Песня моей души (гет)

— Ну как там? — спросила Раука, снимая пену с варева в котелке.

Дорнас улыбнулся в ответ.

— Похоже, морозы отступают, таких лютых больше не будет. — Он стряхнул свиту, отнес дрова в угол у очага. — Даже такие зимы однажды проходят. Ты не устала?

— От чего? — Раука тоже улыбнулась, уже смелее, чем прежде. — Что я такого тяжелого сделала? Положила в котелок кусок мяса?

Дорнас кивнул ей — она уже знала, что это значит, и порой кивала в ответ, — а сам взялся за свою сумку, где среди прочего хранился коробок с солью, которой изанахи не знали. С тех пор, как Раука поселилась у него, он не добавлял соль в котелок, но подсаливал себе отдельно, так и не сумев привыкнуть к пресной изанахской пище. Однако Раука, позабыв о былой своей робости, наблюдала за ним.

— Это чародейское зелье? — спросила она, указывая на коробок.

— Нет, это приправа, которая делает пищу вкуснее — почти во всех землях, какие я знаю, — сказал Дорнас. — Если хочешь, попробуй.

Раука покосилась на крохотные белесые кристаллики, но отдернула руку.

— А какая она?

— Похоже на… — Дорнас задумался, подыскивая сравнение, и нашел подходящее: — На кровь. Я знаю, ваши охотники пьют свежую кровь убитых животных и считают ее лакомством. У соли похожий вкус, только сильнее и без железного привкуса. Одной щепотки хватает на целый котелок.

Раука смотрела то на соль, то на Дорнаса, и как будто сомневалась. «Они непривычны к новому, они чуют в нем возможную опасность, — напомнил себе Дорнас. — К тому же она кормит дитя, а непривычная пища может отразиться на молоке. Нельзя же оставлять их голодными».

— Можно, я попробую у тебя? — сказала наконец Раука. — Если мне понравится, будем добавлять в котелок.

— Хорошо. — Дорнас улыбнулся, не в силах сдержаться. — Тогда подай мешок с крупой, а я пока порежу мясо, оно уже поспело.

Он подхватил разваренный кусок сушеной оленины ножом из котелка, сноровисто нарезал. Раука уже подоспела с мешком и теперь щедро сыпала дробленое жито в тихо булькающий мясной отвар.

— Погуще или пожиже? — спросила она. — Как тебе больше нравится?

— Я привык есть все, — весело отозвался Дорнас и забросил кусочки мяса в котелок. — А уж если приготовлено с радостью, так что угодно будет вдвое вкуснее. У меня там еще есть мука, ягодная, грибная и ореховая. Заправляй, как тебе хочется.

Раука заправила похлебку и принялась помешивать, тихо напевая что-то себе под нос. Из корзинки послышался резкий крик Раунаса — малыш заметно подрос и поздоровел, и теперь мог соперничать голосом даже с вьюгами за окном.

— Ступай к нему, я послежу, — сказал Дорнас.

Следил он, правда, вполглаза, едва не упустив пару раз ложку, — слишком уж пленительным зрелищем казалась ему эта молодая изанахская женщина, кормящая и баюкающая их дитя. Зрелище это не первый уже день рождало в нем неведомые прежде чувства и думы, от которых разом делалось горячо и холодно, радостно и жутко. Дорнас не привык лгать себе, поэтому пытался разобраться в собственной душе, пока не стало поздно и не дошло до очередной беды.

«Почему? — спрашивал он себя, надеясь отыскать честный ответ. — Я клялся заботиться о ней, но теперь я хочу не только заботиться. Это оттого, что она — первая женщина, с которой я так близко познакомился, или попросту моя первая женщина, мать моего сына? Или это нечто большее, чем обычные телесные желания? Я мог бы вечно сидеть и смотреть на нее, когда она кормит дитя, шьет, готовит, что угодно делает, лишь бы только видеть ее. И сама она… Она больше не дичится меня, она говорит со мной обо всем, даже смеется порой. Как же нам с нею быть?»

— Не спит, — весело сказала Раука, поправляя рубаху на груди. — Тогда пусть поиграет, я разверну его.

— В доме тепло, — отозвался Дорнас — невпопад, как показалось ему.

Щеки отчего-то вспыхнули, и он ощутил себя глупым мальчишкой, которому лишь бы ляпнуть. Раука тем временем развернула малыша и оставила голеньким: он лежал в своей корзинке-люльке, дрыгая ручками и ножками, и порой странно дергался вбок, точно пытался перевернуться.

