По первому требованию (гет)

Маленькая квартирка встретила её пустотой, полумраком и Живоглотом, выклянчивавшим

еду. Прогнув спину, он вытянул лапы и стал отчаянно скрести ламинат перед входом на кухню. Целый день кот был на сухом пайке и теперь яростно об этом заявлял. Гермиона даже задумалась, а не купить ли ему эту модную маггловскую кормушку, автоматически насыпающую корм?

Сняв пиджак, аккуратно повесив его на крючок рядом с мантиями, она разулась и только тогда позволила себе остановиться посреди прихожей. Несколько секунд просто стояла, прислушиваясь — к дому, к себе, к тому, как постепенно отпускает напряжение.

На кухне она включила свет, насыпала корма в миску Живоглоту, тёршемуся о её ноги, машинально поставила чайник, но, так и не дождавшись, выключила его обратно. Есть не хотелось. Даже мысль о еде вызывала странную усталость.

Она прошла в комнату, бросила сумку на стул, вынула блокнот. Открыла на последней странице — и тут же закрыла. Сегодняшний день не укладывался ни в строки, ни в отчёты. Слишком многое в нём было… лишним для бумаги.

Гермиона медленно переоделась, без привычной суеты. Домашняя одежда казалась слишком мягкой после камня Азкабана, слишком тёплой после того холода, который всё ещё сидел под кожей.

В ванной она долго разглядывала своё отражение, прежде чем плеснуть водой в лицо. Ей казалось, что на неё смотрит другой человек, во всяком случае, глаза у неё были уже не те, что неделю назад.

Лёжа в постели, Гермиона погасила свет не сразу. Потолок в темноте казался слишком нависающим, давящим. А мысли возвращались упрямо, снова и снова — к лестнице без перил, к сгущающейся тьме, к его голосу, звучащему там, во тьме, и для мрака.

Она перевернулась на бок, сжала край одеяла пальцами.

«До завтра», — сказала она ему сегодня.

И только теперь осознала, что на самом деле это было не про рабочий день.

Свет погас, а вот сон пришёл не сразу — она долго ворочалась, пытаясь улечься удобнее, но, как только закрывала глаза, перед мысленным взором сразу вставала высокая фигура Волдеморта в окружении дементоров. Шепчущая, шепчущая…

Его бледная кожа, губы почти без движения и тихий ровный голос. Который хотелось слушать. Даже в воспоминании он обволакивал её и почему-то успокаивал.

Завернувшись в мягкое пуховое одеяло, Гермиона лежала, забывшись тревожным сном. Тут, в своей уютной спальне, она ощущала себя в относительной безопасности.

Выражение лица её было расслабленным, безмятежным. До тех пор, пока на её запястье не завибрировал браслет, который она перестала брать во внимание. Сначала еле-еле, но затем вибрация стала нарастать, а под конец Гермиона даже во сне ощутила, что вокруг её руки как будто сомкнулись замком холодные пальцы. Ощущение было настолько реальным, что она инстинктивно попыталась стряхнуть несуществующую руку. Нехотя она разлепила глаза и сонно оглядела потонувшую во мраке спальню.

— А ну быс-с-стро ко мне, — прошипел знакомый ядовитый голос почти в самое ухо. Он будто скользил внутри неё от уха и медленно — до самого сердца, ёкнувшего от внезапности.

Гермиона подскочила на кровати.

— Кто здесь? — быстро выпалила она, озираясь.

Нашарив под подушкой палочку, она быстро зажгла свет. И тут же невольно зажмурилась от больно резанувшей по глазам яркой вспышки лампы. Едва поведя рукой по воздуху, Гермиона чуть приглушила свет. За окном стояла же непроглядная безлунная ночь, а в комнате было до страшного пусто. Никого.

— Ко мне! — снова раздался голос.

И наконец, стряхнув остатки сна, Гермиона поняла, что говорит с ней браслет. Вернее, Волдеморт через браслет.

— Совсем больной, — прошептала она и откинулась на подушку, не желая никуда отправляться. — У него что, часов нет?

Но он был другого мнения. Браслет снова начал сдавливать запястье, усиливая хватку. Гермиона накрыла его ладонью, попыталась снять и...

— Ай!

Он её ужалил!

Ощущение было, будто в запястье с силой воткнули иголку. Несколько иголок по периметру чёртового браслета. Гермиона машинально потёрла кожу рукой.

