Шёпот ядовитых уст (гет)

Через несколько дней они прибыли в Салле. Родной, дождливый город встретил их привычной серостью — он не изменился. Густые тучи нависли над крышами, хмурые и тяжёлые, проливной дождь хлестал мостовые уже несколько часов, стекая по узким улочкам мутными потоками. Кантарелла шагала сквозь ливень, не замечая его — для неё он был лишь частью города, чем-то неизбежным, как дыхание. Но Илларио, кутаясь в плащ, раздражённо фыркал и бормотал ругательства, исподлобья глядя на небо.

— Mierda, Кантарелла, мой костюм… Это произведение искусства, ты вообще понимаешь? — он попытался отжать подол кожаного плаща, но тут же бросил затею, лишь расстроено вздохнув.

Серебристые узоры на гибком доспехе поблескивали в лужах, а его тщательно уложенные волосы тёмными прядями прилипли к вискам. Вид у Илларио был совершенно несчастный, что, признаться, доставляло Кантарелле странное удовольствие. Но стоило им переступить порог дома де Рива, как лёгкость мгновенно улетучилась. Здесь было слишком тихо. Тренировочная площадка во дворе пустовала. В обычные дни даже ливень не останавливал убийц — они воспринимали его как вызов, возможность проверить свои силы. Но сейчас здесь не было ни души. Эту тишину ещё можно было списать на непогоду. Но глухая, тревожная пустота внутри дома уже не поддавалась никакому объяснению.

Полутёмные коридоры, которые Кантарелла знала, как свои ладони, теперь казались чужими, недоброжелательными. Стены будто сжимались, впитывая шёпот давно погасших голосов. Что-то висело в воздухе — невидимое, но ощутимое, как предгрозовое напряжение. В глубине души что-то болезненно сжалось, отзываясь на приближающуюся беду. Даже Илларио уловил перемену. Обычно болтливый, он молчал с тех пор, как они пересекли порог.

— Кантарелла!

Её окликнул голос, заставив нервное напряжение вспыхнуть сильнее. Обернувшись, она увидела худощавого юношу-эльфа — невысокого, чуть ниже её, в лёгкой, пропитанной дождём одежде. Зейн. Они знали друг друга много лет, с тех пор как его, ещё ребёнком, подобрали на улицах Салле. Теперь перед ней стоял подросток с густыми чёрными бровями, нахмуренными в тревоге.

— Ты должна была вернуться два дня назад! Где тебя носило?

В его голосе слышался укор, но Кантарелла знала — беспокойство пряталось за этой резкостью. Однако стоило его взгляду упасть на Илларио, и черты лица мальчишки стали ещё более жёсткими. Он сразу понял: этот человек не принадлежит дому де Рива. Зейн не любил незнакомцев в своём доме. А теперь, похоже, настороженность сменилась чем-то большим.

— Что случилось? — спокойно спросила Кантарелла, игнорируя колючий взгляд подростка.

Зейн посмотрел на неё, и в глубине его глаз мелькнула искра страха.

— Тебе нужно зайти в кабинет Виаго. Прямо сейчас.

Этого было достаточно. Предчувствие беды окончательно стиснуло её грудь, и с каждым шагом к кабинету наставника оно только усиливалось, словно невидимые пальцы сжимались вокруг горла. Она не постучала. Никогда не стучала, заходя к Виаго. Это было своего рода привычкой — испытанием его терпения, игрой, в которой она всегда выигрывала. Правда, иногда заходила в самые неподходящие моменты, после которых им обоим приходилось несколько часов ходить с каменными лицами, будто ничего не произошло. Но сейчас она не ожидала увидеть здесь кого-то ещё. Вместо Виаго у книжного шкафа стоял другой человек. В пальцах он держал книгу, пробегая по страницам взглядом, будто что-то выискивал. Кантарелла нахмурилась. За её спиной Илларио остался неподвижным, молча наблюдая за происходящим.

— Гильдмастер Сальваго? — голос её был ровным, но в воздухе повисла едва уловимая угроза. — Что ты тут делаешь?

Мужчина вздрогнул, словно не заметил её появления. Резко захлопнул книгу, бросил её на стол и выпрямился, разглядывая Кантареллу с нескрываемым любопытством, будто пытался вспомнить, кто она. Но настоящая перемена произошла, когда его взгляд упал на Илларио. Глаза гильдмастера потемнели, в глубине зрачков промелькнула тень гнева.

— А, pajarito Виаго. Ты, наконец, вернулась. Выполнила контракт?

— Где Виаго?

Она не любила ходить вокруг да около. Сделала несколько шагов вперёд, стирая расстояние между ними. Несмотря на то, что её поза оставалась расслабленной, в движениях сквозила угроза. Гильдмастер, пусть и едва заметно, отступил назад, хромая, пока не упёрся в край стола. Он вёл себя странно. Будто видел её впервые.