Дорнас подошел ближе.

— Мне кажется, ему нужна одежда, — сказал он Рауке. — Хотя бы рубашка.

— Я бы скроила из моей, но она слишком грубая для младенца, — ответила Раука и прибавила, помолчав немного: — Может быть, у тебя что-нибудь найдется? — Она указала на сумку. — Мне кажется, что там само появляется все, что нужно, по волшебству.

— Не совсем все, — улыбнулся Дорнас, — но припасено в ней многое. Я долго странствовал, прежде чем пришел сюда, и привык иметь при себе все нужное.

Порывшись в сумке, Дорнас вытащил старую рубаху некрашеного полотна: местами она износилась почти в паутину, но кое-где ткань еще оставалась крепкой. Дорнас поскреб рубаху ногтем, подергал по основе и утку и кивнул сам себе.

— Возьми. — Он протянул рубаху Рауке. — Знаешь, у нашего народа и у многих других есть обычай кроить детям рубашки из старой одежды родителей, чтобы сила отца или матери защищала дитя. Пусть и моя сила защитит нашего Раунаса.

Раука взяла рубаху, разгладила на коленях, тоже пощупала ткань. Прежде чем взяться за работу, она вновь поглядела на играющего в люльке сына.

— Скажи, а он тоже будет колдуном, как ты? — спросила Раука.

Вопрос застал Дорнаса врасплох. Однако ответ он знал давно.

— Этого никто пока не знает, — сказал он. — Чародейский дар люди получают от богов, а не по наследству, через кровь. Хотя бывает по-разному, богам виднее.

— А как твои боги могут это знать? — Раука взялась за грубые изанахские ножницы, но выглядела задумчивой. — Даже наши предки и лесные духи не могут знать всего. Это же нужно разом смотреть в то, что было, что есть и что будет… Или они даже это знают?

— Конечно, знают, — подхватил Дорнас и присел на корточках у ног Рауки, глядя то на нее, то на малыша. — Нам, смертным людям, трудно это даже вообразить, не то что понять. Боги учат нас, что есть добро и зло, но оставляют выбор за нами, потому что создали людей свободными. Одно дело — повиноваться из страха, и совсем другое — из любви. Если же человек сам отказывается следовать путям богов, то винить в своих бедах ему будет некого, кроме себя. Хотя многие люди отчего-то поступают по-другому и не желают видеть своих ошибок и злых дел.

Ножницы Рауки смолкли — так внимательно она слушала Дорнаса, хотя размышляла, видимо, о чем-то своем.

— Скажи, а люди в Большом Мире не такие, как мы? — сказала она вдруг. — У них ярко светит солнце, и земля родит щедро, они живут в больших домах, у них красивая одежда, и они любят блестящие камни и солнечное железо. Так рассказывают захожие странники.

— Люди везде одинаковы, Раука, — сказал Дорнас. — Где бы ни жили и во что бы ни одевались. Во всех краях люди вольны выбирать между добром и злом, хотя порой то, что добро для одного народа, — зло для другого, и наоборот. Но тебе, я вижу, хочется послушать про что-нибудь другое. — Он улыбнулся. — Спрашивай, я расскажу тебе обо всем, что видел сам.

Раука стиснула в пальцах ножницы, словно думала, о чем бы спросить, — или решалась спросить.

— А какие женщины в Большом Мире? — наконец сказала она. — Они красивее, чем у нас?

— Женщины везде красивы, — ответил Дорнас, вновь чувствуя, что краснеет. — Красота, как и добро со злом, своя у каждого народа.

— А у тебя было… много? — тихо спросила Раука и тоже вспыхнула своим густым румянцем.

— Нет, — сказал Дорнас. — Я вообще не знал женщин, пока…

Он умолк, терзаясь думами, давними и новыми, и благодарил богов за то, что сумел не сказать лишнего. «Незачем напоминать ей, — уверял он себя. — Хотя перед глазами у нее живое напоминание, но его она любит, ведь это ее дитя! А я… Кто я для нее — отец ее сына и виновник ее несчастий».

Дорнас оглянулся на Рауку: она склонилась над разложенной на коленях рубахой, проворно щелкая ножницами. Тогда он подошел к ребенку — тот вмиг отыскал его взглядом и заулыбался. Дорнас наклонился ближе, и в его волосы тотчас вцепились крохотные пальчики. Он осторожно высвободился, протянул Раунасу палец — малыш схватил его и потянул в рот.

