб, вы научитесь защищать себя, если вдруг потребуют обстоятельства. А мой жизненный опыт подсказывает — такие обстоятельства не редкость. Читайте об этом в моих книгах. Ассистировать мне будет профессор Снейп, — белозубо улыбаясь, вещал Локхарт. — Он немного разбирается в дуэлях, как он сам говорит, и любезно согласился помочь мне. Сейчас мы вам продемонстрируем, как дуэлянты дерутся на волшебных палочках. О, не беспокойтесь, мои юные друзья, я верну вам профессора зельеварения в целости и сохранности.

Снейп глянул на Локхарта, криво усмехнувшись, тот продолжал улыбаться.

«Я бы на край света убежал, — подумал Гарри, — взгляни Снейп на меня с такой усмешкой. А этому море по колено! Я, конечно, все понимаю, но не переборщил ли Локхарт с прикрытием?».

Дуэлянты повернулись друг к другу, изобразили приветствие: Локхарт сделал реверанс, Снейп раздраженно кивнул. На манер шпаг подняли волшебные палочки.

— Обратите внимание, как держат палочки в такой позиции, — объяснял Локхарт притихшим ученикам. — На счет «три» произносятся заклинания. Смертоубийства, разумеется, не будет.

— Раз, два, три…

Палочки взметнулись, и Снейп воскликнул: — Экспеллиармус!

Блеснула ослепительно яркая молния, Локхарта отбросило к стене, он съехал по ней и распластался на подмостках.

Малфой и другие слизеринцы захихикали. Гермиона встала на цыпочки и в испуге прижала ладонь ко рту. И только внимательно наблюдавший за дуэлянтами Гарольд заметил, что Локхарт коснулся стены мягко, и сползание изобразил. Да еще на лице Снейпа промелькнуло озадаченное выражение.

— Он жив? — прошептала Гермиона.

— Более чем. — Ответил Гарри.

Локхарт, с развившимися кудрями кое-как поднялся на ноги.

— Отличный посыл! — сказал он. — Профессор Снейп применил заклинание Разоружения, и, как видите, я лишился моего оружия. Благодарю вас, мисс Браун! Без палочки я как без рук. Браво, профессор Снейп, браво! Вы уж простите меня, проще простого было бы разгадать ваш замысел и отразить удар. Но ученикам очень полезно увидеть… — Снейп побледнел от едва сдерживаемого гнева, и Локхарт поспешил добавить: — На этом показательная часть окончена. Перейдем непосредственно к учебной тренировке. Я сейчас разобью вас на пары. Профессор Снейп, будьте любезны, помогите мне.

Против Джастина Финч-Флетчли Локхарт поставил Невилла Лонгботтома, а Снейп подошел к Гарри и Гермионе.

— Мистер Малфой, подойдите сюда. Попробуйте поспарринговать с мистером Поттером, вам обоим это должно быть на пользу. А вы, мисс Д’Эжен, встаньте против мисс Булстроуд.

Малфой, хитро улыбнувшись, встал, куда сказано. Крупная, с уже заметной грудью и широкими бедрами девочка, чем-то неуловимо похожая на Линду Хэмилтон, заняла место против Гермионы. Гермиона улыбнулась ей, но та презрительно вздернула нос.

— Обменяйтесь приветствиями! — скомандовал с подмостков Локхарт.

Гарри и Малфой, не сводя друг с друга глаз, кивнули.

— Палочки на изготовку! На счет «три» попытайтесь разоружить противника. Только разоружить, никакого насилия. Раз… два… три!

Весь шум отдалился, словно между Гарри и окружающим миром возникла заглушающая стена. И Драко, и Гарри, неподвижно стояли друг напротив друга, на расстоянии дюжины ярдов, напряженно глядя на противника, отслеживая малейшие изменения в положении тела и даже движения глаз.

Гарри понимал, что, даже отзанимавшись все лето в Блэк-хаусе, вряд ли составит конкуренцию чистокровному наследнику древнего рода, имевшему самых лучших учителей всего, чего только возможно, на протяжении гораздо более долгого времени, чем он, даже с учетом хроноворота. Плюсом, безусловно, была его анимагия. Сила, скорость реакции и просто скорость, давали надежду на некий паритет. И именно паритет, ничья и была нужна им обоим, ибо проигрыш кого-то из них, моментально затруднял тот уровень межфакультетского взаимодействия, который, в их лице, существовал с первого курса.

Гарри едва заметно, вопросительно приподнял левую бровь. Веки Драко слегка дрогнули, обозначив согласие. Ну что ж.

Гарри занес палочку, но Малфой опередил его, послав голубоватый луч заклинания. Гарри словно кочергой по голове огрели. Он пошатнулся, но устоял на ногах и, направив палочку на Малфоя, крикнул:

— Риктусемпра!

Серебряная молния поразила Малфоя в живот, он громко икнул и скрючился.

— Я же сказал, никакого насилия! — рявкнул Локхарт, увидев поверх голов, как Малфой осел на пол.

Гарри наслал на Малфоя щекотку, и того стало корчить от неукротимого смеха. Не стоит продолжать, мелькнуло в голове у Гарри, и он опустил палочку. Малфой, переведя дух, этим воспользовался и направил палочку на ноги Гарри.

— Таранталлегра! — И Гарри пустился в бесконечный пляс.

И тут вмешался Снейп.

— Фините инкантатем!

И ноги Гарри прекратили выписывать кренделя, а багровый Малфой перестал умирать от смеха.

Противники оглядели сцену сражения, окутанную зеленоватой дымкой. Невилл и Джастин лежали на полу, почти бездыханные. Бледный как мертвец Симус парил в воздухе. Гермиона с Милисентой все еще сражались, правда в основном нападала Булстроуд, пытаясь попасть в верткую, постоянно перемещавшуюся Грейнджер, с недавних пор, Д’Эжен.

Кивнув Драко и получив в ответ такой же кивок, Гарри направился в сторону Гермионы и ее противницы.

— Ох, ох, ох! — Перемещался от одного дуэлянта к другому Локхарт. — Вставайте, МакМиллан! Осторожнее, мисс Фосетт! Крепче прижмите, Бут, и кровь остановится… — Он резко повернулся в сторону продолжавших обмениваться заклинаниями девочек. — Прекратить немедленно!

Услышав голос преподавателя, Гермиона остановилась и опустила палочку. Ни она, ни кто либо еще, кроме Гарри, не заметили, что Миллисента Булстроуд уже начала сложное движение своей палочкой, не в силах его остановить. Ее губы зашевелились.

— Серпенсортиа!

Раздался звук, похожий на выстрел. На глазах ошеломленных студентов из палочки Булстроуд вылетела длинная черная змея и шлепнулась на пол. Зрители, стоявшие вокруг, отпрянули в ужасе. Кто-то истошно закричал. Гермиона замерла, с ужасом глядя на пресмыкающееся.

Змея зашипела, скользнула вперед, приподнялась на хвосте и разинула пасть, готовясь к броску.

Гарри рванулся с места, мгновенно очутившись между Гермионой и змеей. Он стоял молча, слегка наклонив голову и исподлобья глядя ей прямо в глаза. Верхняя губа поднялась, обнажая острые, белоснежные зубы Гарри в какой-то безумной ухмылке. Несколько мгновений длился поединок взглядов. И, о чудо! Толстая черная змея опустилась, свилась в кольцо, точно пустой садовый шланг, и уставилась неподвижным взглядом на Гарри.