Кантарелла прекрасно знала историю Сальваго де Рива. Старше Виаго на два десятилетия, он никогда не скрывал, что считал власть наставника незаслуженной. В его понимании лидер дома должен быть старшим, опытнейшим. Однако, несмотря на свои убеждения, он так и не попытался сместить ворона. Вместо этого обучал молодых, терпеливо, без спешки, словно вырезал из них новые клинки, острые и безжалостные. Лишь изредка соглашался на заказы, и то — если не было другого выхода. Казалось, что его время уже миновало, растворилось в пепле прожитых лет и пролитой крови. Нога, перебитая в одной из старых засад, стала немым напоминанием о цене ремесла. Теперь каждый его шаг сопровождался глухим эхом боли. Он прихрамывал, и это хромое движение выдавало в нём не слабость, но тяжесть прожитого.

Кантареллу это всегда забавляло. Среди воронов были убийцы куда старше Сальваго, и они не жаловались ни на годы, ни на старые раны. Просто продолжали делать свою работу. В её глазах он был ленивым, а мягкий живот, намечающийся под дорогой одеждой, говорил об этом лучше всяких слов.

— Сейчас я его заменяю, — пробормотал он, нервно поправляя длинные волосы.

— Я спросила не об этом.

Сальваго выдохнул, будто внезапно сдался.

— Тебе, как его ученице, я отвечу, — проговорил он медленно. — Но, прошу, не выдавай эту тайну.

Он бросил быстрый взгляд на Илларио, затем снова перевёл глаза на неё.

— Для начала… Я бы хотел, чтобы в кабинете остались только мы двое.

Мужчина нервно сверлил взглядом Илларио, требуя, чтобы тот ушёл. Но Делламорте даже не шевельнулся. Кантарелла тоже. Она не собиралась скрывать что-то от союзника их дома, ведь вороны де Рива и Делламорте были связаны.

— Это не для ушей дома Делламорте, — настаивал Сальваго, голос его дрожал от раздражения. — Его тут быть не должно. Как и представителей других домов.

— Это кто так решил? — ровно спросила она.

— Так было раньше, — сквозь зубы ответил мужчина. — Дома не должны объединяться. Союзы — это слабость. Нас поглотят, и дом де Рива исчезнет. Салле перейдёт в руки Первого Когтя.

— Союзы существовали всегда, — напомнила Кантарелла.

Её голос оставался бесстрастным, но в глазах мелькнула сталь. Она отлично знала историю Антиванских Воронов. Виаго заставил её выучить, когда эльфийка только попала в дом. Тогда она проводила бессонные ночи в архивах Антивы, среди пыльных фолиантов, впитывая всё, что могла.

— И пока Виаго лично не прикажет, Илларио остаётся.

Сальваго выругался. Резко поправил волосы, и Кантарелла заметила, что пряди у висков слиплись от жира. Раньше она не замечала, чтобы он был таким неряшливым.

— Сейчас я вместо него, — процедил он. — В этом доме слушаются меня. И какая-то остроухая с её прихвостнем не станет мне указывать!

Голос его сорвался на гневный шёпот.

— А раз ты не выполняешь мои приказы, я имею полное право вышвырнуть тебя из кабинета.

Кантарелла не ожидала подобного. Рука машинально скользнула к ножнам, а тело напряглось, готовясь к атаке. Что-то здесь было не так. Сальваго мог раздражаться, мог злиться — но не мог скрывать информацию о Виаго. Её наставнике! Илларио уловил едва заметное изменение в её позе. Спокойно вышел вперёд, заслоняя плечом, и криво улыбнулся.

— Muchachos. Давайте не будем горячиться, — его голос звучал лениво, но взгляд был внимательным. — Мы проделали долгий путь из Тревизо, чтобы разобраться в недоразумении. И для этого нам нужен Виаго. Без него мы не можем продолжать разговор.

— Я не могу сказать, куда он уехал, — ответил Сальваго, но взгляд его метался. Он явно что-то недоговаривал. — Это касается внутренних и внешних врагов дома де Рива. Поэтому все, кто не принадлежит нашему дому, должны покинуть Салле в течение суток.

Его пальцы сжались в кулаки. Но злость была направлена не на неё. Он смотрел на Илларио с глухой неприязнью. Кантарелла нахмурилась. Они виделись впервые. Откуда такая злоба? Да, Илларио был известен как ловелас, самоуверенный, наглый, но он не совершал поступков, которые могли бы вызвать такую ненависть. Значит, дело было в другом. Но в чём?

— Ты не имеешь права принимать такие решения за спиной у Виаго! — её голос был как натянутая тетива.

— Ещё как имею, — усмехнулся Сальваго.

Глаза Кантареллы сверкнули гневом. Ещё секунда, и она бросилась бы вперёд, но Илларио шагнул ближе, перехватывая напряжение между ними. Импульсивность всегда была её проклятием. Она знала это. Виаго знал это. Но ей многое прощали. Её никто не трогал. Всем было известно, что случится, если хоть один волос упадёт с её головы. Похоже, Сальваго решил забыть об этом.

— Двадцать четыре часа, — его голос звучал жёстко. — Иначе мне придётся посадить тебя под стражу.

Он повернулся к ней, прищурившись.

— А ты займёшь клетку рядом, как его сообщница.

Кантарелла чувствовала, как горячая волна ярости поднимается из груди к горлу. Илларио молчал. Он медленно вытащил из кармана скомканный конверт и положил на стол. Кантарелла узнала его сразу. Контракты. Контракт на убийство Илларио. И, что важнее, на неё саму.

