Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Мир возвращался к Иллидану осколками — острыми, несвязными, как отражения в разбитом зеркале.

Сначала был звук: ритмичное покачивание, скрип чего-то плетёного, голоса, которые то приближались, то уплывали, будто он погружался и всплывал из чёрной воды. Потом пришёл запах — травы, горькие и сладковатые одновременно, дым костра, пот чужих тел. И наконец боль: тупая, пульсирующая тяжесть в плече, которая с каждым ударом сердца напоминала о себе раскалённой иглой.

Его несли. Он понял это раньше, чем открыл глаза — по тому, как его тело покачивалось в такт чужим шагам, по напряжённому дыханию носильщиков, по обрывкам слов, которые долетали до него сквозь туман сознания.

«...столько крови...»

«...Цахик сказала, что он выживет, но...»

«...видел, как он сломал ему шею? Голыми руками...»

«...это не Тире'тан. Это не может быть он...»

Иллидан позволил себе остаться в этом пограничном состоянии — достаточно сознательным, чтобы анализировать, но не настолько, чтобы реагировать. Старая привычка: раненый зверь, который притворяется мёртвым, пока не оценит обстановку. Он собирал информацию по крупицам.

Его несли на носилках из переплетённых лиан — четверо, судя по количеству пар ног. Вокруг двигалось ещё больше разумных, их шаги были неровными, нервными. Биолюминесцентные растения отбрасывали пляшущие отсветы сквозь его закрытые веки. Воздух постепенно менялся — запах болотной сырости уступал место более сухим, древесным ноткам. Они возвращались в деревню.

Он попытался пошевелить пальцами правой руки и обнаружил, что они отзываются — медленно, неохотно, но отзываются. Левая рука была хуже: тупое онемение от плеча до локтя, которое обещало превратиться в настоящую агонию, когда действие каких-то местных обезболивающих трав закончится. Он помнил шип палулукана, пробивший мышцу насквозь, помнил, как рванулся в сторону, оставляя на нём клочья собственной плоти.

Нужно было оценить ущерб, но для этого требовалось открыть глаза, а открыть глаза означало начать взаимодействовать с этими разумными. Он ещё не был к этому готов.

Поэтому он продолжал слушать.

«...Олоэйктин сказал, принести тело палулукана тоже. Шкура...»

«...вторая группа осталась. Не знаю, как они его дотащат, он огромный...»

«...мать его ждёт у хижины целителей. Она...» — голос сорвался. — «...она не перестаёт плакать».

Мать. Лала'ти. Иллидан почувствовал, как что-то неприятно шевельнулось в груди — не физическая боль, а нечто иное. Он отогнал это чувство как несущественное.

Носилки качнулись особенно сильно — они поднимались по какой-то наклонной поверхности, возможно, по мосту из лиан или корней. Один из носильщиков оступился, и Иллидана встряхнуло. Боль в плече вспыхнула так, что он едва сдержал стон, и красные круги поплыли под веками.

«Осторожнее!» — голос Ка'нина, узнаваемый даже сквозь туман. — «Смотри, куда ставишь ноги!»

«Я смотрю, — огрызнулся кто-то. — Он тяжелее, чем выглядит».

Они вошли в какое-то помещение — воздух стал теплее, запахи изменились. Теперь пахло сушёными травами, дымом благовоний и чем-то металлическим, похожим на кровь. Его опустили на мягкую поверхность — то же плетёное ложе с подстилкой из мха и папоротника, к которому он уже начал привыкать.

«Все выйдите, — женский голос, низкий и хрипловатый. Цахик. — Мне нужно осмотреть его раны. Ка'нин, приведи его мать. Она должна быть здесь».

«Но...»

«Приведи. Сейчас».

Шаги. Шелест отодвигаемого занавеса. Тишина.

Иллидан почувствовал, как сухие, тёплые пальцы коснулись его лба — лёгкое прикосновение, почти невесомое. Он удержался от того, чтобы дёрнуться, но его мышцы непроизвольно напряглись.

