Монстр и Красотка (гет)

В столовую Гарри вошёл в мантии. Он с честью и достоинством вынес пытку, именуемую завтраком, не проронив ни единого слова и ни одной капли на стол. Ради Гермионы, которая стояла в углу и наблюдала, как он покорно пережёвывал безвкусную овсяную кашу, в которой одинокие изюминки утопали, словно тритоньи глаза в зелье, и ковырял вилкой яичницу с помидорами, иначе он бы уже третий раз поинтересовался, не забыли ли повара из Мунго положить бекон или не считают ли они, что это запрещённый тёмный артефакт. Подруга не должна беспокоиться, пусть спокойно летит в Австралию. Он даже смог выдавить из себя вежливое «Спасибо», когда Паркинсон сняла салфетку с его шеи и убрала поднос со стола.

Гермиона, отослав будущую сиделку, сама осталась с ним до вечера — их последний общий день. Утром Паркинсон вернулась с вещами, безмолвно обозначив свой новый статус — круглосуточная сиделка. А после завтрака пришла Гермиона, чтобы попрощаться. Её рейс в Австралию вылетал в час, и с её уходом из дома ушло последнее подобие тепла. Дверь закрылась, и в воцарившейся тишине началось их с Паркинсон новое противостояние — без зрителей и без пощады.

Первые два дня Паркинсон была непробиваема. Её ледяное спокойствие и монотонные, как заклинание, ответы — «Да, мистер Смит», «Нет, мистер Смит», «Нельзя, мистер Смит», «Хорошо, мистер Смит» — доводили его до белого каления. Она была живой стеной, и он яростно бился в неё в надежде пробить трещину. На третий день стена рухнула. И для этого потребовалась не ярость, а одна-единственная пустяковая фраза, брошенная за завтраком с нарочито светской улыбкой:

— Что, опять нет бекона? Мисс Паркинсон, я начинаю подозревать, что это вы его съедаете. Не могут же его не положить в Мунго.

Он даже не успел насладиться собственным остроумием, как её лицо, секунду назад бывшее бесстрастной маской, исказилось от ярости. Она резко подскочила к нему:

— Что?! — её голос сорвался на высокий, почти истерический визг. — Как вы смеете! Да пошли вы со своим беконом! Вы думаете, мне он нужен?! На фиг мне ваш бекон сдался! Я могла бы…

Она осеклась, но было поздно. Гарри уже хохотал. Это был не просто смех, а хриплый, долгожданный триумф.

— Браво! — выдохнул он, вытирая выступившие на глазах слезы. — Огромное спасибо, мисс Паркинсон, за выступление.

Паркинсон взяла себя в руки и сказала:

— Прошу прощения.

— Не стоит извинений. Вы не представляете, как это поднимает настроение.

— Рада, что оказалась полезной.

* * *

Панси нисколько не винила себя за то, что сорвалась. Напротив, считала это неизбежным финалом долгой комедии вежливости. С её-то характером, напоминающим бомбу замедленного действия, было наивно полагать, что она сможет вечно притворяться бесчувственным айсбергом. И вот после той выходки она с облегчением сбросила маску. Нет, больше кричать она не стала — зачем, когда можно резать острым, отточенным лезвием сарказма? Её односложные ответы сменились колкими репликами, в которые она с удовольствием подмешивала яду — чуть-чуть для остроты, а иногда и целую пригоршню — для души. В конце концов, она же Паркинсон.

На другой день Панси позвала его во двор:

— Мистер Смит, погода благоприятствует. Время для вашей ежедневной прогулки.

Смит, не поворачивая головы, лишь скосил глаза в её сторону. Он сидел в кресле, укутавшись в плед с головой, как гигантская обиженная гусеница.

— Благоприятствует? — его голос донёсся из-под ткани, приглушённый и язвительный. — Мисс Паркинсон, там ветер. Он шевелит листья. А листья, должно быть, покрыты пыльцой. А пыльца вызывает у меня… непреодолимое желание чихнуть.

— Ветер слабый, а пыльцы в январе не бывает, — ответила она, не двигаясь с места.

— О! — он сбросил плед с головы, и его искажённое лицо изобразило удивление. — Наша сиделка не только синоптик, но и ботаник! Вам бы в Запретный лес — исследовать стрекозябров, с таким набором талантов!

— Моя текущая должность предоставляет достаточно… острых ощущений, — ответила она. — Вам нужен свежий воздух. Это обсуждению не подлежит.

— Всё подлежит обсуждению, моя дорогая! — он воздел к потолку указательный палец. — Например, мы можем обсудить мою хрупкую психику. Или мою спину, которая сегодня болит именно так, как будто предчувствует выход на улицу. Или моё искреннее желание не видеть это уродливое пошлое облако, — он ткнул пальцем в окно, — оно меня угнетает.