— Я сказал — быстро! — рявкнул голос Волдеморта. Звук шёл не извне. Он резонировал внутри браслета, в костях её руки, отдаваясь глухим эхом в висках.

Гермиона резко села на кровати, растрёпанные каштановые кудри упали ей на лицо. Она зло посмотрела на браслет.

— Он с ума сошёл… — пробормотала она, сбрасывая одеяло.

Сон слетел мгновенно. Сердце колотилось в груди как ненормальное. Тонкая футболка прилипла к спине от жара, а запястье под металлом ныло тупо и настойчиво. В голове уже складывался список: палочка, мантия, туфли — чёрт, где туфли?

Гермиона на мгновение себя одёрнула, попыталась собрать мысли, разлетевшиеся как пикси. Что случилось? Почему он её вызывал сейчас? Зачем ночью?

Неужели…

Поднявшись, босыми ногами прошлась по холодному полу, распахнула шкаф. Домашняя футболка полетела на стул. Пижамные штаны — туда же. Пальцы на автомате потянулись к мантии… и замерли.

Нет.

Она дёрнула с вешалки тёмное платье — простое, по фигуре, мягко облегающее талию и бёдра. На секунду задержала его перед собой. В зеркале мелькнул силуэт — светлая кожа, тонкие плечи. Платье вернулось обратно.

— Это не свидание, — отрезала она вслух.

Снова схватила мантию. Набросила. Сняла. Провела ладонью по волосам, взглянула в зеркало — кудри растрёпаны, глаза ещё сонные, щёки красные. Натянула джинсы, решив, что для ночного визита нет нужды в костюме.

Браслет предупреждающе сжал запястье и завибрировал.

— Да иду я!

Она быстро стянула волосы в узел первой попавшейся резинкой, оголив шею; накинула мантию поверх тонкой рубашки и только потом заметила, что рубашка застёгнута криво.

Раздражённо расстегнула, поправила, застегнула снова. Пальцы дрожали, хоть она и старалась двигаться спокойно.

Сердце билось быстрее, чем нужно для срочного вызова. Будто решило отзываться в такт браслету.

— Это работа, — сказала она своему отражению.

Браслет нагрелся.

— Имей терпение, — выдохнула она, схватив палочку.

А спальня между тем выглядела так, будто ждёт её с распростёртыми объятиями — мягкая, хоть и смятая постель, Живоглот, недовольно приподнявший голову. Хотелось нырнуть обратно под одеяло и не отвечать на этот срочный вызов.

Но нельзя.

Гермиона сделала взмах, готовясь к аппарации.

И в следующий миг спальня исчезла.

* * *

Гостиная была освещена неярко — горели только две лампы у дивана и настенный бра. Камин уже почти погас, угли тлели и иногда вспыхивали красным, отбрасывая на потолок неровные тени. Высокие окна, словно зеркала, отражали комнату — за стеклом была просто ночь, без звёзд.

Гермиона стояла перед Волдемортом слегка растрёпанная, сонная — волосы выбились из узла, под мантией измятая рубашка. А карие глаза горели негодованием.

На тонких губах Волдеморта медленно расползалась довольная полуулыбка — почти хищная. Он обошёл девушку по кругу, не сводя с неё немигающего взгляда. Медленно. Его шаги едва слышно шуршали по полу. Остановившись перед ней, он чуть приподнял безволосую бровь — будто действительно был удивлён её появлением.

— Вы сами меня вызвали, — произнесла Гермиона и машинально запахнула мантию, поёжившись будто от холода. — В два часа ночи.

Он посмотрел на неё сверху вниз — спокойно, без тени смущения.

— Я в курсе, мисс Грейнджер.

— И зачем?

Волдеморт медленно провёл языком по нижней губе.

— Сливки.

— Сливки? — глаза Гермионы расширились.

Несколько секунд она просто смотрела на него, ожидая, что он шутит.

Он не шутил.

— Мне нужны сливки, — спокойно подтвердил Волдеморт. — Утром мне не с чем пить кофе. Принесите мне сливки.

Гермиона почувствовала, как от гнева у неё краснеют щёки, как лоб заливается пылающей краской. Пальцы нервно сжали палочку, которую она всё ещё держала в руке.

— В два часа ночи, — повторила она.

