Шах и Мат. Том 1. Песнь, что еще не окончена (гет)

Пятый день Ингигерда пребывала в дебрях леса. В сердце клокотала досада: надежда на скорое спасение рассыпалась в прах. Всякий новый день повторял предыдущий. Лес словно глумился над нею: ветви деревьев сплетались над головой в непроницаемый свод; тени играли зловещими образами; а каждый шаг отзывался хрустом сухих сучьев и шелестом листвы, будто сам бор шептал ей: "Не сыщешь исхода. Не избежишь погибели". В глазах стояли слезы бессилия.

Охваченная гневом, она с силой пнула корявый корень, подхватила ветку и кинула ее вдаль.

— Будь ты проклят, лес! — исторгла Инги. — Прокляты дикие твари! Проклята… жизнь!

Ингигерда продолжила идти наугад, пока не наткнулась на гнездо, притаившееся меж корней старого дуба. В нем покоилось яйцо — крупное, матовое, точно отлитое из светлого камня.

— Еда! — выдохнула Инги.

Девочка устремилась к гнезду. Добежав, пала на колени, сжала кулаки и ударила по твердой скорлупе. Но яйцо осталось невредимо. Она нанесла еще удар — тщетно.

— Да чтоб тебя!

Ингигерда метнула взгляд по сторонам в поисках камня. Небольшой, острый обломок валялся неподалеку. Она схватила его, замахнулась... И тут услышала.

Низкий, хриплый рык зверя. Огляделась — никого. Но вот уже до слуха донеслись явственные шаги: тяжелые, мерные, неотвратимо приближающиеся.

Раздалось шуршащее хлопанье — будто взмахнули исполинские крылья.

Тишина.

А следом — тяжелый удар о землю за спиной.

Ингигерда моментально обернулась — и узрела его.

«Почему именно гиппогриф?! — проскочило в голове. — Сии твари — сама суть неистовой ярости: в них нет ни капли разума. Тупые курицы. Ни единый волшебник не ведает, как укротить их нрав…»

Существо стояло в трех шагах. В очертаниях его головы безошибочно угадывался белоголовый орлан — белоснежные перья, обрамлявшие шею, резко контрастировали с темным конским туловищем; внушительный клюв с золотистым отливом; немигающие глаза янтарного цвета.

Девочка бросилась бежать. Ветви хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку. За спиной слышался мощный топот и злобное клокотание.

— Отстань! Не приближайся! — кричала она, задыхаясь от ужаса.

Инги споткнулась, рухнула наземь, перекатилась. Вскочила, обернулась — гиппогриф был совсем близко, его тень накрыла ее.

Зверь рывком выбросил лапу — когти вонзились в плечо девочки, прорвав ткань платья. Ингигерда вскрикнула. Кровь хлынула горячей струей, пропитала одежду. Гиппогриф схватил клювом ворот ее одеяния, приподнял, резко мотнул головой из стороны в сторону — девочку швырнуло об ствол дерева. Удар выбил воздух из груди. Она обвалилась на землю, едва дыша.

Зверь не дал опомниться. Приблизился и совершил бросок, целясь клювом в шею. Девочка еле успела перекатиться, чувствуя, как плечо пылает огнем. Перед глазами плыли темные пятна, в ушах стоял звон. Она попыталась подняться, но ноги не держали.

Гиппогриф снова занес лапу, готовясь прикончить добычу. Ингигерда инстинктивно прикрыла голову руками…

И тут зверь замер, принюхиваясь, — где-то вдали хрустнула ветка. Гиппогриф повернул голову в то направление, откуда несколько секунд назад донесся звук. Тишина. Не улавливая больше ни малейшего шороха, существо вновь обратило взгляд на девочку. Но вот — еще один хруст, на сей раз куда ближе. Зверь издал короткий клекот и развернулся.

В ответ из чащи раздалось щелканье. Существо резко рванулось в глушь.

До Ингигерды долетели звуки яростной схватки. Не иначе как на территорию сего хищника вторгся иной, столь же кровожадный зверь.

Ингигерда встала, едва удерживая равновесие. Сквозь пелену слез и боли она узрела долгожданный просвет — кромку леса, где деревья становились реже, а между ними проглядывало открытое пространство, обещая выход из сего гиблого места. Собрав последние силы, она кинулась туда, не оглядываясь.

Ингигерда выбралась на тропу, что вилась по просторам поля, озаренного бледным светом закатного солнца. Шла она, почти не видя дорогу.