Панси глубоко вздохнула.

— Вы просидели в этом кресле два дня. Ваши мышцы атрофируются.

— Прекрасно! — воскликнул Смит с мрачным торжеством. — Значит, они наконец-то придут в гармонию с моим моральным состоянием. Я стремлюсь к целостности, мисс Паркинсон. Не мешайте процессу.

— Целостности с плесенью? — спросила она саркастическим тоном, — короткая прогулка во дворе пойдёт вам на пользу.

— Не хочу портить утренний пейзаж своим внешним видом.

— Вы будете прелестно гармонировать с этим пошлым облаком.

Панси сделала шаг вперёд.

— Вы либо встаёте и идёте сами, либо я помогу вам. Выбор за вами.

Смит что-то пробормотал.

— Не слышу!

— Ладно, сам, — по его лицу пробежала гримаса недовольства.

— Прекрасно, я сейчас принесу вам тёплую мантию.

Панси развернулась и вышла из комнаты, оставив дверь открытой.

— Чёртова Паркинсон, — услышала она вслед.

— Слышу комплименты! — весело прокричала она из коридора. — Продолжайте, мистер Смит, вам уже лучше! А на улице станет совсем хорошо!

На следующее утро, когда она уговаривала его хотя бы попробовать кашу — «Как аппетитно выглядит, вы получите удовольствие!» — Смит, глядя прямо на неё, медленно перевернул полную тарелку на стол.

— Вот. Я получил своё удовольствие от трапезы. Теперь можешь это убирать.

— Вижу, вам настолько понравилось блюдо, что вы решили поделиться им с интерьером, — сказала она, очищая скатерть заклинанием. — Теперь попробуйте омлет.

В ответ на её саркастичность мистер Смит избрал новую тактику — откровенное хамство и несдержанность. Столовая превратилась в поле битвы. Он резко отодвигал тарелку, если еда не нравилась ему, брал еду руками, а иногда и плевался, когда она настаивала.

Тарелки с грохотом уезжали от него, еда падала на пол, смятые салфетки летели в стену. Он явно ждал взрыва. Жаждал его. Но Панси не протестовала. Она убирала разбросанное, очищала скатерть от пятен, подносила новое. А в ответ на его ухмылки она отвечала ядовитыми фразами. Вытирая салфеткой его подбородок от остатков еды, мягко говорила: «Если вы считаете, что следы каши на вашем лице придают вам очарование, то глубоко ошибаетесь».

Она не вздрогнула, даже когда он кинул ложку ей в голову. Волна торжества прокатилась по её телу — не только ему доводить её до белого каления. Она лишь увернулась и заметила, подавая ему новую ложку:

— Держите. Постарайтесь в этот раз попасть ею в рот, а не в стену. Если вам не хватает меткости, я покормлю вас с ложечки.

Смит пытался вести себя как зверь, а она говорила с ним как с невоспитанным ребёнком, унижая его тем самым сильнее. Против её насмешек его детские бунты были бессильны. И с каждым днём его выходки становились всё отчаяннее, а её слова — всё точнее и больнее.

Даже чтение книг не прошло без скандала — он начался ещё на стадии выбора литературы.

— Мистер Смит, настало время для чтения, — объявила Паркинсон, появляясь в дверях гостиной с аккуратной стопкой книг. — Мы дочитали «Реформы магического законодательства».

— Когда успели? — удивился Гарри.

— Вчера.

— Я всё проспал! — воскликнул он. — И чем там закончилось? Надеюсь, свадьбой?

Паркинсон фыркнула, пытаясь сдержать смех.

— Я принесла книги, рекомендованные мисс Грейнджер для чтения, она полагает, что интеллектуальная нагрузка…

— Короче, просто скажи, что ты принесла.

— «Полевой определитель волшебных существ Европы».

— Понятно, к чему меня готовят, — промолвил Гарри. — К неизбежному. Что там дальше?

Паркинсон пробормотала:

— НЮАПИОС.

— Чего-чего? Расшифруй.

— «Новейшие юридические аспекты полной изоляции опасных существ».

Он фыркнул:

— Серьёзно? Это чтение должно поднять мне дух?

— Вероятно, мисс Грейнджер считает, что вам будет полезно быть в курсе современных тенденций, — ответила Панси.

— О, я в курсе. Я и есть одна из этих «тенденций», — его голос стал ядовитым. — Пункт первый: «Что делать с уродами, когда они начинают портить своим видом благоустроенный послевоенный пейзаж». Я не должен забывать, какая я обуза для всего магического сообщества.

— Вы передёргиваете, — холодно сказала она.

— Нисколько. Ладно, что там ещё есть?