Снейп подошел к змее, взмахнул волшебной палочкой, и та растворилась в маленьком черном облаке. Профессор сощурился, явно размышляя о чем-то. Вокруг царила тишина.

— Благодарю вас, сир! — Звенящую тишину прорезал звонкий голос Гермионы.

Как будто это послужила толчком. Поднявшийся шум казался значительно громче, чем был во время поединков. Студенты смотрели на Гермиону, кто с удивлением, кто с одобрением, а кто и безразлично. И только в карих глазах Миллисенты Булстроуд горела чистая, незамутненная ненависть.

* * *

— Мда…

Во внутреннем дворе лондонской резиденции Блэков, Сириус, почесывая густую шевелюру, смотрел на сидящее перед ним существо. Мощное тело с волчьей головой, огромными лапами, с острейшими, больше подходящими кошачьим, но не такими кривыми, когтями и толстым, похожим на змеиный, хвостом, оканчивающимся острым жалом, с которого периодически падали черные капли, от которых оставались словно выжженые проплешины на газоне. Все тело было покрыто крупными, блестящими, и даже на вид, непробиваемыми черными чешуйками. Лишь по верху спины, от загривка до основания хвоста, шла грива из толстых и жестких, напоминавших иглы, волос.

— Как же тебя так угораздило?

Зимние каникулы для Гарри начались с подробного рассказа о происшествиях в Хогвартсе. И Сириус и Вальбурга с пониманием отнеслись к подозрительности Гарри. На рассказ о разговоре со Снейпом, Сириус только хмыкнул, а Вальбурга заявила, что иметь в союзниках мастера в трех направлениях — это большая удача. На вопрос Гарольда о том, в какой еще области, кроме зелий и алхимии, Снейп является мастером, Вальбурга просветила, что согласно сведениям гильдии, три года назад звание мастера боевой магии получил лорд Принц.

— А поскольку Эйлин была единственной дочерью Септимуса, — продолжала Вальбурга, — то можно сделать вывод, что Северус принял род и что именно он получил мастерство в боевой магии. Это очень ценный союзник.

Говорили долго и разошлись за полночь.

А на следующий день, Сириус предложил пробежаться по лесу. И вот тут-то и обнаружилась измененная анимагическая форма Гарри.

Чешуйчатый волкозмей почти мгновенно изменился. На траве, опустив голову, сидел Гарольд.

— Ну, колись, крестничек, — Сириус внимательно смотрел на понурившегося Гарри, — что ты такого сотворил, что теперь выглядишь как помесь козла с носорогом?

— Как помесь волка с василиском. — Гарри все так же не смотрел на крестного.

— И откуда взялся василиск? — Ласково промурлыкал Сириус.

— Из Тайной комнаты.

Сириус поперхнулся и уставился на Гарри. Брови его ползли вверх, пока не скрылись под челкой, а глаза стали практически круглыми.

— Рассказывай!

* * *

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, сын.

— Мне нужен совет.

— Спрашивай.

— Гарри сказал, что младшая Лавгуд назвала магию Блэков больной. И что я должен что-то сделать, чтобы ее вылечить.

— И какой совет ты у меня просишь?

— Что мне делать?

— А ты готов что-то делать? Пока все твои поступки говорили о том, что ты ничего для рода делать не желаешь.

— Я чувствую. Чувствую ее боль и чувствую, что времени осталось немного, если вообще еще есть время.

— Время есть. Пока еще есть.

— Но почему Гарри не может ничего сделать?!

— Гарольд принял род Поттеров и разбудил источник. И источник его принял, это видно. После ритуала на Йоль, магия источника выжжет в нем всё лишнее, даже кровь Блэков. Ты снова станешь главой рода по магии.

— И что я должен сделать?

— Ты должен захотеть. Искренне и полностью. Отдать себя, свою кровь и магию роду. И если на то будет воля магии, ты исцелишь род Блэков.

— А если нет?

— Тогда наш род умрет вместе с тобой.

— Мне надо подумать.

— Думай, сын. Пара дней у тебя есть.

— А потом?

— Кто знает?..

* * *

Йольская ночь была самой длинной в году, и тьма в ритуальном зале казалась осязаемой, живой. Гарри стоял босиком на холодных каменных плитах перед древним алтарем Поттеров. Внутри зала царила звенящая тишина и холод.

Перед ним парил Хранитель Источника. Здесь он не имел постоянной формы: это был сгусток чистой, первозданной магии рода, переливающийся золотом и алым. Гарри чувствовал, как тяжелы его оковы, которыми Кинан сам себя приковал к источнику и берег его на протяжении веков. Внутри Гарольда текла не только кровь отца, но и кровь Блэков — горячая, яростная, склонная к безумию.

— Ты служил верно, — прошептал Гарри, и слова его паром вырвались в морозный воздух. — Но пришло время тебе обрести покой, а роду — вернуться.

Он вытянул руку и рассек запястье старинным кинжалом. Алые капли упали на алтарь, и камень жадно впитал их.

Как только прозвучали слова и впиталась кровь, Хранитель закричал. Это был не звук, а вибрация, прошедшая сквозь саму ткань мироздания. Сгусток энергии метнулся к Гарри и вошел в него, словно раскаленный металл в ледяную воду.

Гарри заорал. Это была агония, которой он не знал ранее. Источник Поттеров принял жертву и начал возрождение.

Магия обрушилась на его кровеносную систему. Гарри чувствовал, как в его венах буквально закипает кровь. Наследие Блэков — та самая искра безумной тьмы, высокомерной силы и родовой гордости, доставшаяся ему от крестного через признание его главой рода, — корчилась и сопротивлялась.

Это было видно даже снаружи. Кожа Гарри натянулась, вены вздулись, но цвет их был странным. По ним тек не просто красный поток, а чернильно-черные нити, которые выжигались золотым сиянием.

— Exure Sanguinem!* — Голос Гарри был сорван, но слова сами срывались с губ, вложенные в него магией предков.

Из его пор выступил черный, маслянистый туман. Это уходила тьма Блэков. Она шипела, словно яд, вылитый на раскаленные угли, испаряясь и уничтожаясь навсегда. Гарри рухнул на колени, чувствуя, как из него вырывают нечто неотъемлемое, но чужеродное. Вместе с кровью Блэков уходила их проклятая судьба, их склонность к одиночеству и безумию.

Когда последняя капля "черной" крови сгорела, наступила секунда абсолютной пустоты.

Источник погас, а затем...

Волна чистейшей, золотой магии Поттеров хлынула из тела Гарри, заполняя опустевшие сосуды и само пространство вокруг. Это была сила созидания, упрямства, защиты. Боль ушла мгновенно, сменившись эйфорией абсолютной мощи. Гарри поднял голову, и его глаза горели расплавленным янтарем, а не привычной зеленью.

Ударная волна магии разошлась от алтаря во все стороны, ломая лед и заставляя свечи вспыхивать с утроенной силой. Замок содрогнулся до самого фундамента.

