Дом Луны и Солнца (джен)

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Вспоминая этот эпизод, я всегда испытываю тот же жгучий стыд, что и тогда. И хотя я был подростком, которого разрывали противоречивые эмоции, страх, мучило ощущение отверженности и обреченности, той выходке все же не было оправданий…

Когда закончился сезон раковин, я много времени слонялся по улицам и в конце августа примкнул к одной компании таких же оболтусов, у которых было очень много энергии, избыток свободного времени и которым явно нечем было себя занять. Нас было человек десять, с кем я проводил остаток того лета. Мы редко собирались все вместе, чаще группками по пять-семь человек. У нескольких мальчишек, как и у меня, были велосипеды, поэтому мы много времени просто гонялись друг за другом по улицам, изучали разные маршруты, закоулки, арки и подворотни. Устав крутить педали, мы занимали большую скамью на бульваре Фламинго, опустошали карманы и отправляли кого-нибудь в ближайшую булочную, а потом делили большой каравай на всю компанию. Запивали водой из питьевого фонтанчика, что на Якорной площади. Болтали о разных пустяках, смеялись.

Конечно, это была не дружба — пожалуй, только к Лоркусу я испытывал что-то похожее на симпатию и желание узнать его поближе. Но все-таки мне было хорошо с ними. Став частью той компании, я избавился от постоянной навязчивой мысли о проклятии и почувствовал себя намного лучше. Здесь меня принимали. Считали своим. Никто не смотрел с подозрением, никто не лез в душу. Даже наоборот: узнав, что я в свои 12 лет уже опытный ныряльщик за раковинами, все выразили дружное восхищение и одобрение. Лоркус спрашивал что-то о раковинах, о снаряжении, как долго я этому учился. Я рассказывал, ощущая себя кем-то значимым. Что я не просто бестолковый оболтус, что я уже кое-что умею и даже зарабатываю…

Сейчас, видя все это глазами взрослого, я понимаю, что уже тогда можно было о многом догадаться. Но я ни о чем не думал — просто плыл по течению и наслаждался летом, компанией, беззаботностью перед началом нового учебного года. Я не интересовался, откуда вдруг на широкой скамье под каштанами появлялась корзина яблок или большой пакет наспех собранных ягод — я просто с удовольствием поглощал лакомства вместе со всеми… Однажды они довели до слез самого младшего, который вечно был на побегушках. Я видел его унижение, понимал, что ему больно. Но молча ухмылялся вместе со всеми… Хотя это и царапнуло меня, но не заставило посмотреть на ситуацию здраво. Я не хотел смотреть правде в глаза. Мне не хотелось разрушать найденное мной эмоциональное равновесие. Мне нравилось просто убивать время, ни о чем не думая. Чувствовать себя обычным, быть частью большой компании, где я со всеми на равных. Это было так легко! Так приятно…

Пара приятных, легких недель, прожитых без забот и раздумий, обошлись мне слишком дорого…

Я не помню, с чего все началось. Уже вечерело, мы вдоволь накатавшись и перекусив, снова расположились на своей скамье под каштанами. Кто-то начал спорить. Я почти не слушал — мы с Лоркусом чинили велосипед и не обращали внимания на то, что говорят остальные. В какой-то момент стало понятно, что без инструментов я не справлюсь, потому что верный железный конь пострадал сильнее, чем мы предполагали изначально.

— Придется отвезти домой, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Теперь, пока не добуду парочку красных кварсов на запчасти, буду ходить пешком.

— Да, хреново, — вздохнул кто-то. — Мы ведь собирались доехать до Сизого холма, но теперь…

— Раз мы не можем добраться до Сизого холма, предложу вам кое-что получше, — подал голос Фонц. Он в компании был самым старшим и почти всегда являлся главным источником идей. — Есть настоящее дело. Мы восстановим справедливость. Есть одна вредная старуха… Мне давно надо ее проучить.

— Чем она тебе насолила? — спросил я.

Фонц хмыкнул.

— Долго рассказывать… Ну, так что? Вы поможете мне проучить эту мерзкую лунару? Не сдрейфите? А? Кто со мной?