— Будьте благоразумны, гильдмастер де Рива, — голос Илларио был небрежен, но каждое слово резало воздух, как лезвие.

Он подошёл слишком близко, намеренно нарушая личное пространство Сальваго. Но гильдмастер не отступил. Он держался. Илларио оценивающе скользнул по нему взглядом, а затем кивнул на конверт.

— Вы, несомненно, знаете, что это.

Сальваго посмотрел на бумаги, и по едва заметному движению его зрачков Кантарелла поняла — он знал.

— Дом Делламорте имеет вопросы, — продолжал Илларио. — Кто и почему решил заказать нас. Первый Коготь не оставит это без внимания. Если выяснится, что заказчик из де Рива…

Он сделал паузу, давая словам проникнуть под кожу.

— Это будет означать войну между домами.

Сальваго сжал зубы, но ничего не ответил.

— Вы знаете численность воронов в доме Делламорте? — Илларио говорил почти ласково. — Или, может быть, вам известно, насколько смертоносны наши убийцы? Не просто так Катарина занимает пост Первого Когтя.

Кантарелла внимательно наблюдала за ним. Этот тон… этот холодный, уверенный, опасный Илларио был для неё чем-то новым. Обычно он избегал серьёзных разговоров, предпочитая оборачиваться шутками и ленью. Но сейчас… Сейчас он был безупречен.

— Я не знаю, кто заказал убийства, — голос Сальваго дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Но обещаю это выяснить. Как только у меня будут ответы, я отправлю посыльного в Тревизо с письмом.

Его слова звучали убедительно, но Кантарелла видела, как по шее гильдмастера скатилась капля пота. Волнение? Или ложь?

Чтобы скрепить обещание, Сальваго протянул Илларио руку, скрытую в тонкой кожаной перчатке. Однако тот лишь скользнул по ней взглядом, словно оценивая, прежде чем отступить на шаг назад.

— Нет нужды в подобных жестах, — лениво произнёс он, в голосе читался скрытый холод.

Гильдмастер сжал пальцы, затем небрежно сунул руку за пояс, делая вид, что ничего не произошло.

— И всё же, дом де Рива — не место для чужаков. Мой приказ остаётся в силе.

— Como quieras.

Кантарелла уходила, сдерживая кипящую внутри ярость. Она хлопнула дверью так, что стены кабинета вздрогнули, а на полке угрожающе закачались книги. В груди жгло злостью — они так и не узнали, где Виаго. Ни один из воронов не заговорил бы против него, не осмелился бы предать. Если, конечно, он действительно уехал…

В доме было не так, как прежде. Стены, что некогда казались родными, теперь давили, словно незваная темнота, притаившаяся в углах. Тренировочная площадка пустовала. Коридоры дышали гнетущей тишиной. Её дом, место, где она чувствовала себя в безопасности, больше не был ей рад. Вот почему всё так тихо.

— Кантарелла.

Её окликнули. В полумраке коридора, освещённого тусклыми лампами, стоял Зейн. Свет подрагивал, отражаясь в его глазах. Кантарелла заметила, как еле заметно дрожат его руки. Ему было всего девятнадцать. Как и ей, когда вороны выкупили её у работорговцев.

Зейн не был долийцем — на его лице нет узоров, а в речи не проскальзывает ни одного древнего слова. Но в нём было что-то, что напоминало Кантарелле её саму. Слишком юный. Слишком прыткий. Слишком уверенный в том, что сможет справиться с любым врагом.

— Сальваго ничего не сказал, но… — Кантарелла сглотнула. — Виаго не мог просто уехать. Не сообщив мне. Здесь что-то не так.

Её голос прозвучал глухо, словно слова застревали в горле. В груди неприятно засвербило — тревога разрасталась, укутывая всё нутро липким холодом. Зейн стоял перед ней, пристально вглядываясь в лицо. В его глазах мелькнула обеспокоенность.

— Я могу подслушать разговоры, — предложил он. — Может, что-то узнаю.

— Нет. Это слишком опасно, — она покачала головой, заглянув ему в глаза. — Сальваго — опытный ворон. Если он тебя поймает…

Зейн прикусил губу, но не стал спорить.

— Оставайся в своей комнате. Или возьми контракт, исчезни из Салле на пару дней.

— Но я могу помочь!

— Дело слишком запутанное, — в голосе Кантареллы проскользнула усталость. — Просто побереги себя. Обещаешь?

Зейн сжал кулаки, отводя взгляд.

— Ладно.

Он согласился, но Кантарелла знала — ему это не нравилось. И всё же, он не станет нарушать обещание. Она была уверена. Главное, чтобы он оставался в безопасности. Если всё действительно так плохо, как ей кажется, то, быть может, вдали от Салле у него будет шанс выжить. Шанс избежать войны между домами, если та вдруг начнётся.

Только в собственной комнате Кантарелла смогла, наконец, выдохнуть. Она закрыла дверь, проверив, чтобы замок встал на место, а затем прислонилась к холодному дереву спиной, прислушиваясь. Тишина. Гнетущая, непривычная, словно дом, в котором она выросла, внезапно перестал быть её убежищем. Она знала этот особняк как свои пять пальцев, но теперь каждый коридор казался длиннее, каждый поворот скрывал за собой угрозу. Что-то здесь было не так.