— Э-э, нет, милый, это тебе не еда, — улыбнулся Дорнас. — Давай-ка лучше вот так.

Он сунул Раунасу в кулачки свои большие пальцы: малыш ухватился крепко. Тогда Дорнас, чуть оглянувшись на Рауку, осторожно приподнял сына, тот не отпускал и вскоре повис на его пальцах, дрыгая ножками. Дорнас слегка придерживал его кулачки остальными пальцами и тотчас опустил ребенка обратно, едва почувствовал, что хватка ослабилась.

— Он не боится тебя, — раздался над ухом голос Рауки.

Дорнас вздрогнул: заигравшись с сыном, он не заметил, как она подошла. В руках у нее висела уже смётанная рубашечка, в зубах была зажата игла со странной нитью, тонкой и темной, чуть вьющейся.

— Я не думала, — тихо продолжила Раука, — что мужчина может играть с ребенком.

— У вас так не принято? — спросил Дорнас и продолжил, не дожидаясь ответа: — Но ведь я — отец ему. Пусть знает, что пока он мал, я защищу его и поддержу. А когда…

Он вновь осекся, с горечью вспомнив, что никакого будущего у него с сыном быть не может, ведь Раука — чужая жена, и сын ее считается по изанахским законам сыном Бунара. Отбросив думы усилием воли, Дорнас посмотрел на Рауку.

— Чем ты шьешь? — спросил он, указывая на ее работу. — У меня нет таких ниток.

— И у меня нет, — вздохнула она и тут же улыбнулась. — Вот я и подумала: раз ты одел нашего сына своей рубахой, то я сошью ее своими волосами. Так защита будет крепче, ты сам говорил.

Дорнас кивнул и поднялся. Раука долго молчала, пока не решилась прибавить:

— Если хочешь… — Она коснулась кончиками пальцев новой прорехи у ворота его рубахи. — Я могу починить и твою, и вышить. На память… ведь ты и меня тоже спас…

— Я буду рад… — шепнул в ответ Дорнас и, осмелев на миг, дотронулся до ее руки.

Раука смотрела на него, кисть ее дрожала под его пальцами, но вырываться она не стала. Время будто замерло — или замерзло, как все там, на дворе, а Дорнас тщетно искал нужные слова, пока наваждение не разбилось от резкого крика Раунаса.

Отложив начатую рубашечку, Раука принялась обмывать, пеленать и кормить сына. Дорнас же проверил загустевшую похлебку — она отменно настоялась, от нее вкусно пахло мясом и грибами. Сглотнув слюну, он разлил похлебку в две миски и подсолил одну.

— Ты хотела попробовать.

Он протянул свою миску Рауке — она тем временем уложила уснувшего наконец сына в люльку. Взяв ложку, она зачерпнула густое варево, проглотила и посмотрела на Дорнаса, будто озадаченная.

— Странно, — сказала Раука, — но, знаешь, это вкусно. Мне кажется, я бы могла привыкнуть к такому. А эта приправа — откуда она берется? Где растет?

— Ее дают людям земля и вода, — ответил Дорнас. — Как и все прочее. Боги научили людей пользоваться дарами земли. — Он умолк ненадолго. — Если хочешь, я добавлю соль и в твою миску.

Миг-другой Раука думала — и кивнула, словно позабыв про обычный изанахский знак, сложенные у губ руки.

— Добавь, — попросила она.

* * *

Дорнас откинул шкуру и приподнялся на грубой лежанке, которую устроил себе в углу с тех пор, как в доме появилась Раука. Сама она спала на постели, держа руку на люльке Раунаса — по счастью, он был спокойным ребенком, несмотря на все пережитое, и лишь один раз за минувшие дни, не считая болезни, устроил отцу и матери бессонную ночь. Сейчас он чуть слышно посапывал во сне, тогда как Дорнас не находил себе места.

В который раз он вспомнил двух своих соучеников, года на три постарше — полукровку Тарусса из бывших наемников и южанку по имени Вакара: он владел силами небесного и земного огня, она была провидицей. И они любили друг друга, и не таили этого — не прятали взглядов, не скупились на добрые слова и приятные мелочи и, казалось, порой готовы были променять все сокровища мира на один лишь миг наедине. Когда они объявили наставнику, что хотят пожениться, он нисколько не возражал, но сам благословил их. Глядя на них тогда, Дорнас думал, где же ему самому отыскать подобную спутницу или даже соратницу, найдет ли он ее, узнает ли при встрече — и действительно ли она нужна ему. Теперь он понимал, что нужна. Но искать более не желал.