Впереди показалась покосившаяся лачуга. Из сарая, срубленного неподалеку от нее, донеслось блеяние козы. Дверь сарая отворилась, и на порог, ковыляя, вышла согбенная старуха, опираясь на корявую палку.

— Помогите!.. — выдохнула Ингигерда.

Старуха не расслышала.

— Помогите! — повторила Инги громче.

Бабуся повернула к ней морщинистое лицо, прищурилась, пробормотала что-то, перекрестилась трижды и попятилась.

Ингигерда приблизилась, но ноги не удержали — она рухнула на колени. Схватила старуху за край одеяния.

— Да че ж за напасть такая… — пробурчала бабуся. — Еще одна беловолосая… За какие грехи‑то, а? Нешто Господь меня испытывает?

Ингигерда не понимала ни слова — то ли от измождения разум помутился, то ли речь старухи была ей неведома.

— Воды… снеди… рана, — прерывисто проговорила девочка, с трудом поднимая руку и указывая на исцарапанное лицо и окровавленное плечо.

— Отколь ты такая выползла, девка? — рявкнула старуха. — Нечисть напала? Нет уж, ступай прочь… Хватило мне их спозаранку. Еще припрутся сюды за тобою, беды не оберешься!

Старуха рванула подол платья из рук девочки.

— Ступай, ступай своей дорогой, дурная. Нечего тут околачиваться!

— Нет, молю, не гоните… Смилуйтесь… — голос Ингигерды дрожал, слезы катились по грязным ланитам.

— А ну пошла! — старуха замахнулась клюкой.

Ингигерда всхлипнула, отползая на четвереньках.

— Прошу…

— Вот так! Иди, ступай прочь…

Ингигерда попыталась подняться, но ноги подкосились — упала наземь, распластавшись. Громко заревела, уткнувшись лицом в землю.

— Матерь Божья… — вздохнула старуха, перекрестившись. — И че с тобой делать-то, горемычной?

Спустя минуты, преодолевая страх и сомнения, воскликнула:

— Вставай, девка!

Старуха подошла, схватила девчонку за изувеченную руку и дернула резко вверх. Инги вздрогнула от острой боли, вскрикнула.

— Нечего тут корчиться! Вставай, говорю! Коли жить хошь — поднимайся да в избу топай. Только гляди — ежели беду на мой двор приведешь — сама тебя палкой пришибу!

Старуха, подталкивая девочку рукой в спину, вела ту к двери лачуги.

Втолкнула ее в избу. Ингигерда вдохнула — и тут же ощутила странный аромат, сотканный из запахов сушеных трав, дыма и рыбы.

— Сядь, — буркнула старуха, указывая пальцем на грубо сколоченный стул.

Ингигерда покорно опустилась на сиденье.

— Не ерзай, — рявкнула бабуся и в тот же миг рванула ткань на плече девицы. — Ишь ты… Не нечисть тебя изранила... Медведя встретила, что ль?

Ворча под нос невразумительные речи, старуха заковыляла к сундуку, примостившемуся у тюфяка. Скинув крышку, выудила тряпицу.

Затем прошаркала к очагу, сняла с полки над ним глиняную миску. Зачерпнула воды из бочки, разместившейся на полу чуть правее от устья.

Вернулась к девчонке, смочила тряпицу в миске и принялась грубо обтирать рану, смывая запекшуюся кровь. Ингигерда дернулась, но старуха цыкнула:

— Терпи!

Бабуся снова поплелась к очагу, бубня что-то о неразумных девках, что шатаются по лесу. Загребла горсть золы и, воротясь, щедро присыпала рану.

— Жива будешь, — изрекла она. — Коли не загноится.

Ткнула пальцем в сторону стола, где стояла глиняная плошка с остатками каши, что не доели воины, да лежало пару сморщенных яблок.

— Жри. Да не подавись.

Ингигерда развернула стул к столу, плюхнулась на него, ухватила яблоко и впилась в него зубами. Кисло-сладкий сок хлынул на губы. Она жадно глотала, едва успевая жевать. Затем потянулась к каше: зачерпнула деревянной ложкой и стала уплетать. Холодная, конечно, не то что горячая, но сейчас и эта пища казалась даром небесным.

Старуха наблюдала, скрестив руки на груди.

— Как собака, — пробормотала она.

Ингигерда не слышала. Все ее существо было поглощено едой, вкусом, ощущением постепенно наступающей сытости. Старуха принесла кружку воды. Девочка схватила ее, торопливо припала к краю и пила, не останавливаясь, пока чашка не опустела.

Доев, Инги взглянула на бабусю.

— Спасибо, — прошептала она ей еле слышно.