Наконец она сбросила плащ, позволяя ему бесшумно соскользнуть на пол, и принялась расстёгивать ремни, удерживавшие на её теле сумки с ядами и небольшие кинжалы. Движения её были размеренными, отточенными, словно часть ритуала, в котором не осталось места сомнениям. Кантарелла не смущалась присутствия Илларио. Он сидел на краю уже знакомой ему кровати, лениво опершись локтем о колено, и без особого выражения изучал комнату. Здесь ничего не изменилось с его последнего визита. Та же выцветшая краска стен, та же одинокая масляная лампа на комоде, отбрасывающая дрожащие тени на стены. И тот же давно увядший букет жасмина, его тонкие стебли с печалью склонялись к столешнице. Когда-то белоснежные лепестки высохли и сморщились. Здесь им не хватало света. Да и самой Кантарелле, кажется, тоже. Единственное узкое окно под потолком почти не пропускало дневного сияния, оставляя комнату в вечном полумраке.

— Pajarito, значит? — пробормотал Илларио, ломая тишину.

Он лениво наблюдал, как девушка без тени стеснения освобождается от одежды. Под кожаным доспехом осталась лишь тонкая серая рубашка и простые льняные трусы. Бледная кожа ловила отблески дрожащего пламени, а на бедре, там, где свет выхватывал очертания, темнела извивающаяся змея, продолжающаяся на ноге, обвивая ту по кругу — знак дома де Рива. Кантарелла нахмурилась, расстёгивая браслет на запястье.

— Сальваго раньше не называл меня так. Он никогда не использует клички, в отличие от остальных.

Ещё одна странность, ещё один тревожный звонок. Она чувствовала, как что-то сжимается в груди, настойчиво требуя внимания. Чувство, что что-то не так, не давало покоя. Но сегодня она намеревалась узнать правду, даже если для этого придётся нарушить все правила.

— Ты тоже удивил меня, — она бросила на него взгляд исподлобья. — Оказывается, умеешь говорить без сарказма.

— В моём арсенале много сюрпризов, querida, — усмехнулся он, легко откинувшись назад. Глаза его лукаво блеснули. — А тот эльф... Он явно влюблён в тебя.

Кантарелла фыркнула и пожала плечами, словно этот разговор её не касался.

— "Тот эльф" — всего лишь мальчишка. Он беспокоится о нашем доме. И я его понимаю.

Она распустила волосы, позволив светлым прядям рассыпаться по плечам. Долгие часы в пути и тяжёлый день сказывались, но в её движениях по-прежнему оставалась та грация, с которой она жила. Мягко, почти бесшумно, она приблизилась к кровати — единственному месту в этой комнате, где можно было посидеть. Илларио наблюдал за ней, не меняя ленивой позы, но в его взгляде промелькнуло что-то внимательное, изучающее. Этой ночью тревога, вплетённая в стены дома де Рива, казалась почти осязаемой.

Её разноглазые глаза мерцали в полутьме — один фиолетовый, другой голубой, как две осколка затерянных миров. Свет масляной лампы мягко очерчивал контуры её миниатюрного тела, вырезая его из теней, будто искусный гравёр. За годы среди воронов её хрупкость приобрела стальную основу. Узкая талия подчёркивала плавные изгибы бёдер, а на руках и животе проступали жилистые мышцы — тело убийцы, обманчиво тонкое, но выносливое, словно натянутая тетива. Белёсые шрамы змеились по коже, памятники бесчисленным тяжёлым тренировкам. Они не портили её, напротив — делали ещё притягательнее.

Она смотрела на Илларио без тени стеснения, во взгляде читался вызов. Медленно Кантарелла пересекла расстояние между ними и, не раздумывая, опустилась на его колени. В воздухе повисло напряжение. Его губы дрогнули в кривой усмешке, но в глазах вспыхнул другой огонь. Илларио не спешил говорить — только молча наблюдал, как она располагается на нём, позволяя себе изучить её прикосновением. Он давно снял перчатки, и теперь мягкие пальцы неторопливо скользили по её бёдрам, оставляя на коже невидимые метки. Он знал, где нажать чуть сильнее, а где едва коснуться, дразня её чувством близости, от которого захватывало дыхание.

Кантарелла ощущала его тепло даже сквозь одежду. Каждое его движение отзывалось дрожью под кожей, но она не позволила себе поддаться. Вместо этого её ладонь скользнула к его щеке — лёгкий, почти невесомый жест, от которого его взгляд потемнел. Она склонилась ближе, её губы очертили едва ощутимую линию у его уха.

— Сегодня ночью мы проникнем в кабинет Виаго, — прошептала она, чувствуя, как его пальцы замирают на её коже.

Илларио тихо выдохнул, его грудь прижалась к её телу на долю секунды — короткое движение, но в нём читалось куда больше, чем в словах.

— Играешь с огнём, pajarito, — его голос прозвучал хрипло, и пальцы вновь пришли в движение, возвращая Кантарелле ощущение жара.

Но она только ухмыльнулась. Эта игра ей нравилась.