Отчего-то он знал, чувствовал, что сон Рауки некрепок, что она пробудится, если он сейчас подойдет к ней, и, возможно, даже не испугается. По-весеннему горячая кровь кипела в жилах, туманила взор и разум — ничего подобного Дорнас не ощущал никогда прежде, даже год назад, когда невольно сделался отцом Раунаса. «Зачем мне искать другую женщину, когда она здесь — она, Раука, мать моего сына? Как смогу я радоваться любви, если брошу ее? Но что я могу сделать? Она — чужая жена, она оттолкнет меня… А если бы и не оттолкнула, она все равно чужая жена…»

Думая о ее муже, Бунаре, Дорнас не находил в себе ненависти — наоборот, отчасти был благодарен, ведь Бунар по сути сам отдал Рауку с ребенком ему. Не случись этого, он никогда не узнал бы ее, не привязался бы к ней всею душой, и не было бы ни долгих дней, ни бесед, ни веселых трапез, ни совместных хлопот по хозяйству, ни тягучих, глубоких, как корни вековых дубов, песен Рауки, ни лепета Раунаса.

Пройдет еще месяц-полтора, и все это закончится. Боги весть, как именно.

В плену тягостных дум и неразделенных чувств Дорнас метался на грубом своем ложе и в отчаянии готов был клясть Ходхана, прочих старейшин, их просьбу и заверения, что «все обойдется». «Ну как, обошлось? — говорил он мысленно, почти свирепо. — Я знал, что беды не миновать, я предупреждал их, они не послушали. И вот она, беда: муж едва не убил жену и ее дитя, наше дитя. И как мне теперь быть с нею — она не принадлежит мне, но я полюбил ее! Боги, светлые владыки неба и всей земли, помогите нам, пошлите мне ответ!»

Дорнас был бы немало удивлен, если бы знал, что в тот же миг, когда он терзался душой и размышлял о грядущем, Рауку обуревали схожие думы и чувства.

«Я не могу сама подойти к нему… Вдруг он оттолкнет меня? Если так случится, я не переживу, не выдержу еще одного удара в спину. Но как мне вернуться к Бунару? Он прогнал меня, он отрекся от меня, он желал смерти моему сыну! Он для меня теперь хуже дикой рыси, хуже целой поляны дурных грибов и злой топи. А тот, кто подарил мне дитя и все эти счастливые дни, — он выше Вековой сосны, ярче солнца, светлее молодого леса! Если бы он всегда был со мной!»

Ворочаясь с боку на бок, Раука прислушалась к дыханию Дорнаса — прерывистому, тяжелому, точно ему виделся дурной сон. Что бы она ни отдала за то, чтобы прогнать злые видения, чтобы сесть рядом, провести рукой по длинным черным волосам, каких не бывает у изанахов, положить его голову к себе на колени и слушать, как бьется его сердце.

Раука вскинулась, отерла лоб: ей почудилось, что она пылает, будто в огневице. Дыхание клокотало в груди, и все тело мелко дрожало. «Добрые предки, простите недостойную свою дочь, но я не могу больше! Чужак, колдун, взял мою душу и никогда не отпустит, а я позволила ему и не хочу забирать назад. Испокон веков изанахи не позволяли душам петь открыто, хотя многие пели тайно, чтобы слышал лишь тот, кто завладел душой. Но я не отдавала Бунару своей души, когда шла за него. И его душа мне не нужна».

Изанахи редко произносили слово «любовь», разве что в самых древних песнях, почти забытых. Раука же не сомневалась, откуда взялся тот огонь, что грозится спалить ее дотла. Разве пришло бы ей в голову приласкаться к отцу, матери, Вуше, Бунару или самой ждать от них ласки? Разве посмела бы она говорить с ними запросто о чем угодно, что на ум придет? Нет, она бы умерла со страху и не разжала бы ни губ, ни души. А с ним, с колдуном-чужаком, ее душа говорит сама, хочет говорить. И порой не только говорить.

Он бы понял, он всегда понимает ее с полуслова, будто у них одно сердце и голова на двоих. Но так ли это взаправду? Или она тщетно ловит солнечное дитя на воде весной?