Меня будто кипятком ошпарили. Я почти забыл. Это проклятое слово… Как пощечина, как раскаленное клеймо, прижатое к коже. Вредить какой-то незнакомой женщине, которая не сделала мне ничего плохого, мне совсем не хотелось. Но если я не пойду, они могут подумать, что я такой же, как она. И тогда всему конец…

После некоторых препирательств мы наконец решили идти с Фонцем. По дороге я загнал сломанный велосипед в сарай и догнал ребят. Через полчаса мы подошли к окраине Гвельца, где я редко бывал. Там жили люди, которые почти не получали почту. И именно там, скрытое за высокой каменной оградой, под сенью старых деревьев, располагалось маленькое мемориальное кладбище, на котором покоились в основном жертвы Расправы.

Фонц велел всем умолкнуть, и последнюю сотню метров было слышно лишь шуршание наших сандалий по пыльному гравию. Мы все были возбуждены, как гончие, которых наконец вывели на настоящую охоту. Он внезапно остановился и показал на маленький домик в конце улицы — почти у самых ворот кладбища.

— Вон там она живет, — прошептал он, ухмыляясь. — Старуха так гордится своим аккуратным палисадником, так хлопочет о своих цветочках… Если слегка их подпортить, лунара будет просто в ярости.

— С чего ты взял, что она… ну, из этих? — слова вылетели у меня прежде, чем я успел подумать.

Фонц смерил меня испытующим взглядом.

— Потому что она жуткая и мерзкая старая карга, которая постоянно ко мне цепляется и отравляет мне жизнь. И она очень-очень странная. Как все эти выродки…

Я не решился продолжать этот опасный разговор. Но сердце, и без того колотившееся от волнения, сжалось, а в горле будто застрял колючий ком.

Мы подошли к самому дому.

Да, Фонц не соврал: пожалуй, это был самый красивый палисадник, который я видел. Посередине возвышалась искусственно созданная горка, будто омываемая голубым озером каких-то мелких цветов. По краям были какие-то высокие растения с ярко-алыми цветами. На вершине горки был построен маленький маяк. И он светился…

Этот свет я вижу всякий раз, когда закрываю глаза, чтобы вспомнить хозяйку того домика. И каждый раз он будто прошивает меня насквозь.

Помню, как мы налетели на эту горку, подобно саранче. В разные стороны полетели комья земли, выдранные цветы. Свет на маяке потух… И в ту минуту я будто разделился надвое. Одна часть меня с остервенением выдирала цветы из влажной земли, испытывая от этого странное, темное наслаждение. А вторая часть будто оцепенела от отвращения. Я будто наблюдал за собой со стороны, и то, что я видел, вызывало лишь липкий страх. Обреченность. Думаю, я теперь понимаю, что чувствует человек, приговоренный к казни. Он видит свое злодейство, видит самого себя будто со стороны и ничего не может изменить…

Хозяйка в какой-то момент выскочила из дома, подняла крик. Мы кинулись в рассыпную. Однако, если в воде я мог легко ускользнуть от кого угодно, мои таланты по части бега по суше всегда были значительно скромнее: кто-то из проходивших мимо людей цепко ухватил меня за локоть. Краем глаза я успел заметить, что попались еще трое, а остальные стремительно исчезли в клубах пыли…

Дальше было море стыда и унижения. Помню, что я стоял, уставившись на свои сандалии, пока какой-то человек что-то кричал мне в лицо. В какой-то момент я поднял взгляд и увидел, что на меня смотрит та самая старая карга, которой мы пришли за что-то там отплатить — это была невысокая пожилая женщина с большими темными глазами. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, куталась в синюю шелковую шаль. По ее лицу текли слезы. Этот взгляд, этот молчаливый плач… Это было хуже кнута. Хуже всех унижений и наказаний, которые были мне известны до того мгновения. Наверное я испытал бы лишь благодарность и облегчение, если бы кто-то в этот момент ударил меня ножом…

Я даже не знаю, думал ли я о чем-то — меня сжигал чудовищный, непереносимый стыд. И почти такое же непереносимое отвращение к самому себе. К тому, что я сделал.