— Я знаю, что ты не спишь, — голос Цахик был тихим, предназначенным только для него. — Твоё дыхание изменилось, когда мы вошли в хижину. Ты можешь притворяться перед другими, но не передо мной.

Он открыл глаза.

Лицо шаманки было совсем близко — изрезанное морщинами, как кора старого дерева, с глазами, которые блестели в свете маленького костра слишком ярко, слишком проницательно. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Её выражение было таким, какое бывает у целителя, осматривающего сложный случай: сосредоточенным, оценивающим, лишённым эмоций.

— Как долго? — спросил он, и его голос прозвучал как скрежет камня по камню.

— Два часа пути от поляны. Ты терял сознание дважды по дороге. Потеря крови значительная, но не смертельная. Рана на плече глубокая — шип прошёл насквозь, задел мышцу, но кость цела. Царапина на боку поверхностная.

Она говорила как воин, докладывающий о потерях после битвы. Иллидан оценил это.

—Я буду в состоянии двигаться?

— Через несколько дней — ходить. Через луну — владеть рукой как прежде, если будешь слушаться и не делать глупостей, — Она наклонилась ближе, и её голос стал ещё тише, — Но сейчас меня беспокоит не твоё тело, дух-воин. Меня беспокоит то, что я видела на поляне.

Он встретил её взгляд прямо, не отводя глаз. — И что же ты видела?

— Я видела существо, которое убило высшего хищника этих лесов голыми руками. Не из страха, не из отчаяния — ты мог отступить, мог оставить добычу, палулукан не стал бы преследовать. Ты убил его потому, что не мог позволить ему забрать то, что ты считал своим, — Она помолчала. — Я видела воина, который сражается не ради выживания, а ради... чего? Гордости? Принципа?

— Ради того, чтобы не быть слабым, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не планировал показывать. — Слабость убивает вернее любого хищника.

Цахик долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — не его лично, но чего-то в нём.

— Я знаю воинов, — сказала она наконец. — Наши охотники, воины других кланов. Они сражаются, когда нужно. Они убивают, чтобы жить. Но в тебе я вижу другое. В тебе я вижу существо, для которого война — не необходимость, а... состояние. Как дыхание. Как биение сердца.

Иллидан не ответил. Ответа не требовалось — она не спрашивала.

— Когда ты лежал без сознания на носилках, — продолжила Цахик, — я положила руку тебе на лоб. Не для того, чтобы проверить жар — для того, чтобы услышать. Твой разум был приоткрыт, как дверь, которую забыли закрыть.

Он напрягся. Его ментальные щиты — техника, которую он оттачивал тысячелетиями — должны были работать даже в бессознательном состоянии.

— Я не смогла войти, — успокоила его Цахик, заметив его реакцию. — Даже в беспамятстве твой разум — крепость. Но сквозь щели... я видела отблески. Образы.

— Какие образы? — его голос стал острым, опасным.

Цахик не отступила, не испугалась. Она просто описала то, что видела, тем же ровным, бесстрастным тоном:

— Огонь. Не обычный — зелёный, как гниющая древесина, но ярче, злее. Он пожирал небо. Существа с рогами и крыльями, похожие на самые страшные кошмары детей, но огромные, реальные. Лёд — бесконечный, мёртвый, под небом без звёзд. И фигура на троне из этого льда, с мечом, который пел песню смерти...

Она замолчала. Иллидан не двигался, не дышал.

— Я не знаю, что это было, — сказала Цахик. — Сны? Воспоминания? Видения того, что будет? Но я знаю одно: это не принадлежит нашему миру. Этого не было в памяти Тире'тана, которого я знала с рождения. Это принадлежит тебе. Чем бы ты ни был.

Тишина между ними была тяжёлой, как камень на дне реки.

— Ты расскажешь другим? — спросил он наконец.

— Что я им скажу? Что наш юный охотник носит в голове воспоминания о мирах, которых не существует? Они уже боятся тебя. Если я расскажу им это — они попытаются тебя убить.