Его взгляд скользнул по её растрёпанным волосам, по перекошено застёгнутой рубашке — и вернулся к лицу. Он продолжил смотреть. Ждать.

— Вы могли послать домовика за...

«Своими чёртовыми», — подумала она.

— …сливками.

— Мне нужны сливки марки «Роддэс». Я пью только их, — тон невозмутимый и деловой, будто сейчас не кромешная ночь, а будний день.

— Как давно? — скептически спросила Гермиона. Она очень сомневалась, что Тёмный Лорд всю жизнь пил маггловские сливки.

— С некоторых пор, — склонил Волдеморт голову набок и сделал шаг вперёд. Теперь ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — По контракту вы обязаны предоставлять мне услуги по первому требованию.

Гермиона вздрогнула. Перед глазами всплыли пункты этого идиотского контракта, что навязали ей в Министерстве. Пункт тридцать пять — являться в любое время, как только он позовёт. И… пункт тридцать шесть.

Мерлин!

— Вы сами подписали контракт, мисс Грейнджер, — напомнил Волдеморт. — Сливки. Сейчас.

— Когда Министерство подписывало вместо МЕНЯ эту несуразицу, которую вы называете контрактом... — Гермиона на мгновение замолчала. Но всё же решилась сказать. — Оно было уверено, что далеко не все пункты вы в состоянии выполнить в силу своих... — её щёки стали ещё краснее, но не от гнева. — Физиологических особенностей.

Она увидела, как алые глаза Волдеморта на мгновение расширились, а затем сузились презрительно. Он подошёл ещё ближе, почти вплотную — так, что пространства для манёвра больше не осталось.

— Я способен выполнить ВСЕ пункты договора, — твёрдо произнёс он, не разрывая зрительного контакта.

Все пункты.

Гермиона сглотнула — горло пересохло — и невольно отступила на шаг. Он имел в виду и этот злосчастный тридцать шестой?

— Не я затеял этот спор, — наигранно вздохнув, он снова шагнул к ней. Его голос упал до бархатного, вибрирующего шёпота, который, казалось, исходил не из гортани, а из самого воздуха вокруг, опутывая её как паутина. — Хотите убедиться?

Гермиона покачала головой, но не отступила. Она вскинула голову, чтобы продолжать смотреть в его алчущие глаза, только дыхание её чуть сбилось, сердце дёрнулось в груди.

— А придётся, — он коснулся её волос, прядь, выбившаяся из узла, скользнула между длинными бледными пальцами. Аккуратно он заправил её за покрасневшее от смятения ухо, а затем наклонился и прошептал, обдав тёплым дыханием кожу: — Гермиона.

— Да как вы...

Первым порывом было стряхнуть его руки с себя, остановить, оттолкнуть, но она… не могла. Она просто споткнулась на полуслове, глядя в его алые глаза, угадывая в них жадность, алчность, которые видела ранее. И Гермиона не могла его остановить. Или не хотела.

— Этот пункт я добавил, чтобы проверить, насколько внимательно чинуши читают бумаги, — тихо продолжил он. Его ладонь легла на её бедро. Властно сжала, а Гермиона вздрогнула. — Но раз они подмахнули не глядя... — он не отрывал взгляда от её лица. — Если я не исполню этот пункт, то и остальные можно будет считать ничтожными, Гермиона.

Он выдохнул её имя — не «Грейнджер», не «девчонка», а «Гермиона». От его шёпота чуть ниже живота ёкнуло что-то тёплое и опасное, вопреки всему страху и ярости.

Если этот пункт считать ничтожным, то и остальные...

— Чёрт, — вырвалось у неё.

— Как только меня не называли...

Его рука уверенно двинулась выше, задирая мантию. И вслед за ней по коже побежал холодок.

— Значит, Министерство в вашем лице считает меня несостоятельным? — снова прошептал он ей на ухо, щекоча кожу на выдохе.

Его ладонь на её бедре разжалась, но не отпустила. Вместо этого она скользнула вверх, под края её мантии, не спрашивая разрешения — потому что пункт тридцать шесть давал ему право не спрашивать. Но он не рвал, не хватал грубо — он расстегнул верхнюю пуговицу. Медленно. Гермиона ахнула, пытаясь отстраниться, но её зад уже уткнулся в угол массивного дубового стола.

Она задрожала. Не от страха. От осознания: он собирается доказать это здесь. Сейчас. На этом столе, за которым позавчера он распечатывал письма. Теперь он хотел распечатать её для себя.