Раука вздохнула, отерла невольную слезу. Обмана и отказа она бы не пережила.

* * *

Вести облетели поселение в один день, едва изанахи впервые вышли из домов. Грядущий праздник у Вековой сосны, пиршество и свадьбы оказались позабыты — только и разговоров было, что о Бунаре, изгнавшем жену и благословенное дитя. О Рихте почти не говорили, ибо в поселении отродясь не бывало такого, чтобы мужняя жена возвращалась в отчий дом: это считалось худой приметой, так что Рихт не мог поступить иначе. Зато Бунар мог.

— Тайком, ночью! — рассказывала соседям Пахна, мать Бунара. — Лишь наутро хватились. Хурах бранил его, бил — напрасно. Не искать же было в стужу?

— Снег сходит, надо найти, — переговаривались соседи, хмурясь и поднимая сложенные руки к губам. — Далеко она бы не ушла. Если не найдем и не похороним, как надо, быть им обоим нежитью. Тогда гибель всем нам, никакой колдун не спасет.

Там и тут слышались порой жиденькие осторожные шепотки: «Видать, не к добру отдали девку перед свадьбой колдуну», а две молодые пары, что готовились вскоре пожениться, переминались с ноги на ногу, не тая страха, — мол, неужели и с нами будет так же? Однако ропот стихал, и женихи с невестами молчали; решать, что к добру, а что нет, надлежало Ходхану и прочим старейшинам. Их и дожидались собравшиеся посреди поселения изанахи.

Бунар, похудевший и оттого еще более угрюмый, молча стоял обок с отцом и словно не слышал упреков: «Накличешь ты на нас беду!», словно не видел недовольных, порой сердитых взглядов и наставленных на него пальцев. На глазах изанахов медленно распахнулась дверь дома Ходхана, и оттуда показался он сам, в свите, но без шапки. Не успел он подойти и на десять шагов, как все головы дружно повернулись в другую сторону — туда, где стояла на отшибе близ леса землянка колдуна.

К поселению тихо шли двое: высокий черноволосый мужчина в светлом одеянии, с наброшенной на плечи свитой, и молодая женщина, держащая на руках завернутого в шкуры младенца. Порой младенец резко подавал голос, будто перекликаясь с лесными птахами и звонким ветром, и тогда мать склонялась к нему и с улыбкой шептала что-то. А мужчина держался чуть позади, точно защищая обоих.

По толпе вихрем пролетело: «Колдун! Раука!», кто-то дико завопил: «Это призраки!», и крик подхватили несколько пронзительных голосов. Бунар и Рихт, отец Рауки, будто превратились в старые трухлявые пни, тогда как Ходхан воздел руки, пытаясь угомонить народ. Но первое слово сказал не он.

— Это не призраки, — произнес Дорнас, так, что изанахи невольно примолкли. — Это Раука, дочь Рихта, доброе дитя ваших предков, и ее сын, которым они благословили ее. Они же направили ее в ту ночь, о которой другим лучше знать, к моему дому. Я принял ее и ребенка, ведь это мое дитя по крови. Раука рассказала мне о том, как Бунар поступил с нею…

Тревожное молчание толпы разорвал ропот, низкий, глухой, постепенно крепнущий. Дорнас не стал перекрикивать его, Раука же стояла, опустив глаза, точно страшилась встретить взгляд мужа. Или попросту не желала встретить.

— Ходхан и вы, мудрые отцы изанахов, — продолжил Дорнас, когда ропот поутих, — вспомните, что вы говорили мне год назад. Вы уверяли меня чуть ли не с клятвами предкам, что ничего плохого не случится, что никто не будет возражать, а молодой супруг с радостью примет мое дитя, рожденное его женой. И что же получилось вместо этого? Раука и ее сын перед вами — как ей быть теперь? Вернуться к мужу, который едва не погубил ее?

На сей раз Дорнаса прервал грозный рык, похожий на рев медведя. Не помня себя, Бунар рванулся вперед. Вскрикнули женщины, кто-то помянул предков, мужчины помоложе бросились за ним и схватили за плечи и за руки, как он ни рвался с тем же рычанием. Ходхан же смотрел то на него, то на Рауку и Дорнаса.