Дамблдор резко обернулся, глядя на север. Приборы в его кабинете зашкалило. Он почувствовал, как камни Хогвартса отзываются чему-то древнему, знакомому по временам его ученичества.

Лорд Малфой вздрогнул, пролив вино на камзол и вскинув голову весело засмеялся. Он знал эту сигнатуру. Он думал, что она исчезла навсегда в 1980 году, но последнее время в нем проснулась надежда. И вот сейчас она сбылась.

Многие волшебники в Британии и Европе внезапно проснулись с чувством необъяснимой тревоги или, наоборот, надежды. Палочки стихийно выпускали снопы золотых искр. Дети, обладающие даром прорицания, в один голос начали шептать: "Он вернулся. Он сбросил оковы. Волк надел корону..."

Когда пыль осела, в круге стоял уже не просто Гарольд Поттер. Это был Лорд Поттер во всей своей первозданной силе. От его фигуры веяло жаром, а магия звенела в воздухе, словно натянутая струна. Он поднял руку, сжатую в кулак, и с удовлетворением увидел, что шрамы затянулись, оставив лишь золотистые руны на запястье — знак чистоты крови.

«Кровь Блэков сгорела, — подумал он, чувствуя невероятную легкость, — теперь я — только Поттер. И магия рода снова со мной».

* Exure Sanguinem (лат.) — дословно «сжигать кровь».

* * *

Сириус стоял в центре каменного круга, и древние руны вспыхивали под его босыми ногами, стоило лишь тени упасть на выбеленный инеем алтарь. Нож из обсидиана легко рассек ладонь, и первая капля крови упала в чашу с ледяной водой — родовой зов разнесся по окрестностям, заставив ветер завыть в ветвях древних дубов.

Он не просил. Он отдавал. Кровь Блэков, магия Блэков, воля последнего наследника — всё это хлынуло в невидимый родовой очаг, как вода в пересохшее русло. И тогда тьма, что веками копилась в его венах — безумие Беллатрисы, жестокость Ориона, ледяное презрение Вальбурги, — ожила. Она не уходила тихо. Она выжигала его изнутри, скручивая мышцы и заставляя кричать, срывая голос до хрипа. Магия рода пожирала проклятия, как пламя пожирает старые письма, и вместе с ними уходило всё наносное: чужой страх, чужие амбиции, чужая ненависть.

Боль достигла пика, а затем схлынула разом, оставив его стоять в круге, опустошённым, но впервые за долгие годы — чистым.

Когда ритуал завершился, Сириус почувствовал, как его зверь просыпается под кожей, не вынужденно, а с радостной, щенячьей готовностью. Он позволил трансформации захватить себя.

Но теперь всё было иначе. Кости перестраивались без привычного хруста, мышцы стягивались плавно, а шерсть… Она прорастала не вороной тьмой, а чистым, переливающимся в лунном свете серебром. Он встряхнулся, став на четыре лапы, и не узнал собственной тени. Из груди вырвался не рык, а низкий, вибрирующий звук силы.

Пёс был огромен, но теперь в его облике не осталось ни капли той дикой, затравленной худобы. Шерсть отливала звездным серебром, словно сплетенная из лунных нитей, а глаза, обращённые к небу, сияли ясной серостью грозовых туч. Это был не зверь-беглец, но зверь-хранитель. Анимаг рода Блэков, каким он должен был быть всегда.

В спальне хозяйки Малфой-мэнора, сидящая перед зеркалом Нарцисса Малфой пропускала между дрожащих пальцев возникшую в ее белокурых волосах черную прядь и счастливо улыбалась.

В казарме учебки аврората, молодая девушка с розовыми волосами, внезапно проснулась. Какое-то непреодолимое желание, заставило ее тихонько встать и скользящей, невесомой походкой, направится в тренажерный зал.

Бывший заместитель начальника аврората, а ныне главный инструктор академии авроров, как всегда страдающий от бессонницы, с удивлением и радостью наблюдал, как одна из его курсантов, вечно неуклюжая и порывистая, танцует в тренажерке. В процессе выполнения боевых комплексов, она постоянно метаморфировала свое тело, добавляя движениям невозможную для обычного человека скорость и точность. На обезображенном шрамами лице старого аврора расцвела непривычная для него улыбка.

В гулких, холодных коридорах, самой страшной тюрьмы, где кроме криков, воя и безумного хохота, не слышно было никаких звуков, раздавался счастливый женский смех.

* * *

Интерлюдия

23 декабря 1992 года, Лондон, Министерство магии.

— Здравствуйте, Корнелиус.

— Добрый день, Амелия. Как вы вчера спали?

— Вы вызвали меня затем, чтобы поинтересоваться моим сном?

— Не только, Амелия, не только… Хотел рассказать вам о своем вчерашнем посещении Азкбана.

— Вы так соскучились по дементорам, что решили провести внеплановую проверку?

— Отнюдь. Я был вызван начальником тюрьмы для рассмотрения ходатайства заключенного.

— И какого рода ходатайство вас так поразило, что вы решили поделиться со мной этой информацией?

— Не само ходатайство, а скорее личность заявителя.

— И кто же это?

— Беллатриса Лестрейндж.

— О! И чего она хочет?

— Адвоката.

— И вы ей это позволите?

— Более того. Я подписал распоряжение о временном переводе ее на более низкий уровень тюрьмы.

— Но!.. Но, почему?!

— Как вы все-таки вчера спали, Амелия?

— При чем здесь это?! Плохо! Проснулась ночью, знобило, долго не могла согреться и уснуть снова.

— При том, что вчера, до посещения Азкабана, я был в отделе регистрации и учета.

— И что?

— У нас два новых лорда.

— И как это связано с адвокатом для Беллатрисы Лестрейндж и смягчением ее режима?

— Сириус Блэк принял род и стал лордом по магии.

— И вы полагаете, он станет заниматься проблемами своей сумасшедшей кузины?

— Ему нужно возрождать род.

— У него есть Гарри Поттер.

— Лорд Гарольд Джеймс Поттер больше никак не связан с родом Блэк.

— Ого! То есть он?..

— Да. Именно поэтому вы вчера плохо спали, Амелия.

— И вы думаете, что новоиспеченный лорд Блэк?..

— Сегодня утром ко мне обратился Бернард Олсен.

— И он хотел?..

— Он предоставил надлежащим образом оформленные документы на представление интересов всех троих Лестрейнджей и затребовал для ознакомления их дела. И есть у меня подозрение, что в скором времени Визенгамот будет пересматривать еще три дела.

— Почему?

— Потому что вчера вечером с этими делами знакомился я сам. И я не нашел там ни одного основания для пожизненного заключения.

— А как же пытки Лонгботтомов?

— А кто сказал, что их пытали?

— А… Э…

— Понимаю ваше недоумение, Амелия. В отделе регистрации я обнаружил данные об официальной дуэли от второго ноября 1981 года, между супругами Лестрейндж и супругами Лонгботтом. Основанием дуэли указано немотивированное причинение физического вреда члену семьи Лестрейндж. Лонгботтомы, кстати, дуэль проиграли. А вывод о том, что их состояние вызвано длительным воздействием Crucio, имеется лишь в заключении штатного колдомедика аврората.

— Что вы хотите всем этим сказать, Корнелиус?