— Попытаются, — повторил он с еле заметной улыбкой.

— И ты убьёшь их. Я видела достаточно, чтобы понимать: никто в нашем племени не сможет тебя остановить. Может быть, никто во всём лесу». Она выпрямилась, и её суставы хрустнули. «Но я не буду рассказывать, потому что хочу понять. Я слишком стара, чтобы просто бояться. Страх — для молодых, у которых ещё есть время убегать. Мне осталось не так много рассветов. Я хочу провести их, узнавая, а не прячась.

Прежде чем он успел ответить, занавес у входа отодвинулся. В хижину вошла Лала'ти.

Она выглядела так, словно не спала несколько ночей подряд — хотя с момента его ухода на испытание прошло меньше суток. Её глаза были красными, припухшими, биолюминесцентные узоры на коже потускнели, как у тяжелобольных. Она двигалась неуверенно, будто земля под ногами качалась, и Ка'нин, вошедший следом, поддерживал её за локоть.

Увидев Иллидана — живого, с открытыми глазами — она издала звук, который был одновременно всхлипом и вздохом облегчения. Она бросилась к нему, упала на колени рядом с ложем и схватила его за руку — здоровую, правую — с такой силой, что её когти впились в кожу.

— Тире'тан... мой мальчик... Эйва-Матушка, ты жив...

Иллидан смотрел на неё сверху вниз, и что-то странное происходило в его груди. Это была не его мать. Он знал это с абсолютной уверенностью. Лилиана Ярость Бури умерла десять тысяч лет назад, ещё до Войны Древних, ещё до того, как он и Малфурион стали тем, кем стали. Он едва помнил её лицо — время стёрло его, как волны стирают надпись на песке.

Но эта женщина — Лала'ти — смотрела на него так, как, наверное, смотрела его настоящая мать когда-то давно. С любовью, которая не требовала объяснений, не нуждалась в причинах. С ужасом потери, которая едва не случилась. С облегчением, от которого текли слёзы.

И в памяти Тире'тана, которая всё ещё жила в этом теле обрывками и осколками, эта женщина была центром мира. Её голос, поющий колыбельные. Её руки, перевязывающие детские царапины. Её терпение, когда он в сотый раз путал узлы на сетях. Её разочарование, которого он боялся больше смерти.

Иллидан не был Тире'таном. Он украл его тело, поглотил его личность, занял его место. Эта женщина плакала над тем, кого больше не существовало — и не знала об этом.

И почему-то — он не мог объяснить почему — это причиняло боль. Не физическую, не в плече или боку. Другую боль, которую он не испытывал очень, очень давно.

— Я... в порядке, — сказал он, и его голос прозвучал странно даже для него самого. Менее жёстко. Менее контролируемо. — Раны заживут.

— Раны, — повторила Лала'ти, и в её голосе появилась новая нота. Она подняла голову, и её глаза — золотистые, как у всех на'ви, но сейчас потемневшие от слёз — встретились с его. — Тебя едва не убил палулукан. Палулукан, Тире'тан. Взрослый, в расцвете сил. А ты... ты...

Она не договорила. Её взгляд скользнул по его телу — по повязкам на плече, по царапине на боку, которую Цахик уже обработала какой-то пахучей мазью. Потом она посмотрела на его руки. На кожу под ногтями, которую не успели полностью отмыть от засохшей крови — его собственной и палулукана.

— Ка'нин рассказал, — прошептала она. — Я не могла смотреть в тот момент. Он рассказал, как ты... как ты убил его. Голыми руками. Сломал ему шею. Мой мальчик, который не мог подстрелить неподвижную мишень с двадцати шагов...

— Лала'ти... — начал Ка'нин от входа, но она подняла руку, останавливая его.

— Я видела твоё рождение, — продолжала она, и её голос стал тихим, почти неслышным. — Я держала тебя, когда ты сделал первый вдох. Я кормила тебя, когда ты не мог есть сам. Я знаю каждый шрам на твоём теле, каждую родинку. Я знаю, как ты дышишь во сне, как хмуришься, когда думаешь, как поджимаешь губы, когда врёшь.