Старуха хмыкнула и кивнула в сторону одного из тюфяков, брошенного в углу.

— Вались на лежбище, окаянная. А там… Там видно будет, что с тобой делать.

Ингигерда, шатаясь, добрела до ложа и опустилась на жесткую соломенную набивку. Веки смежились сами собой, и сон накрыл ее.

* * *

Альтаир Блэк шел по сумрачным коридорам замка. Двери покоев сына уже были впереди, когда до слуха его донеслось громкое чиханье, перемежаемое надсадным кашлем.

…кх-кх…кх-кх…

Король тяжело вздохнул. Не минуло и двух седмиц, как недуг опять одолел отрока.

Переступив порог, Альтаир окинул взором комнату. У ложа суетились домовики. Один подносил к губам Цефея серебряный кубок с дымящимся зельем, другой поправлял одеяла.

Блэк приблизился к постели и посмотрел на сына. Наследник выглядел изнеможенным: щеки впали, под глазами залегли темные тени.

— Как ты, сын мой? — вопросил Альтаир, опускаясь на край ложа.

— Здравствуй, отец, — с трудом вымолвил Цефей, пытаясь приподняться на локтях. Но новый приступ кашля заставил его никнуть на подушки. — Прости…

Альтаир возложил длань на плечо наследника.

— Не изнуряй себя. Ныне тебе потребны только покой и врачевание.

Альтаир помедлил, собираясь с духом, и изрек:

— Я пришел возвестить… Сегодня мною избрана для тебя суженая. Бракосочетание уже назначено.

Цефей резко вскинул голову, забыв о хвори. Очи его расширились от изумления.

— Суженую?.. Бракосочетание?

Закашлялся, бессильно опустив главу на подушки.

…кх-кх…кх-кх…

Грудь юноши судорожно вздрагивала, лицо побагровело.

Альтаир невольно скривился.

— Великий Творец… Кто же тебя так проклял? — вздохнул он. — Да, суженую. Тебе ли не знать, как ныне обстоят дела. Я воссел на престол, а посему обязан блюсти продолжение рода. Трон должно оберегать не только сталью клинка, но и кровью — оружием, коего нет надежнее.

Цефей молчал, внимая словам отца. В глазах его плескалась растерянность.

— Разумею… Кто же она?

— Дева из рода Розье.

— Розье… — повторил юноша. — Доводилось слышать о них. Говорят, взращивают они лучшие розы на сей земле. И в саду их, сказывают, цветет галльская роза — диво редкое. И воду розовую изготавливают, и масло драгоценное.

— Воистину, — подтвердил Альтаир и продолжил молвить о деве: — Алисента Розье — красива, нравом кротка. Уверен, придется тебе по душе. От союза вашего родятся славные дети.

— Но разве браки заключаются ради цветов, отец? Что истинно привлекло тебя в сем роде? — вопросил Цефей, вперив взор в очи родителя.

Альтаир хмыкнул.

— Торговые связи, сын мой, да верность их дома. Ныне, когда воссели мы на трон, многие возжелают основать свои королевства, посему должны мы опередить события. Одержим победу над сиренами и разнесем молву о том, что есть в мире лишь единственный король, чья власть — не прихоть, но воля Творца.

Цефей вновь закашлялся, прикрывая уста ладонью.

— Свадьба… — протянул Альтаир, поднимаясь с ложа. — Вижу, должно отложить торжество до твоего выздоровления. Еще вчера наивно мнил я, что недуг твой — не более чем легкая простуда. И оттого помыслить не смел о более отдаленном выборе дня венчания… Но, увы, твоя хворь диктует нам свои условия.

Блэк обернулся к домовикам, застывшим у очага.

— Тоти, Вилли, следите, чтобы принимал он снадобья в положенный час. И да будет в покоях тепло — ни единого сквозняка!

— Конечно, милорд! — хором пролепетали домовики, склоняясь в низких поклонах.

Альтаир снова обратил взор к сыну.

— Цефей, ты — наследник мой. Едва ты произнес первое слово, я осознал: не Альду, тому плаксе, суждено сесть на трон, а тебе. Ты рано встал на ноги, рано заговорил, тянулся к знаниям не по годам. Перестань же хворать… Что скажут подданные, когда ты сменишь меня? Какая польза от дара твоего, если влачишь ты дни на смертном одре? — Блэк тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалось отчаяние. — Сколько зелий ни испробовал я для укрепления твоего здоровья — все тщетно…

— Прости, отец, что не оправдываю надежд… — прошептал Цефей, закрывая веки от изнеможения.