— Вам известен термин «политические репрессии»?

— Это что-то магловское?

— Ну да, что-то вроде. В общем, так, Амелия! Я не требую понимания, но требую разумности и беспристрастности. Моим личным распоряжением, сегодня вечером чета Лонгботтомов будет перемещена в клинику в Норвегии. Там их обследуют и вынесут заключение как о причинах их состояния, так и о возможном лечении.

Далее. Я планирую инициировать повторное расследование по всем делам, связанным с так называемыми «пожирателями», за 81-82 годы.

Третье. Начальника отдела международного сотрудничества Бартемиуса Крауча отстранить от исполнения должностных обязанностей и поместить под домашний арест.

И еще. Прошу вас в ближайшее время найти магов на полный рунный круг.

— Зачем?

— Затем, дорогая Амелия, что Priori Incantatem очень магически затратное заклинание.

* * *

Кабинет тонул в полумраке. Лишь серебристые искры, срывающиеся с кончика палочки, лежащей на столе, отражались в стёклах очков-полумесяцев. Альбус Дамблдор сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на раскрытую книгу, где находились сведения обо всех магических родах как Британии, так и почти всей континентальной Европы. Это был артефакт, связанный с таким же, но стационарным, находящимся в министерстве.

— Ты уже должен был догадаться, мой мальчик, — прошептал директор, и его голос прозвучал глухо, словно шелест пергамента. — И ты принял свой род. Но ты медлишь. А медлить нельзя.

Ему нужно было попасть в Тайную комнату. Ему нужно было ознакомиться с исследованиями Великого Салазара. Пятьдесят лет назад он не смог воспользоваться Томом, теперь он воспользуется Гарри.

Гарри обладал редчайшим даром — парселтангом. Он был змееустом. Только он мог найти проход и, теоретически, открыть его. В том, что это так, Дамблдор убедился, но как заставить Гарри действовать так, как было нужно директору? Гарри был осторожным, хитрым и умным, вовсе не таким, каким бы должен был вырасти в тех условиях, в которые его поместил Дамблдор. Но он был таким.

Проблема заключалась в Тайной комнате. Наследие Слизерина было необходимо, чтобы понять, какой его частью воспользовался не до конца покойный Том. Дамблдор знал, что это наследие должен охранять василиск — классическое оружие наследника, описанное в запретных фолиантах, которые он изучил ещё в юности. Но он не знал, где именно находится вход.

Дамблдор поджал губы. Нужен был катализатор. Толчок. Ситуация, в которой Гарри не сможет сидеть сложа руки.

Ты справишься, Гарри. После принятия рода ты должен справиться.

Мысль о василиске вызывала у Дамблдора холодную ярость. Том Риддл оставил в школе идеальную машину убийства. Если Гарри пойдёт туда один, без подготовки, без знания, чем дышит чудовище, он погибнет. Но если не пойдёт, директор так и не поймет, как окончательно упокоить Тома и доделать то, что не получилось одиннадцать лет назад.

Дамблдор перевёл взгляд на клетку, стоящую в углу кабинета. Она была накрыта плотной тканью, но даже оттуда доносился низкий, клокочущий звук, смесь кудахтанья и шипения. Кокатрикс. Родственник василиска, но слабее. Его взгляд не убивает, лишь на время обращая в камень (точнее, в хрупкую известковую корку), а не умерщвляя на месте. Дамблдор добыл его с огромным трудом, тайно, через связи с контрабандистами магических тварей.

— Ты послужишь благой цели, — произнёс он, не глядя на клетку. — Твоя природа пугает, но твоя слабость спасёт жизни.

План был чудовищно рискованным. Выпустить кокатрикса в школу. Создать иллюзию, что это и есть то самое чудовище из Тайной комнаты. Гарри, услышав его шипение (кокатрикс тоже змееподобен в поведении), испугается. А страх — лучший мотиватор. Он начнёт искать источник. Он последует за голосом. Он найдёт вход в Тайную комнату. А Дамблдор… он будет рядом. Невидимый, неслышимый, и готовый.

Дамблдор вспомнил глаза Лили. Медленно гаснущая, яркая зелень, в которой застыло недоумение и обида. Джеймс не успел ничего понять, а она поняла. И в самый последний, краткий миг, перед тем, как жизнь навсегда покинула ее, эти глаза полыхнули такой неотвратимой яростью, что Дамблдор до сих пор вздрагивал, вспоминая.

Он поднялся, подошёл к окну. Луна серебрила кромку Запретного леса. А в девичьей спальне башни Гриффиндора спала девочка, которая и не подозревала, что скоро ей суждено стать приманкой для героя.

— Иногда, чтобы победить зло, надо стать еще большим злом, — произнёс Дамблдор в пустоту. — Но главное, чтобы Гарри оставался для всех героем с чистой душой.

* * *

— Тебе не стоит какое-то время пользоваться хроноворотом.

Гарольд сидел в кресле перед портретами в галерее Поттер-мэнора. После ритуала он отлеживался больше суток. Неизвестно, каким образом Кипер обеспечил спокойствие своего хозяина, но Гарри не просыпался ни от голода, ни от жажды, ни от противоположных желаний.

После пробуждения и приведения себя в порядок, Гарри насладился завтраком и решил пообщаться с предками. При всех его знаниях, достаточно обширных не только для его возраста, но и гораздо более старшего, он прекрасно понимал, что слабо разбирается в хитросплетениях волшебного мира. Произошедшее же как с ним, так и с источником, не могло не вызвать определенных вопросов, на которые нужно было подготовиться отвечать.

Однако фраза про хроноворот, произнесенная Карлусом, была явно не тем, что он ожидал услышать.

— И почему? — Голос Гарольда был холоден ровно настолько, чтобы показать его отношение к высказанному не в форме просьбы, а в форме приказа.

— Потому что сейчас через тебя течет бурная река магии рода, глупый ты мальчишка! И пока она не успокоится, со временем играть не стоит. Я вообще считаю, что Мундунгус не должен был давать ребенку такой опасный!.. — Карлус осекся.

— Ну-ну, продолжай. — Тихо, с некоторым шипением, произнес Гарольд. — Поведай мне, дорогой дедушка, откуда тебе известно о Флэтчере.

Все присутствующие на портретах в галерее, молча уставились на Карлуса Поттера. На многих лицах отражалось непонимание и даже осуждение. Лишь Флимонт смотрел на брата с грустью, но и с затаенной гордостью.

Карлус вздохнул. Звук получился сухим, словно шелест пергамента в заброшенной библиотеке. Он посмотрел на внучатого племянника с выражением глубокой, почти болезненной нежности, смешанной с виной, которую носил в себе уже много лет.

— Ты хочешь знать, Гарри, почему я, гордый чистокровный волшебник, член Древнейшего и Благороднейшего Дома, опозорил свой род узами договора с таким человеком, как Мундунгус Флэтчер? — голос портрета был низким и звучным, несмотря на магическую имитацию жизни. — Ты имеешь право на правду. И ты имеешь право ненавидеть меня за эту правду.

Гарри стоял молча, сжимая кулаки. Он знал Флэтчера как человека, пришедшего ему на помощь и оказывавшего ее на протяжении многих лет. Да, для него не являлась секретом связь Флэтча с криминальной стороной общества, но лично он не обращал на это внимания. Услышать, что его уважаемый предок не только заключил с ним сделку, но еще и стыдился ее, было неожиданно и неприятно.