Раука невольно отшатнулась, крепче прижала к себе сына, так, что он заплакал от боли. Случайно ли вышло, что она подалась не куда-то, а ближе к Дорнасу, точно искала его защиты — или, скорее, твердо знала, что он защитит. Сам он не двинулся с места, но вздрогнул и посмотрел Рауке в глаза. А она молча глядела на него, словно здесь не было ни разъяренного мужа, ни плачущего сына, ни пылающих мрачным любопытством соплеменников.

— Опомнись, Бунар! — громко сказал Ходхан, так, что тот поневоле притих. — Таким ли должен быть мужчина перед лицом добрых предков? Ты сказал свое слово и сделал свое дело. Теперь надлежит рассудить тебя с твоей женой.

Раука при этих словах заметно вздрогнула, глаза ее потускнели, точно от подступающих слез. Старейшины посмотрели на нее, на Бунара, и переглянулись.

— Никогда прежде, — заговорил один из них, — не бывало такого у детей наших добрых предков. Муж не изгонял жену, когда она рожала от захожего чужака. Такие дети обновляют нашу кровь, так было с давних времен.

— Так повелели добрые предки, — подхватил Ходхан. — Мы, послушные дети предков, не можем бросить их законы в гнилое болото. Бунар не смеет ни в чем винить Рауку, он должен принять ее дитя. Раука вернется в его дом…

— Нет!

Изанахи, от мала до велика, дружно всколыхнулись, точно лес под сильным ветром. Раука же, не выпуская из рук младенца, метнулась к старейшинам и встала перед ними, как мог бы стоять воин в последнем своем бою.

— Пусть меня судят предки, я не вернусь, — твердо произнесла Раука, не отводя взора. — И пусть предки судят того, кто не пощадил дитя в стужу. Они завещали мужьям заботиться о женах. Я видела заботу Бунара и больше ее не желаю.

Пока Раука говорила, изанахи вновь зашептались, но открыто судить не посмел никто. Так же молча, чуть смущенно, переглянулись отец и мать Рауки, хотя на них никто не глядел. Зато Бунар вновь не смолчал.

— Знаю я, чего ты желаешь, — громко бросил он. — Прожила всю зиму у этого колдуна — видно, он тебе по нраву пришелся. Мало ли, вдруг он уже сделал тебе еще одного, а ты не больно-то противилась…

Раука вспыхнула густым, почти кровавым румянцем, однако отвечать ей не пришлось: вперед шагнул Дорнас.

— Вот ты и ответил, — произнес он, глядя Бунару в глаза. — Вот как ты веришь женщине, которую взял в жены. Ты преступил волю ваших предков, ваших старейшин и разорвал узы родства, которое превыше кровного. Думаешь, после этого сама Раука станет верить тебе?

Бунар и не подумал отступать.

— Ты просто решил оставить ее себе, колдун, — заявил он так же громко, хотя голос его то и дело срывался, а с губ брызгала слюна. — А я не отдам. Она моя!

— В ту ночь, когда ты гнал меня, — Раука бросилась вперед, — тайком, чтобы домашние не слышали… когда говорил, что знать меня не желаешь, я тоже была твоей?

Бунар скрежетнул зубами, сжал тяжелые кулаки, но ответа не отыскал. Раука же смело шагнула к старейшинам.

— Рассудите нас по правде, — сказала она, перед тем быстро оглянувшись на Дорнаса. — Должна я вернуться к мужчине, который отрекся от меня?

Ходхан сделал знак прочим старейшинам. Несколько мгновений они шептались под тяжелыми взглядами всей общины, пока наконец Ходхан не заговорил.

— Добрые предки не говорили своим детям о подобном, — сказал он. — Отродясь не бывало такого, чтобы женщина уходила от одного мужчины к другому, разве что вдова может выбрать нового мужа. Но Раука не вдова, и она жила в твоем доме всю зиму, колдун. Отвечайте оба: стали вы мужем и женой или нет?

Раука вновь вспыхнула, Дорнас же выпрямился и ответил ровным голосом:

— Говорю как перед лицом моих богов и ваших предков, что не прикасался к Рауке как к жене, но жил с нею честно, как брат с сестрой. Если нужна клятва, любым положенным у вас способом, я готов дать ее.

— И я готова. — Раука подошла к нему, встала обок. — Я не была с колдуном с тех пор, как он зачал во мне дитя, но душа моя поет рядом с ним. Если я могу выбирать, с кем остаться, я выбираю его. — Она перехватила сына одной рукой, а другой взяла Дорнаса за локоть. — Я люблю его.