— «Магия и морфология», «Воля над материей»…

— Всё в топку! В камин! Сжечь!

— Как можно?

— Фигурально. Не хочу слушать эту блевотину. Даже если меня будет мучить бессонница. Есть что-нибудь… не такое нудное?

— Есть! «Основы трансфигурации»! Может, научишься превращать своё нытьё во что-то полезное? Хотя бы в тишину!

— А ты научись превращать своё лицо во что-то менее брезгливое, Паркинсон! — просипел он. — Или тебя так и заклинило на вечной гримасе, будто ты всё время наступаешь в говно?

— Да потому что надоело смотреть, как ты упиваешься своей жалкой ролью несчастного уродца! Сидишь тут, как царь в своём дерьме, и ждёшь, чтобы тебя жалели!

— А я и есть всего лишь говорящая куча дерьма, за которой надо убирать! Не человек! — зарычал Гарри, с трудом поднимаясь с кресла. Его когти впились в обивку.

— Так веди себя как человек, а не вонючая, жалкая куча дерьма, которую некому убрать, кроме меня! Хотя нет, за это дерьмо мне как раз доплачивают. За такие деньги я не переломлюсь, уберу…

Она тяжело дышала, грудь вздымалась. Он тоже пыхтел, как загнанный зверь. В воздухе висели её слова — грязные, настоящие, без прикрас.

Гарри оскалился в уродливой ухмылке.

— Наконец-то честность. А то уже задохнуться можно было от твоей фальшивой вежливости. Теперь иди и принеси мне что-нибудь почитать. С драконами. А не эту заумную блевотину.

— Сам иди, — бросила она через плечо, уже уходя. — У тебя ещё ноги-то есть? Или они уже отсохли от бездействия?

Дверь захлопнулась. Гарри остался один, весь дрожа от адреналина. Сквозь ярость он чувствовал странное удовлетворение. Стена рухнула. Теперь они стояли на голой развороченной земле, где можно было драться без правил. И это было чертовски освежающе.

Спустя час они встретились в библиотеке. Когда Гарри вошёл, Паркинсон стояла у высоких полок, спиной к двери, с деланой сосредоточенностью изучая какой-то старый фолиант. Он не ожидал её увидеть здесь, но дверь предательски скрипнула, выдав его, и он не стал сбегать. Гарри видел, как напряглась её спина при скрипе двери, но она не обернулась, продолжая листать страницы с преувеличенным интересом.

Гарри молча проследовал к противоположной стене, где темнели корешки книг в потёртых кожаных переплётах. В руке он сжимал тяжёлую лупу — он стал хорошо видеть вдаль, но не мог читать, никакие очки не помогали. Он поднёс лупу к корешку книги, пытаясь прочесть название. Воспоминание нахлынуло само собой: Гермиона, сидящая у его больничной койки, с горящими глазами описывающая библиотеку Блэков. «Ты не представляешь, Гарри, какое там сокровище! И я её обязательно приведу в порядок, сделаю ещё лучше…» Он кивал ей, думая о другом, а выйдя из больницы, ни разу не зашёл в библиотеку.

Он водил лупой по корешкам, с трудом выхватывая названия. Внезапно его рука дрогнула, и лупа выскользнула из пальцев, с глухим стуком упав на ковёр.

Паркинсон вздрогнула и невольно обернулась. Их взгляды встретились на мгновение — он, застывший в унизительной позе, она — с чем-то вроде… раскаяния? Она первая отвела глаза.

Он поднял лупу и снова уставился в полку, демонстративно игнорируя её. Тишина стала густой и неловкой. Она снова сдалась первой.

— Я… — начала она и тут же запнулась, словно сама удивилась, что заговорила. — Я нашла книгу. С драконами.

Он не повернулся, но прекратил своё бесплодное вождение лупой по полке.

— И что же это за шедевр? — спросил он, и в его голосе всё ещё слышалась обида.

— «Способы усмирения драконов», — прочла она.

Гарри фыркнул, и это прозвучало почти как сдавленный смешок.

— Ну что ж, — сказал он, наконец поворачиваясь к ней. — Начинай «усмирять».

Паркинсон на секунду заколебалась, затем кивнула и опустилась в ближайшее кресло.

— Глава первая. Особенности поведения валлийского зелёного, — начала она читать. Сначала её голос был скованным и монотонным, но постепенно, по мере погружения в рассказы о крылатых чудовищах, он приобрёл интонации. Она даже позволила себе саркастичное замечание по поводу глупости одного охотника.

Гарри сидел в кресле, глядя в окно. Адреналин схлынул, оставив после себя странную, почти мирную усталость. Они не извинились друг перед другом. Просто продолжили жить дальше, словно ничего не было.