— С Флэтчером я познакомился в середине пятидесятых. Тогда его звали по-другому, но это сейчас не важно. Он сильно помог мне, можно даже сказать — спас. При этом никаких долгов он не признал, хотя я и пытался. Мы пересекались еще несколько раз, оказывая друг другу услуги, пока я не столкнулся с ним случайно в Лютном, в начале шестидесятых. Это был уже не тот человек, которого я знал. Я оказал ему определенную помощь и забыл о нем.

— Прошли годы, — продолжал Карлус, его голос стал жестче, в нем зазвучали командирские нотки, — началась Первая война. Волдеморт набирал силу. Я уже был стар для полевых операций, мой сын погиб, брат и его жена скоропостижно скончались, а Джеймс и твоя мама сражались в первых рядах Ордена Феникса. Я искал способы защитить семью, которые не требовали бы выходить с палочкой против сотни Пожирателей.

Карлус подался вперед, и его нарисованные глаза сверкнули.

— Дамблдор собирал героев. Смелых, громких, готовых умереть за правое дело. Но кто собирал информацию о том, что шепчут в подворотнях? Кто знал, где завтра устроят облаву на маглорожденных? Кто мог пройти туда, куда не сунется ни один приличный член Ордена, потому что его лицо знает каждая крыса в Лютном? — Риторически спросил он. — Такие, как Флэтчер. Мундунгус был невероятно осторожным и наблюдательным. Его никто не воспринимал всерьез. Никто не считал его угрозой. Он был идеальным агентом.

Я заключил с ним магический контракт на «Охрану». Но охрана не означала стоять с мечом у твоей колыбели. Флетчер был обязан сообщать мне (а после моей смерти — моему наследнику или тому, кого я укажу в завещании) о любых слухах, угрозах или передвижениях подозрительных лиц, которые могли бы навредить Джеймсу, Лили, а затем и тебе.

Я знал, что рано или поздно Волдеморт придет за вами. И я знал, что, если вся защита будет построена на силе, Фиделиус, боевые маги, авроры, Волдеморт найдет способ сломить силу. Он всегда находил. Поэтому я хотел создать «слабое звено» в цепи, но такое, которое работало бы на нас.

Он посмотрел Гарри прямо в глаза.

— Флэтчер знал каждого скупщика, каждого вора, каждого доносчика в Англии. Если бы Пожиратели искали способ добраться до Поттеров через криминальные круги, они бы вышли на Флэтчера. И Флэтчер был моим должником, связанным магией, он бы скорее откусил себе язык, чем сдал бы вас, но при этом он мог бы продать Пожирателям дезинформацию. Он прирожденный лжец. Он должен был стать той самой трещиной в их планах, о которую они споткнулись бы.

Когда меня не стало, контракт, заключенный на крови, не исчез. — Карлус говорил это с трудом, словно признание давило на него даже сквозь полотно картины. — Я оставил в Гринготтсе инструкции. Часть золота из моего личного сейфа регулярно переводилась Флэтчеру, не за «охрану» в прямом смысле, а за то, чтобы он оставался в живых, не спился и находился в радиусе досягаемости.

Карлус виновато развел руками.

— Я не мог оставить заботу о тебе Дамблдору всецело. Я не доверял его политическим играм. Но я и не мог поручить тебя заботе Флэтчера напрямую, это было бы безумием. Поэтому я сделал его наблюдателем. Он должен был следить за тем, чтобы ты вообще выжил у этих маглов, и докладывать обстановку моему поверенному в Гринготтсе. Если бы ты умер в доме Дурслей от голода или побоев, контракт обязал бы Флэтчера немедленно сообщить в Гоблинский банк, что активировало бы альтернативное завещание и подняло бы на ноги тех, кто обязан мне жизнью.

Прости меня, Гарри. — Тихо произнес портрет. — Я знал, кто такой Флэтчер: трус, пьяница, ничтожество... Но именно такие, как Флэтчер, создают ту самую грязную смазку, на которой вращаются шестеренки выживания. Я заключил с ним сделку, потому что любил своего племянника, любил его жену и тебя, еще не рожденного. Я хотел, чтобы рядом с блестящими героями, которые сражались за вас, был кто-то, кто умеет выживать в грязи и ползать в канавах.

Портрет замолчал, давая Гарри переварить услышанное.

— Проклинай меня, если хочешь. — Закончил Карлус. — Но я сделал бы это снова. Потому что, когда речь идет о жизни семьи, брезгливость — непозволительная роскошь. Я пошел на сделку с дьяволом, но этот дьявол был настолько мелок и труслив, что оказался надежнее иных святых.

И в этот момент Гарольд захохотал.

* * *

— Почему ты не рассказал мне о контракте с Карлусом Поттером?

Несмотря на резкий тон Гарольда, сидящий в глубоком кресле Флэтчер, спокойно поднес к губам снифтер и сделал глоток.

— А зачем? — Его тон был спокойный, а глаза полуприкрыты.

— Я считал тебя другом, а ты оказался лишь наемником, получавшим деньги за то, чтобы присматривать за мной.

— Ну, что касается денег, то они все нетронутыми лежат в сейфе. Могу вернуть.

— Почему?

— После смерти твоих родителей, я не считал себя вправе брать вознаграждение. Хоть в этом и нет моей вины.

— Почему Карлус считает тебя трусом и пьяницей?

— А еще вором. — Флэтчер усмехнулся. — Потому что меня таким считают все добропорядочные обыватели магической Британии… ну, те, кто вообще обо мне знает. И потому что мне это выгодно. Легилименс!

Гарольд вздрогнул скорее от неожиданного выкрика, чем от попытки проникновения в разум, которую отбил на автомате.

— Ты обалдел?!

Флэтчер, не обращая внимания на его возмущение, кивнул сам себе и внимательно посмотрел на Гарольда. Высокий и крепкий даже для четырнадцатилетнего подросток, скорее юноша, излучал уверенность и силу. Ту самую магическую силу, которой не было в его отце и деде, но которую он помнил у Карлуса. Его окклюментные щиты были отменными, не позволяя вторгнутся в его мозг. Флэтчер сомневался, что даже Дамблдор или Волдеморт могли бы их пробить. Сделав еще глоток коньяка, он вздохнул и начал рассказ.

Примерно через сорок минут.

— Я тогда воспользовался собственной схемой отхода, подготовленной заранее. Меня никто особо и не искал, а сейчас и подавно не будут. Я создал себе определенную репутацию и жил, не оглядываясь на прошлое. А в семьдесят восьмом на меня вышел Карлус и попросил об услуге. И я не смог ему отказать.

— Почему ты мне не рассказал раньше?

— Волчонок! Тебе было восемь! Что бы я тебе рассказал? А потом всё как-то не до того было… — Флэтчер улыбнулся. — Да и что изменилось от того, что ты узнал?

— Доверие…

— Ты не доверяешь мне уже пару лет. Ну, во всяком случае, не полностью. И это правильно! Полностью доверять нельзя никому!

— А как тогда жить?

— Долго и, по возможности, счастливо! — Отрезал Флэтчер.