— Вы думаете, я — призрак? — его колено раздвинуло её ноги. — Что я не могу касаться? Желать? Если Министерство считает, что я — тень без плоти…

Он наклонился, его губы коснулись её шеи.

— …то пусть узнает, насколько глубоко оно ошибается.

Одним движением он подхватил её за бёдра и посадил на массивный письменный стол. Дерево под ней холодило даже сквозь ткань мантии и джинсов. Бумаги с глухим шелестом посыпались на пол, когда она инстинктивно опёрлась, пытаясь удержать равновесие. Чернильница покатилась к краю, но не упала.

И палочку свою Гермиона… кажется, выронила из ослабевших пальцев.

Не было сил говорить. Сердце колотилось так, что, казалось, Волдеморт слышит каждый судорожный удар.

— Ответьте, вы тоже так считаете? — прошептал он ей в шею.

— Нет, — выдохнула она. — Я… не знаю.

— Теперь узнаете.

Он стоял между её коленями, высокий, прямой как струна. Его пальцы, длинные и сильные, неторопливо двинулись к её мантии, оставшиеся застёжки поддались немедля, без звука расстегнулись, обеспечив ему доступ.

— Вы ожидали, что я лишён аппетитов? — прошипел он, наблюдая, как её глаза расширяются, а дыхание срывается.

Гермиона не знала, хотела ли она, чтобы он остановился? Или она хотела, чтобы он доказал, что в нём больше от мужчины, чем она привыкла считать?

Мантия распахнулась, обнажая простую белую рубашку, слегка помятую, застёгнутую наспех. Его пальцы скользнули поверху, изучающе обводя контур груди, ища уже выступивший под тонкой тканью напряжённый сосок. Нашёл. Сжал. Слегка, не причиняя боли, но распространяя постыдное, тягучее желание внизу живота.

Губы Гермионы приоткрылись беззвучно.

И его рот тут же накрыл их требовательным поцелуем. Он не был робок или осторожен — Волдеморт точно знал, как нужно целовать так, чтобы пальцы на ногах невольно подгибались сами. По телу прошла дрожь, и если бы она судорожно не ухватилась за край стола, то потеряла бы равновесие. От позвоночника к пяткам пробежала горячая волна, осев где-то внизу живота, тяжёлая, тягучая, невозможная к игнорированию.

Его тёплая рука легла на поясницу, другая обхватила затылок, чуть надавливая, притягивая к нему, ближе. И Гермиона сама не поняла, каким образом спустя несколько мгновений она не только отвечала его обволакивающему рот языку, но и, обнимая за плечи, тянула Волдеморта к себе.

И между бёдер, сквозь джинсы, она ощущала всю твёрдость его намерений и то, что он был… мужчиной в полной, пугающей силе. Волдеморт был возбуждён!

И она, кажется, тоже...

Он замер на мгновение, давая ей осознать всю невозвратность этой ситуации.

— Ошиблись? — выдохнул он ей в губы.

Она неуверенно кивнула, её пальцы сжались на его плечах, тело подалось к нему, вперёд, мягкая грудь упёрлась в жилистый торс. Да, он почти доказал. Он не призрак, не тень, он реален настолько, что это до страшного откликалось во всём естестве. Она сама хотела проверить, она спровоцировала, и не отталкивала его от себя тоже она.

Гермиона сжалась, готовая к тому, что он пойдёт дальше, но… почувствовала только холод. Волдеморт резко выпустил её из объятий и отстранился.

— Сливки, — вдруг бросил он ей. Но в его голосе не было прежней ледяной команды.

— Что? — переспросила она.

Губы всё ещё горели после поцелуя, дыхание никак не выравнивалось.

В голове всё смешалось. Только что он… она… они. И теперь…

— Сливки, — повторил он спокойно. — Можете принести утром, когда придёте как обычно.

— Вы что, серьёзно? — спросила она, и в голосе её зазвучало неподдельное, саркастическое недоумение. — После всего этого вы всё ещё думаете о сливках?

Она медленно спустилась со стола, одёрнула мантию, на автомате застёгивая пуговицы, лишь бы чем-то занять руки. А внутри всё клокотало, будто в жерле готового к извержению вулкана.

Злость. Стыд. И это унизительное, тёплое ощущение под рёбрами, которое никак не желало исчезать.