Она подняла его руку — ту, которую держала — и поднесла к своему лицу. Её губы коснулись костяшек его пальцев, влажные от слёз.

— Это рука моего сына, — сказала она. — Эти пальцы, эти ногти, эта кожа. Я вырезала на этой руке охотничьи метки, когда тебе исполнилось десять. Вот они — видишь? Три линии у запястья. Мой узор. Моя работа.

Иллидан посмотрел. Действительно, три тонких, едва заметных шрама на внутренней стороне запястья. Он не обращал на них внимания раньше.

— Но тот, кто смотрит на меня этими глазами, — продолжала Лала'ти, и её голос не дрогнул, хотя слёзы продолжали течь, — тот, кто вчера вступил в бой с палулуканом и победил... это не мой сын. Мой сын был добрым. Испуганным. Неуверенным. Он плакал от злости на себя, когда у него что-то не получалось. Он боялся меня разочаровать больше, чем умереть.

Она выпустила его руку. Медленно, осторожно, как будто это было что-то хрупкое.

— Кто ты?

Тишина.

Ка'нин у входа замер, боясь пошевелиться. Цахик стояла в стороне, наблюдая, и её лицо не выражало ничего.

Иллидан смотрел на Лала'ти, и в его голове сталкивались две силы. Одна — холодная, расчётливая — требовала соврать. Придумать объяснение. Сказать, что прикосновение Эйвы изменило его, что духи предков дали ему силу. Что-нибудь, что она сможет принять, во что захочет поверить.

Другая сила была старше и тише. Она помнила лицо другой женщины, стёртое временем почти до неузнаваемости. Помнила, как это — когда мать смотрит на тебя с любовью. Помнила, как это — потерять эту любовь. Не потому, что тебя разлюбили — а потому что ты стал кем-то, кого невозможно любить.

Он не мог сказать ей правду. Правда уничтожила бы её — или уничтожила бы его, если бы племя узнало. Но соврать этой женщине, прямо в её залитое слезами лицо, глядя в глаза, которые так отчаянно искали в нём хоть что-то знакомое...

— Я не знаю, кто я теперь, — сказал он, и это была правда. Часть правды. — «Что-то произошло у Нейралини той ночью. Что-то... изменилось. Во мне.

Лала'ти слушала, не перебивая.

— Я помню... вещи. Твоё лицо. Голос отца. Запах этой хижины. Как ты пела мне, когда я болел в детстве — песню про рыбу, которая хотела летать. Я помню страх перед испытанием. Помню, как я... — он запнулся, выуживая обрывки из чужой памяти, — ...как я плакал в лесу за день до этого, потому что был уверен, что опозорюсь.

Её глаза расширились. Она не знала об этом. Тире'тан не рассказывал никому.

— Но внутри, — продолжил он, — там, где должен быть... страх, неуверенность, то, что делало меня тем, кем я был... там теперь что-то другое. Что-то твёрдое. Холодное. Старое.

Он замолчал. Он сказал больше, чем планировал. Гораздо больше.

Лала'ти долго смотрела на него. Её слёзы высохли, оставив на щеках блестящие дорожки. Потом она протянула руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по лбу. Так, как, наверное, касалась его тысячу раз, когда он был маленьким.

— Моего сына больше нет, — сказала она, и это был не вопрос. — Того мальчика, которого я родила и растила... его больше нет.

Иллидан не ответил. Ответ был не нужен.

— Но ты... ты носишь его лицо. Его тело. Его память — пусть не всю, но часть». Её рука опустилась. — Ты спас свою жизнь на той поляне. Ту жизнь, которая выросла в моём чреве, которую я кормила своим молоком.

Она поднялась с колен. Движение было медленным, тяжёлым, как будто каждая мышца в её теле сопротивлялась.

— Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что поселилось в теле моего сына. Но...» — она запнулась, и её голос сорвался, —...но мне больше некого называть сыном. И пока ты носишь это лицо... пока ты помнишь хоть что-то из того, что было... я буду рядом.

Она повернулась и вышла из хижины. Занавес качнулся за ней и замер.

Ка'нин бросил на Иллидана взгляд, в котором смешались растерянность, страх и что-то похожее на сочувствие, и вышел следом.

Цахик молчала долго — достаточно долго, чтобы Иллидан начал думать, что она тоже уйдёт. Но она осталась. Она подошла к маленькому очагу в центре хижины, помешала угли, подбросила сушёных листьев, которые затрещали и наполнили воздух горьковатым дымом.

— Она сильнее, чем кажется, — сказала шаманка наконец. — Лала'ти. Она переживёт это. Возможно, со временем даже примет.

— Или нет.

— Или нет, — согласилась Цахик. — Но это уже не в твоей власти. Ты не можешь вернуть ей сына. Ты можешь только... быть тем, кто ты есть. И позволить ей решить, как с этим жить.

Она вернулась к его ложу и села рядом, скрестив ноги. В этой позе она напоминала древний корень, вросший в землю — неподвижная, прочная, терпеливая.

— Расскажи мне, — сказала она, — про огонь. Про лёд. Про существ с рогами.

Иллидан закрыл глаза. Боль в плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что это тело всё ещё было из плоти и крови, всё ещё могло страдать и умереть.

— Это займёт очень много времени, — сказал он.

— Мне некуда спешить.

— И ты не поверишь.

— Попробуй.

Он открыл глаза и посмотрел на неё. Старая шаманка смотрела в ответ, и в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только бесконечное, почти пугающее любопытство.

И Иллидан, впервые за десять тысяч лет, начал рассказывать свою историю.

Он рассказывал урывками, без порядка, без логической связи — так, как всплывали воспоминания. Война Древних, когда небо разорвалось и демоны хлынули в мир. Источник Вечности, который давал его народу бессмертие и магию, и который они же едва не уничтожили. Его решение поглотить силу Черепа Гул'дана — и цена, которую он заплатил: его глаза, его прежняя сущность, само его место среди своего народа.

Он рассказывал о Тиренд — не называя её по имени, но Цахик и так поняла, что речь идёт о женщине. О любви, которая никогда не была взаимной. О брате, который получил всё, что он хотел, не прилагая усилий — любовь, уважение, место в истории.

Он рассказывал о тюрьме — десять тысяч лет в темноте, в одиночестве, со своей яростью и своими демонами.

Он рассказывал о Ледяной Короне, о Артасе, о мече, который пел песнь смерти. О том, как холодная сталь вошла в его грудь и начала пить его душу.

Цахик слушала молча. Она не перебивала, не задавала вопросов, не требовала пояснений. Она просто впитывала — слова, образы, эмоции, которые он не мог до конца скрыть.

Когда он замолчал, за пределами хижины уже светало. Зеленоватый сумрак ночи уступал место золотистым лучам, пробивавшимся сквозь плетёные стены.

— Десять тысяч лет, — повторила Цахик тихо. — Ты жил десять тысяч лет.

— Мой народ не стареет, как ваш. Мы живём, пока нас не убьют.

— И тебя убили. Этот... король льда. Он убил тебя.

— Да.

— Но ты не умер.

— Нет. Моя душа... — он поискал слова, — ...отказалась исчезнуть. Она дрейфовала в пустоте. Очень долго. Пока не нашла... путь. Сюда. В это тело.

Цахик кивнула медленно, и в её глазах Иллидан увидел не ужас или недоверие — а что-то похожее на скорбь.

— Тире'тан, — сказала она. — Мальчик, чьё тело ты занял. Он был слабым, неуверенным, полным страхов. Но он был добрым. У него было хорошее сердце.

Иллидан не ответил.

— Ты убил его.

— Да, — сказал он, потому что лгать не было смысла.