Кантарелла наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его виска, тёплым облачком скользнув по коже. Пряди серебристых волос, спадая с плеч, щекотали его лицо, как шелк, оставляя за собой искры. Она устроилась на нём, грациозно, словно кошка, медленно двигая бёдрами и чувствуя под собой его напряжённое желание — пульсирующее, едва сдерживаемое, зовущее.

Между ними вспыхивала игра — обоюдная, страстная, опасная. Каждый её медленный, выверенный изгиб поджигал в нём огонь. Илларио не мог скрыть, как терял контроль. Его ладони легли на её бёдра, сжались крепче, будто он боялся, что она снова ускользнёт. Подняв голову, он поймал её взгляд — дерзкий, манящий, почти насмешливый.

— Что ты делаешь, mi cuervo? — прошептал он хрипло, голосом, полным жара.

Она склонилась ближе, позволив своим губам зависнуть в дыхании от его губ, но не подарила поцелуя. Её пальцы скользнули по его щеке, мягко, почти ласково, и остались на его подбородке, приподнимая его лицо так, чтобы он не мог отвести взгляда.

— У нас ещё есть время до полуночи, — прошелестела она.

— Ты же только что узнала... — он замолчал, в голосе таилась тень иронии, смешанная с едва уловимой заботой. — Неужели не дрожишь от страха?

Кантарелла смотрела в его глаза, не отводя взгляда, будто пытаясь прочесть в них правду — волнуется ли он по-настоящему, или всё это лишь игра, очередная маска. Илларио всегда был загадкой, опасной и чарующей, как яд в золотом бокале.

— Именно поэтому, — её голос был тихим, бархатным, но с тёмной глубиной под поверхностью, — Мне нужно забыться.

Он подался вперёд, словно к последнему глотку воздуха перед погружением в темноту — и поймал её поцелуй. Губы Илларио были жадными, пылкими, будто боялись потерять её. Он прижал Кантареллу к себе, пальцы скользнули по линии её спины, неуверенно сначала, но с каждой секундой всё настойчивее, словно изучая заново каждый изгиб, как карту дороги, по которой ещё не ступал.

Он больше не сдерживался. Его губы жгли кожу, оставляя следы на подбородке, скользя по шее, задерживаясь у ключиц. Она чувствовала, как жажда во власти его движений перерастает в нечто первобытное — он держал её так крепко, что воздух едва находил путь к лёгким. Но Кантарелла не вырывалась. Она отстранилась на мгновение, задержав дыхание, её ладони обхватили его лицо. Вглядевшись в его тёмные глаза, она увидела не просто желание — там полыхал целый пожар, в котором смешались тоска, жажда, предчувствие конца и что-то почти нежное. Она улыбнулась краешком губ — как охотница, что наконец поймала свою добычу, или как та, что знает: сейчас будет поймана сама.

Теперь её очередь. Её поцелуи были медленными, тягучими, но не менее жгучими. Сначала — губы, затем — нежная кожа под ухом, там, где она знала: у него слабое место. Он шумно выдохнул, прерывисто, будто сдерживаемое терпение треснуло. Его руки вновь сомкнулись на её теле — сильнее, решительнее. Одним движением он перекинул её на кровать, прижав к прохладным простыням. Теперь он был сверху, и их взгляды пересеклись — острые, яростные, наполненные напряжением. Кантарелла встретила его взгляд с вызовом, с той самой искрой, что всегда сводила его с ума.

Страсть между ними больше не нуждалась в словах. Она вытекала из каждого движения, из каждого прикосновения, обнажая самое хрупкое и опасное, что только может быть между двумя убийцами — желание, в котором можно утонуть. Одежда слетела с них, как осенняя листва под внезапным порывом ветра — стремительно, без остатка, без сожалений. Их тела, обнажённые и жаждущие, тянулись друг к другу в слепом желании забыться. Илларио не дал ей ни мгновения на размышления — его губы вновь нашли кожу, оставляя за собой дорожки пылающих поцелуев, словно метки, по которым он хотел возвращаться снова и снова.

Её дыхание сбилось, мысли рассыпались, как пепел. Кантарелла забывала, кто она, где она — всё сводилось к этим рукам, этим губам, этому мужчине, что удерживал её так крепко, будто боялся потерять. Его пальцы сжимали её запястья, его бедра вжимались в её — вся её суть, плоть и разум, принадлежали ему в этот миг.

Он обладал ею не только телом, но и тенью души. Она подчинялась — не из страха, не из долга, а потому что хотела. Потому что только он умел читать её без слов, разбирал её на части и собирал вновь. В нём было что-то колдовское, запретное. Он будто прошептал её имя на языке демонов и она подчинилась заклинанию. Кантарелла изгибалась навстречу, ловя движение, ловя прикосновение. Она была его — полностью, без остатка. И знала: именно с ним она позволяла себе быть слабой. Именно с ним — она позволяла себе забыться.