— Я хочу дать хроноворот Гермионе.

— Зачем?

— Ей нужно многому научиться.

— Чтобы помочь «мальчику-который-выжил»?

— Чтобы помочь своему покровителю, другу и, возможно в будущем, партнеру.

— Взросло… Сам придумал?

— Сириус пошутил, а я задумался. — Гарольд потупился. — У Поттеров нет запретов на браки с маглорожденными и полукровками.

— Нет, вроде бы нет. Это твой хроноворот Гарри. Его мне передал Карлус, так что тебе решать, как его использовать.

— Я понял. — Гарольд задумчиво нахмурился. — А что еще передал тебе Карлус?

* * *

Зима в этот год выдалась на редкость щедрой на снег, он ложился на землю мягкими, тяжёлыми пластами, превращая вековые аллеи Малфой-мэнора в подобие белоснежных тоннелей, подсвеченных холодным серебром луны. Поместье, обычно мрачное и неприступное, в этот вечер казалось почти сказочным: тысячи зачарованных огней дрожали в хрустальных подвесках, отражались в зеркальном льду пруда, выхватывали из темноты острые шпили башен и причудливые изгибы живой изгороди, что спала под снежным одеялом. Гостей встречал не привычный холодный этикет, а удивительное, почти неуловимое тепло, будто сам дом, устав от вечной настороженности, решил на одну ночь притвориться гостеприимным.

Рождественский бал у Малфоев всегда был событием особенным. О нём говорили задолго до первого снега, о нём перешёптывались в гостиных, его ждали с той смесью трепета и тайного соперничества, какая бывает лишь перед событиями, определяющими положение в обществе. И в этот раз ожидания оправдывались с лихвой: высший свет магической Британии стекался в Мэнор, как реки стекаются к морю, неспешно, величаво, в сиянии драгоценностей и дорогих мантий.

Гарольд стоял у высокого стрельчатого окна, за которым кружил редкий, словно ленивый, снег, и смотрел на залу, разворачивающуюся перед ним во всём своём торжественном великолепии. Он уже давно привык к вниманию, к перешёптываниям, к тому, как разговоры стихают при его появлении, а потом возобновляются с удвоенной силой, как волна, разбившаяся о камень. Но в этот вечер внимание было направлено не только на него.

Гермиона Д’Эжен стояла в нескольких шагах от него. Она была удивительно хороша: платье глубокого изумрудного оттенка, почти чёрного в тенях и вспыхивающего зелёным огнём при каждом движении, облегало её тонкую, пока еще девичью фигуру с той благородной строгостью, которая подчёркивает не только красоту, но и внутреннее достоинство. Волосы, усмирённые каким-то сложным заклинанием, мягкими волнами спадали на плечи, открывая тонкую шею и линию подбородка. Она держалась с той естественной грацией, которая даётся не родословной, а умом и характером, и оттого казалась едва ли не самой аристократичной девушкой в этой зале.

Гарри знал, что многие здесь смотрят на неё с едва скрываемым недоумением, а то и с презрением. Полукровка. Не из их круга. Чужая. Но он знал и другое, то, о чём они не говорили вслух, но что читалось в их взглядах: Гермиона Д’Эжен была под покровительством Гарольда Поттера. И это покровительство, окутывавшее её, как невидимый плащ, значило больше, чем любые гербы и генеалогические древа. Он стоял рядом с ней не как охранник, а как равный, как друг, как тот, кто не сомневается в её праве быть здесь. И это было дороже любых драгоценностей.

Он уже собирался подойти к ней, когда заметил фигуру, отделившуюся от группы гостей и двинувшуюся в их сторону. Миллисента Буллстроуд. Она шла через залу с той тяжёлой, немного неуклюжей поступью, которую не могло скрыть даже дорогое платье бордового бархата. В её лице, как всегда, было что-то замкнутое, почти враждебное, но в этот вечер Гарри уловил в нём и нечто иное, не то усталость, не то решимость, словно она долго собиралась с духом, прежде чем подойти.

— Поттер. — Произнесла она, остановившись в двух шагах от него. Голос её был низким, глуховатым, лишённым той светской манерности, что царила вокруг. — Могу я поговорить с тобой? Наедине?

Гарри слегка прищурился. В школе их отношения с Буллстроуд нельзя было назвать дружескими, они существовали в параллельных мирах, изредка сталкиваясь в коридорах, в Большом зале, на занятиях. Она всегда была где-то на периферии, в тени, но никогда не выказывала открытой злобы, кроме того события в дуэльном клубе. Что-то в ней было иное, затаённое, как глубокая вода подо льдом.

— Разумеется. — Ответил он, и они отошли к нише, полускрытой тяжёлой портьерой, туда, где музыка большого оркестра звучала приглушённо, а свет свечей дрожал, отбрасывая на лица тёплые, живые тени.

Миллисента молчала несколько мгновений, глядя не на Гарри, а куда-то в сторону танцующих. Её полные, резко очерченные губы были плотно сжаты, а пальцы теребили край перчатки.

— Я знаю, что ты думаешь. — Начала она наконец, не поворачивая головы. — Что я пришла сюда то ли по глупости, то ли по указке. Но это не так. Я хотела поговорить о Грейнджер.

Гарри напрягся, но не подал виду.

— Д’Эжен. — Сказал он ровно.

Миллисента медленно перевела на него взгляд. В её тёмных глазах, обычно невыразительных, мелькнуло что-то острое, похожее на застарелую боль.

— Ты смотришь на неё так, будто она сделана из света, — проговорила она негромко, но с неожиданной горечью, — будто всё, что она делает, правильно, всё, что говорит, истина. Ты стоишь рядом с ней, как щит, и не замечаешь, что этот щит отбрасывает тень. На таких, как я.

Гарри нахмурился.

— Я не совсем понимаю…

— Конечно, не понимаешь. — Она горько усмехнулась, и эта усмешка исказила её лицо, сделав его на мгновение по-детски беззащитным. — Вам, героям, всегда некогда смотреть по сторонам. Вы видите только большое зло и большое добро. А мы, те, кто между, мы для вас лишь фон.

Она вновь отвернулась, и Гарри увидел, как напряглись желваки на её скулах.

— Грейнджер показала всем, что она умнее, смелее. Красивее, хоть и притворяется, что ей всё равно. А я… — Она запнулась. — Я страшненькая девочка из Слизерина, над которой смеются даже свои. Из которой не получится ни красавицы, ни умницы, ни злодейки. Я смотрю на неё и вижу всё, чем не стала. Всё, чего она добилась за короткое время. Она родилась с умом, который открывает любые двери. А я родилась в семье, где даже имя было чьим-то чужим.

Гарри молчал, поражённый той откровенностью, с которой она говорила. В её словах не было ни злобы, ни зависти в привычном понимании, была какая-то изнанка судьбы, о которой редко задумываются те, кому повезло.

— Ты думаешь, я ненавижу её за то, что она полукровка? — Продолжила Миллисента, и голос её дрогнул. — Нет. Я ненавижу её за то, что она не сомневается. За то, что у неё есть ты. За то, что она идёт по жизни так, будто сама судьба расстилает перед ней ковры. А я… я всю жизнь смотрела в спину таким, как она, и слышала только: «Не твоё место, Милли. Не твой черёд».