— И теперь ты занял его место. Его тело, его семью, его будущее.

— Да.

Цахик долго смотрела на него, и выражение её лица было нечитаемым.

— Тогда ты должен ему кое-что, — сказала она наконец. — Ты должен ему жизнь. Ту жизнь, которую украл. Ты не можешь вернуть ему его судьбу — но ты можешь дать этому телу судьбу не хуже. Достойную. Значимую.

Она поднялась, и её суставы хрустнули.

— Отдыхай. Выздоравливай. А когда будешь готов — мы поговорим о том, что дальше. О том, как существо, для которого война — это дыхание, может найти место в мире, где война — последнее средство.

Она направилась к выходу.

— Цахик».

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Почему ты помогаешь мне? Я, пусть и сам того не желая, убил мальчика, которого ты знала с рождения. Занял его место. Солгал его семье. Почему ты не выдашь меня?

Цахик обернулась. Её лицо было освещено первыми лучами солнца, и глубокие морщины казались трещинами в древней коре.

— Потому что Эйва послала тебя сюда, — сказала она. — Она не делает ничего случайно. Души не проходят через ткань миров просто так. Ты здесь по какой-то причине. И пока я не узнаю, по какой — я буду наблюдать. Учить. Направлять, если позволишь.

Она откинула занавес.

— И ещё... — она помедлила. — Я видела твои воспоминания, дух-воин. Огонь и лёд, демонов и королей. Но я видела кое-что ещё. Я видела существо, которое десять тысяч лет сражалось за свой мир. Которое отдало глаза, свободу, саму душу — ради победы над тьмой. Которое раз за разом вставало после падения.

Она посмотрела на него через плечо.

— Такое существо стоит того, чтобы дать ему шанс. Даже здесь. Даже сейчас.

Занавес опустился за ней.

Иллидан остался один.

Он лежал на ложе, глядя в сплетённый из веток потолок, и слушал, как просыпается деревня — голоса, шаги, далёкий смех детей. Жизнь продолжалась, как продолжалась всегда, независимо от его присутствия или отсутствия.

Боль в плече постепенно нарастала — действие трав заканчивалось. Скоро придётся снова звать целителя. Скоро придётся снова надевать маску, играть роль, взаимодействовать с этими разумными, которые смотрели на него со страхом и непониманием.

Мысль Цахик не давала ему покоя. «Ты должен ему жизнь». Он никогда не думал о своём захвате этого тела в таких терминах. Долг? Перед мальчиком, которого он даже не знал, которого поглотил в момент отчаяния?

Но она была права. Тире'тан не просил быть жертвой. Он пришёл к Нейралини, потому что боялся — и потому что хотел быть достойным. Он хотел жить. Хотел стать охотником, воином, может быть — мужем и отцом. У него была мать, которая его любила. Друзья, которые о нём заботились. Будущее.

Иллидан забрал всё это.

Он не испытывал вины — вина была роскошью, которую он разучился себе позволять тысячелетия назад. Но он испытывал что-то близкое к... ответственности. То чувство, которое появляется, когда берёшь в руки чужое оружие: ты обязан использовать его правильно, ты обязан оправдать его предназначение.

Это тело было его оружием теперь. Его последним, единственным оружием.

Он использует его правильно.

За пределами хижины солнце поднималось выше, заливая лес золотистым светом. Где-то далеко, за джунглями и горами, существовали другие силы — те «небесные демоны», о которых шептались торговцы. Иллидан ещё не знал о них, но он знал одно: мир никогда не оставляет воина без врагов. Рано или поздно они найдут друг друга.

А пока — нужно было выздоравливать. Учиться. Готовиться.

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — впервые за очень долгое время не в пустоту, а в обычный, простой сон живого существа.

Последней мыслью было лицо Лала'ти — её глаза, полные любви к сыну, которого больше не существовало.

Я не верну тебе его, — подумал он. — Но я сделаю так, чтобы его смерть не была напрасной. Это всё, что я могу.