Он вошёл в неё резко и до конца. Кантарелла застонала, едва сдерживая голос, и в этот миг ей показалось, будто пламя лампы дрогнуло от жара их близости. Илларио двигался с напором, будто стремясь стереть границы между телами, между желаниями. В такие моменты мир вокруг исчезал — оставались только он, его дыхание, и её собственная дрожь, откликавшаяся на каждое прикосновение. Его быстрые движения вызывали в ней новые стоны, заставляя поддаваться, двигаясь телом навстречу. Он был огнём — неистовым, всепоглощающим. Его ладонь скользнула по её пояснице, как будто метя её, делая своей. Кантарелла выгнулась ему навстречу, позволяя этой страсти завладеть ею полностью. Пальцы сжимали его плечи, впивались в кожу — она тонула в ощущениях, в запахе — тёплом, пряном, с лёгкой горечью. Таким был только он. Таким был только этот момент.

Это была страсть в чистом виде, которая охватила обоих воронов и не отпускала. Она первая ощутила прилив волны удовольствия, что накрыла полностью, вызывая в глазах мерцающие огоньки. Она замедлила движения, пытаясь обрести контроль, но Илларио, упрямый и безжалостный к её слабости, лишь ускорился, словно знал каждую грань её чувств. Стоны её отразились от стен, но ей было всё равно, что кто-то их услышит. Она обвила его шею, прижалась крепче, губы её дрожали, дыхание сбивалось. Он дышал хрипло, обдавая дыханием её разгорячённую, мокрую кожу. Остановившись лишь на миг, продолжил. Он не щадил её, ведь обострённые чувствительные точки сейчас были болезненно восприимчивыми.

— Илларио, — прошептала она, почти умоляюще, теряясь в его ритме.

— Silencio, тебя же услышат, — он ответил тихо, с лукавой усмешкой.

Он двигался в ней с напористой уверенностью человека, который никогда не спрашивает — только берёт. Илларио знал, что приближается к финалу, и его движения стали резче, глубже, будто с каждым толчком он хотел стереть все её мысли, все сомнения, оставить в ней только себя. Кантарелла чувствовала, как напряжение в его теле нарастает — тяжёлое, раскалённое. Когда она инстинктивно сжала бёдра, словно пытаясь унять собственное возбуждение, он лишь усмехнулся, коротко, с хрипотцой, как будто её попытка контролировать что-то была смешной.

Он дышал тяжело, неровно, впритык к её уху, хрипло, как зверь, надышавшийся битвы. И когда наконец внутри неё разлилось его тепло, она не успела даже вдохнуть — он резко прикрыл её рот ладонью. Не для ласки, не из нежности — просто чтобы она не шумела. Илларио всегда думал о последствиях. Для себя. Своей репутации. Остальное было второстепенным.

Сделав последнее, тяжёлое движение, он с шумом выдохнул и откинулся в сторону, даже не взглянув на неё. Его рука всё ещё сжимала её бедро, как трофей, как напоминание о том, кому она принадлежит в этот миг. Тела их соприкасались — влажные, изнемождённые. Он не сказал ни слова. Просто лежал, восстанавливая дыхание, глядя в потолок, словно обдумывал не её, а планы на завтра. Через минуту, лениво, словно вспоминая о её существовании, он нашёл ладонь и начал играть с пальцами. Как зверь, который поиграл с добычей и не решил ещё, стоит ли съесть её до конца.

— Estuviste muy bien, — прошептал он её в ухо.

Кантарелла прикрыла глаза, наслаждаясь моментом близости. Илларио редко оставался рядом после их бурных вечеров или ночей. Но сегодня он был во владениях де Рива, идти некуда. Сейчас её комната стала для них самым безопасным местом, островком спокойствия, куда вряд ли кто-то заглянет.

— Знаешь, amado, — тихо начал он, голос его звучал непривычно устало, — Порой я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы в ней не было Катарины… и Антиванских Воронов.

Он замолчал на мгновение, словно выбирал, каким именно воспоминаниям позволить вырваться наружу.

— Нас с Луканисом воспитывала бабка. Не помню от неё ни одного ласкового взгляда, ни одного доброго слова. Только постоянные тренировки, боль, кровь на ладонях… И вечное чувство, что ты недостаточен. Мы с братом были командой. Вместе против неё, как два загнанных зверя, спрятавшихся в углу.

Кантарелла лежала, не двигаясь, ловя каждое его слово, как будто от них зависело хрупкое равновесие между ними. В голосе Илларио не было ни привычной насмешки, ни бравады — только чужая, почти забытой боли оголённая правда.

— Но всё изменилось, когда мы подросли. Я начал замечать, как бабка смотрит на него... совсем иначе. Мягче. Он всегда старался, выслуживался. И стал для неё чем-то вроде любимчика. А я… Я стал ненужным напоминанием. И тогда понял — наш союз с Луканисом дал трещину. Тонкую, но глубоко уходящую.

Он отвернулся, уставившись в потолок. Глаза его были сухими, но в них застыло нечто большее, чем боль — старая, выверенная обида.

— Иногда мне снилось, как я бросаю всё к демонам. Как убиваю какого-нибудь молодого аристократа и забираю его личность. Живу в роскоши, в шелках и с вином. Без крови, без теней. Но каждый раз, даже во сне, я понимал: вороны — это всё, что у меня есть. Моя семья. Проклятая, жестокая... но своя. И если однажды ты стал убийцей — ты уже не вернёшься назад.