Она вдруг повернулась к нему всем корпусом, и Гарри увидел, что в её глазах блестят слёзы, злые, невыплаканные, похожие на ртуть.

— А знаешь, что самое страшное, Поттер? — Прошептала она. — Я не могу даже ненавидеть её по-настоящему. Потому что она — лучше. Она действительно лучше. И от этого ещё больнее.

Вокруг них продолжал звенеть бал. Лёгкий смех, звон бокалов, мягкие шаги танцующих, далёкая музыка, струящаяся откуда-то из-под высоких сводов, где в полумраке плыли зачарованные снежинки. Всё это было так далеко от той тишины, что вдруг повисла между Гарри и Миллисентой, как звенящая струна.

Он смотрел на неё и впервые видел не Буллстроуд из школы, не слизеринку, не грузную, неловкую девушку, которую никто не приглашал на танец. Он видел человека, который устал быть чужим на празднике жизни.

— Миллисента, — сказал он тихо, но она уже выпрямилась, смахивая слезу быстрым, резким движением, будто та жгла ей кожу.

— Не нужно! — Оборвала она. — Не жалей меня. Я не за этим пришла.

Она вскинула подбородок, и на её лице вновь появилось то выражение замкнутой суровости, которое было ей привычно.

— Просто… когда смотришь на неё, — она кивнула в сторону залы, где Гермиона, улыбаясь, слушала что-то, сказанное высокой дамой в серебристой мантии, — помни, что у твоего покровительства есть цена. И платят её не только те, кого ты защищаешь. Но и те, кто стоит в стороне и понимает, что никогда не будет для тебя так же важен.

Она шагнула в сторону, собираясь уйти, но Гарри, повинуясь неожиданному порыву, поймал её за запястье. Она замерла.

— Ты не права. — Сказал он негромко, но твёрдо. — Я не делю людей на важных и неважных. И Гермиона не виновата в том, что тебе было больно.

Миллисента горько усмехнулась, не оборачиваясь.

— Конечно, не виновата. Поэтому её и любят. А таких, как я, терпят.

Она высвободила руку и пошла прочь, растворившись в блеске и музыке, как тень растворяется в свете. Гарри ещё несколько мгновений смотрел ей вслед, чувствуя странную тяжесть на сердце, а потом перевёл взгляд на Гермиону. Она обернулась, словно почувствовав его взгляд, и улыбнулась ему, светло, спокойно, доверчиво.

И в этот миг он вдруг подумал о том, как много тайн хранит в себе эта рождественская ночь: в золотом сиянии свечей, в синем бархате теней, в звуках вальса и тихом падении снега за стрельчатыми окнами. Каждый из собравшихся здесь нёс в себе свою собственную зиму, у кого-то она была мягкой и пушистой, как перо, у кого-то колючей, ледяной, пробирающей до костей. И лишь немногим дано было согреться.

* * *

Интерлюдия

05 января 1993 года, Лондон, Больница магических болезней и травм Святого Мунго.

Кабинет Главного целителя больницы Святого Мунго, профессора Гелберта Сплина, одновременно выглядел как библиотека, курительная комната и спальня. Явно нелинейно расширенное пространство, делилось на несколько зон. В одной из них, в глубоких креслах около жарко горящего камина, расположились трое. Сам хозяин кабинета — пепельноволосый, короткостриженый и гладковыбритый мужчина, выглядящий лет на 45-50, сиятельный, во всех смыслах, Люциус Малфой и дрожащий от нетерпения, но тщательно это скрывающий, завхоз Школы чародейства и волшебства Хогвартс, известный как Аргус Филч.

— Что я могу сказать. — Профессор Сплин с прищуром смотрел на собеседников. — Мой пациент абсолютно здоров.

— Но колдовать я не могу. — Филч нахмурился.

— Можете, Аргус, можете. — Малфой усмехнулся. — Прошу, профессор.

— Мистер Малфой прав, Аргус. Дело не в отсутствии магии как таковой. Дело в энергии. В детстве вы пережили мощный магический выброс, ваш организм тогда потратил годовой запас резерва за одну секунду. У детей-волшебников каналы гибкие, как молодые ветки. А у вас они... лопнули. Как струны. Магия перестала поступать в палочку, потому что ей просто не по чему течь. Но ткань магического тела способна к регенерации. Шрамы заживают. Кости срастаются. Я проверил ваше энергетическое поле. Каналы уже не лопнувшие, они... спазмированы. Как сведённая судорогой мышца. Им нужен не толчок, а спазмолитик. Нужно снять блок.

— Снять блок? — Филч хрипло засмеялся. — И что же я, взмахну палочкой и наколдую себе новую метлу, чтобы гонять нарушителей?

— Не принижайте себя, мистер Филич. — Произнес Малфой и Аргус вздрогнул. — Если каналы восстановились, вы — не сквиб. Вы — волшебник с глубокой детской травмой. Это, знаете ли, распространённое явление в семьях, где детям запрещают колдовать или пугают их. — Люциус выдержал паузу. — Отец рассказывал мне о таком. Обскуры — крайняя степень. У вас не Обскур, у вас... магическая контузия.

— Я могу провести процедуру. — Кинул профессор. — Это не опасно. Мы введём вас в транс, я найду тот самый узел, где мышца сжалась, и аккуратно распущу его. Но нужен триггер. Мощное положительное или очень сильное эмоциональное переживание, связанное с магией, чтобы заставить энергию снова течь по старому руслу.

— И что же это за переживание? — Аргус посмотрел на свои руки. — У меня вся жизнь сплошное раздражение из-за этих маленьких паршивцев.

— Раздражение — тоже энергия, Аргус. — Малфой еле заметно улыбнулся. — Но я бы предложил нечто более... чистое. Например, как вы смотрите на то, чтобы встретиться с сестрой?

— Что?!

— Мастер Зорка Маккензи, в девичестве Филич, со чады и домочадцы, прибыла в аэропорт Хитроу, — Малфой демонстративно взглянул на вынутый из кармашка Брегет, — ровно семь минут назад. Так что…

Раздался стук и дверь кабинета, по мановению руки профессора, открылась. На пороге стояла высокая, рыжеволосая женщина, с тонкими чертами лица и большими карими глазами. Она с удивлением обвела взглядом вскочивших на ноги мужчин, задержав на мгновение взгляд на Малфое, и повернулась к хозяину.

— Простите, Гелберт, я не вовремя? Вы указали именно это время для встречи, но если это неудобно, мы могли бы ее и перенести.

— Все в порядке, миссис Маккензи, ничего переносить не надо. Просто здесь присутствует лицо, — он указал ладонью на замершего Аргуса, — гораздо более заинтересованное во встрече с вами, чем ваш покорный слуга.

Сколько лет? Сорок? Пятьдесят? Он сбился со счета. Годы, проведенные в разных городах, странах, жизнях, вдруг перестали существовать. Плотина, которую он выстраивал все эти годы, работа, быт, привычка не вспоминать, рухнула в один миг.

— Зорка, — выдохнул он. Голос сорвался, превратившись в сиплый шепот.

Она сделала неуверенный шаг вперед. Губы её задрожали, и она прижала ладонь ко рту, словно пытаясь удержать рвущийся наружу звук. Из её глаз, помимо воли, хлынули слёзы, крупные, горячие, они побежали по щекам, оставляя блестящие дорожки на побледневшей коже. Она не вытирала их, просто смотрела на него, размытого, дрожащего в пелене.

— Ты совсем седой стал... — прошептала она, и в этом упрёке было столько нежности, что у него перехватило дыхание.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Ноги были ватными, не слушались. Мир сузился до её заплаканного лица.

Он хотел что-то сказать или пошутить, что-нибудь глупое, чтобы разрядить обстановку. Но не смог.

Он просто обнял её. Резко, сильно, прижав к себе так, что у неё, кажется, хрустнули косточки. Уткнулся лицом в её волосы, пахнущие чем-то цветочным и дождем, и почувствовал, как его собственное лицо заливает горячей волной. Он плакал беззвучно, вздрагивая всем телом, как в детстве, когда его обижали, и только сестра могла его утешить.

— Ты чего, дурак?.. — Всхлипывала она ему в плечо, вцепившись побелевшими пальцами в его пиджак. — Прекрати... не смей...

Но слова тонули в рыданиях. Она и сама уже не могла остановиться. Плечи тряслись, нос распух, а тушь, которую так старательно наносили перед встречей, теперь черными ручьями стекала по щекам.

— Прости, — хрипел он, гладя её по голове, по спине, хаотично, неловко. — Прости меня, Зорка. Прости, что так вышло. Прости...

Он сам не знал, за что просит прощения. За эти годы. За дядюшку. За то, что не искал её. За то, что позволил жизни их разлучить.

— Я думала, ты умер, — выдохнула она, и слова эти, сказанные глухо, в мокрую ткань его рубашки, прозвучали как приговор. — Я молилась... я искала...

— Я живой. — Только и смог выдавить он. — Живой, слышишь? Вот он я. Лысый, старый дурак, но живой.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть ему в лицо. Её глаза были красными, опухшими, нос покраснел, а под глазами черные разводы. Но для него в эту секунду она была красивее, чем когда-либо. Она подняла руку и робко, как в детстве, коснулась его щеки, стирая влажную дорожку.

— Больше не пропадай, — прошептала она. — Обещай мне.

— Никогда! — Ответил он, прижимаясь лбом к её лбу.

Их слезы смешались, капая на пол. Они стояли посреди комнаты, двое взрослых, измученных людей, и плакали о потерянном времени, о невысказанных словах и о том, что, несмотря ни на что, кровь — не водица, и роднее друг друга у них в этом мире нет никого.

Профессор Сплин поднял палочку и Люциус Малфой, прищурившись, увидел как над головой Аргуса Филча, да нет, Грегора Филича, конечно же, поднимается столб золотистой пыли.

* * *

Он ехал в купе Хогвартс-экспресса в одиночестве. Малфоя его отец решил доставить камином в Хогсмит, а Гермиона задержалась с родителями во Франции и приедет «Ночным рыцарем» к вечеру. Поезд был заполнен едва на треть и в купе к Гарри никто не ломился.

Каникулы выдались более чем насыщенными, и сейчас Гарольд пытался выработать линию своего поведения в школе. То, что Сириус стал лордом, наверняка стало известно всем заинтересованным лицам и, в первую очередь, директору. Такие вещи не проходят незаметно.

Также Гарри был уверен, что Дамблдор наверняка заметит изменения, как его статуса, так и его крови и магии. К каким выводам придет Великий Светлый и как себя с ним вести, заботило новоиспеченного Лорда Поттера даже сильнее, чем мысли о подопечной.

После бала в поместье Малфоев, Гарольд вдруг понял, что Гермиона вызывает в нем совершенно определенные реакции, которых он ну никак от себя не ожидал в ее отношении. Ей было всего тринадцать. И хотя он понимал, что девочки в этом плане развиваются гораздо быстрее мальчиков, все-таки ощущал некоторый дискомфорт. В частности еще и этим был вызван его пассаж о передаче хроноворота Гермионе, ну, естественно, кроме того, что ей тоже надо многому и быстро научиться.

А за два дня до окончания каникул, он принимал вассальные клятвы у Аргуса Филча, ныне именуемого Грегором Вицко Филичем, главой рода и его сестры, Зорки Горданы Филич, вдовы Маккензи. Как оказалось, за тридцать пять лет службы на полном пансионе, у завхоза накопилась вполне внушительная сумма, благодаря которой он моментально стал одним из привилегированных клиентов Гринготтса.

Хриплый динамик возвестил о скором прибытии поезда и Гарри понял, что отрубился и проспал всю дорогу до Хогвартса.

Позевывая спросонья, он погрузился в карету, в которую следом за ним проникли сестры Патил и Дафна Гринграсс. И если «Ледяная королева Слизерина» сохраняла на своем лице невозмутимость, то индийские сестрички явно демонстрировали неудовольствие от ее присутствия.

Он понял, что охота на Поттера началась.

* * *

Едва Гарри переступил порог холла, как его оглушил гул десятков взволнованных голосов. Обычно студенты неторопливо двигались, направляясь на прием пищи, но сегодня всё пришло в хаотичное движение. Пёстрая река чёрных мантий, мелькающих шарфов и растрёпанных волос стремительно текла через холл, вливаясь в распахнутые двери Большого зала.

Воздух был пропитан липким, почти осязаемым страхом. Никто не смеялся. Никто не толкался ради шутки. Студенты шли быстро, опустив головы, сбиваясь в плотные группки по факультетам, словно испуганные овцы, ищущие защиты друг у друга. Гарри слышал обрывки фраз, произносимых шёпотом, но в этой звенящей тишине шёпот казался громче крика.

— ...Финч-Флетчли...

— ...прямо на лестнице...

— ...глаза открыты...

— ...окаменел...

Сердце Гарри ухнуло вниз. Он остановился как вкопанный, и его тут же грубо толкнул в плечо какой-то пробегавший мимо старшекурсник с Хаффлпаффа. Тот даже не извинился, лишь на секунду обернулся, и Гарри увидел его бледное, перекошенное лицо.

Поток студентов обтекал Гарри, как река обтекает камень. В Большом зале, куда его влекло вместе с толпой, колыхалось море голов. Свечи, парящие под зачарованным потолком, мерцали холодным, тусклым светом, и Гарольду внезапно показалось, что в зале стало темнее, чем обычно. Даже привидения, обычно беззаботно порхающие над столами, сегодня висели под потолком с мрачными, растерянными лицами.

Войдя в зал, он почувствовал, как сотни взглядов на мгновение обратились к нему, а затем поспешно отвернулись.

Гарольд медленно двинулся к столу своего факультета, отмечая взглядом сидящую за столом Ровенкло Луну, более бледного, чем обычно Драко, за Слизеринским столом и сжавшегося, стараясь быть незаметным Рональда Уизли, с краю Гриффиндорского. Наконец он с облегчением встретился со взглядом карих глаз, на обрамленном густыми каштановыми кудрями лице, и успокоился.

Большой зал, всегда такой уютный и тёплый, теперь напоминал клетку, в которой зверь под названием Страх расползался от стен к центру, и имя этому зверю было — Наследник Слизерина.