Он усмехнулся, почти беззвучно.

— Бабка до сих пор любит Луканиса больше. А я... продолжаю делать всё, чтобы быть рядом. Даже если это значит — глотать собственную гордость.

Слово семья повисло в воздухе, и Кантарелла почувствовала, как внутри что-то кольнуло — резко, нестерпимо. Образ всплыл мгновенно: её сестра, Арулин. Та, которую она не видела уже больше шести лет. Где она теперь? Жива ли? Кантарелла знала, что поиски продолжаются, даже если она молчала об этом. Пара надёжных воронов, пара бардов-шпионов, что служили ей по старой дружбе. Но всё безрезультатно. А Виаго только качал головой: «Если она в Тевинтере, найти её почти невозможно».

Мысль о сестре вспыхнула, как тлеющий огонь в груди, и больно обожгла. Илларио вдруг снова заговорил, но теперь его голос был почти отрешённый:

— Mi cuervo, ты когда-нибудь мечтала жить другой жизнью? Быть кем-то… другим?

Её дыхание сбилось. Она посмотрела на него, но он не искал её взгляда — лишь продолжал изучать потолок, как будто именно там, в потрескавшейся штукатурке, скрывался ответ на все их вопросы.

— Когда мы с Арулин были маленькими, — начала Кантарелла, голос её был тих, почти ласковый, — Иногда сбегали из клана и прятались в зарослях, наблюдая за деревенскими детьми.

Она улыбнулась воспоминанию, которое, казалось, светилось изнутри.

— Тогда наш лагерь стоял где-то в лесах Вольной марки. Люди из ближайшего поселения даже не догадывались, что совсем рядом с ними живут долийцы. Их не смущало даже то, что наши охотники приносили им шкуры и мясо на обмен. Им казалось, что мы просто странные путники.

Она помолчала, будто вглядываясь в пелену прошлого.

— Мы с Арулин смотрели, как человеческие дети играют… И понимаешь, они были такими же, как мы. Никакой разницы — тот же смех, те же дразнилки. У них была игрушка — деревянная лошадка. Она раскачивалась туда-сюда, словно живая. Мы с сестрой мечтали оседлать её, хотя бы на миг… Но знали — нам туда нельзя. Ни играть с ними, ни приближаться. Мы были другими. И всё, что нам оставалось — мечтать.

На её лице проступила лёгкая, почти детская грусть. Воспоминание казалось таким живым, будто случилось не годы назад, а всего лишь утром.

— Мы не решились даже украсть ту игрушку. Просто сидели в кустах и представляли, каково это — кататься на лошади, которая качается сама. Это... осталось с нами. Несбывшаяся мечта. Одна из многих.

Тишина. Илларио не проронил ни слова. Он по-прежнему лежал, глядя в потолок, будто её голос проходил мимо, не касаясь ни сердца, ни слуха. Кантарелла нахмурилась, глядя на его каменное лицо. Она не ждала сочувствия. Но надеялась хотя бы на внимание.

— Ей было семнадцать, когда на нас напали, — продолжила она уже более глухо. — Без татуировки, с золотыми волосами, похожая на утренний свет. Она была доброй. Слишком доброй для этого мира… А я... Я всегда была другой. Слишком упрямая. Даже волосы у нас были разными — у неё, как мёд. У меня — с отливом серебра. Её любили. Меня — терпели. Но я всегда думала, что мы вместе. Что никто нас не разлучит...

Голос её задрожал. Она перевела взгляд на Илларио, всё ещё молчащего.

— Илларио?.. — Она наклонилась ближе, не в силах поверить, что он и правда её не слышал. — Ты слушал меня?

Он медленно повернул голову, моргнул, как будто вынырнув из сна.

— А?.. Ты что-то сказала?

— Ты не слушал. — она села, злясь не столько на него, сколько на себя — за то, что вновь позволила себе быть откровенной. — Я говорила про Арулин.

— Слышал, — пожал плечами он, — Ты хотела стать человеком.

— Нет же!

Он проигнорировал протест и уже поднялся, скинув с себя остатки расслабленности. Сел на край кровати, повернувшись к тусклому свету лампы, и Кантарелла заметила, как на его лопатке проступила тень татуировки — чёрное вороново крыло. Символ дома Делламорте. Он почти никогда не говорил об этом. И никогда не показывал. Илларио не любил татуировок, считал их клеймом, а не гордостью, и потому всегда прятал своё крыло под одеждой — словно пытался забыть, к какому роду принадлежит. Кантарелла медленно потянулась к нему, пальцами к тени на коже. Ей вдруг захотелось почувствовать, что между ними всё же есть что-то настоящее. Но прежде, чем она успела коснуться, он резко встал.

— Полночь, — сказал он просто. — Пора.

Её рука замерла в воздухе, так и не дотянувшись. И всё, что оставалось — это тень его тела, растворяющаяся в свете лампы.

* * *

Ночь была тиха, но напряжение висело в воздухе, будто натянутая тетива. Кантарелла бесшумно скользнула в кабинет, едва коснувшись замка тонкими пальцами. Слабый щелчок и дверь поддалась, открывая проход в темноту. Илларио следовал за ней, двигаясь с той ленивой грацией, которая всегда вводила в заблуждение. Он выглядел расслабленным, но Кантарелла чувствовала, что он настороже, как хищник перед прыжком. Они работали молча, тщательно обыскивая каждую полку, каждый ящик. Илларио прошёлся пальцами по письму, тому самому, что он оставил днём. Всё лежало на своих местах, нетронутым. Значит, Сальваго не удосужился проверить что внутри. Ему было плевать на то, что происходит между домами. Но чего он добивался? Власти? Кантарелла с трудом верила, что он замешан в смерти Виаго. Если Виаго вообще был мёртв. Её наставник был слишком осторожен. Яд не взял бы его — он с детства привыкал к ядам. Ловушка? Маловероятно. Он всегда предугадывал их. Тогда что?

Она открыла очередной ящик, и её пальцы наткнулись на распечатанный конверт. Кантарелла сжала его, чувствуя, как внутри поднимается странный холодный азарт. Она поднесла находку ближе к окну, чтобы лунный свет осветил чернила.

— Кажется, нашла, — её голос дрогнул, но в нём звучала надежда. — Дом Араннай. Они пригласили Виаго на званый вечер… Письмо пришло несколько дней назад. А вечер должен состояться через три дня.

Сердце забилось быстрее. Если Виаго уехал на встречу, значит, он жив. Или, по крайней мере, был жив, когда покидал Салле. Это было лучше, чем ничего. Она перечитывала письмо снова и снова, а потом аккуратно вернула его на место. Илларио наблюдал за ней, прислонившись к столу, но в его взгляде было что-то слишком пристальное.

— И как ты собираешься туда попасть? Нас-то не приглашали, — его голос прозвучал низко, с оттенком веселья.

Кантарелла ухмыльнулась.

— Что-нибудь придумаем.

Илларио покачал головой, но в уголках его губ играла улыбка. Она вспомнила Виаго, его насмешливый взгляд, когда он упрекал её за спонтанность. "Хороший план — залог успеха", — твердил он. Но Кантарелла умела действовать иначе: на инстинктах, на удаче, импровизируя.

— Я хочу заглянуть в комнату Сальваго, — внезапно сказала она.

Илларио резко выпрямился.

— Ты с ума сошла? Он наверняка у себя.

Кантарелла шагнула ближе, на грани дозволенного. Лёгкое движение — и её пальцы коснулись его запястья, будто бы случайно. Илларио не отстранился.

— Можешь не ходить со мной. Шума будет меньше.

— Ну уж нет, mi cuervo, — его голос потемнел, как и взгляд. — Если тебя поймают, я хочу быть рядом.

Её ладонь замерла на его коже, горячее прикосновение, от которого жар разлился по телу. Илларио не отпустил её сразу, задержал пальцы на своём запястье чуть дольше, чем следовало. Их взгляды встретились — напряжённые, наполненные чем-то недосказанным. Кантарелла первой отвела глаза, но тепло его кожи ещё долго ощущалось на пальцах.

— Я не могу пропустить такое веселье, — добавил он позже с язвительной усмешкой.

Третьему этажу поместья, казалось, дышалось иначе. Тишина здесь была вязкой, почти осязаемой, и каждый шаг эхом разносился в пустоте коридоров. Кантарелла и Илларио двигались призрачными тенями, растворяясь в темноте. Им повезло: никто не бродил по этажу. Обычно вороны не спали — возвращались с задания, отправлялись на новое или просто искали, чем занять ночь. Но с тех пор, как Сальваго занял кабинет Виаго, что-то изменилось. Кантарелла чувствовала это нутром.

— Это очень плохая идея, — прошептал Илларио за её спиной.

Его голос был низким, бархатным, но напряжённым.

— Я отступать не буду, — её ответ прозвучал твёрдо, почти вызовом.

Он тихо выругался, но ничего не сказал. Кантарелла уже ковырялась в замке, ловко перебирая отмычки пальцами. Дверь поддалась с коротким щелчком, и она осторожно приоткрыла её, заглянув внутрь. Илларио встал у стены, наблюдая за коридором. Он не собирался вмешиваться, но если что-то пойдёт не так, он будет рядом. Она скользнула внутрь, мягко прикрыв за собой дверь.

В комнате пахло застарелой кожей и пылью. Это место будто давно никто не трогал. Полки, стол, даже массивное кресло у окна — всё покрылось тонким слоем пыли. Кантарелла провела пальцем по столешнице и нахмурилась. Почему он не пользовался своей комнатой? Где он был всё это время? Она открыла ящики, проверила скрытые полости в полу — ничего. Ни писем, ни контрактов, ничего, что могло бы пролить свет на происходящее.

Спустя несколько минут Кантарелла вышла в коридор, плечи поникли, губы сжались в тонкую линию. Илларио сразу понял: пусто. Он не стал задавать вопросов — вместо этого просто наклонился ближе, заглядывая ей в лицо.

— Пусто?

Она коротко кивнула.

— Комната давно не использовалась. Странно.

Он провёл взглядом по её губам, затем по тонкой линии ключиц, обнажённой вырезом рубашки. Но вместо того, чтобы сказать что-то, просто медленно выпрямился, взглянув на дверь.

— Тогда пора уходить.

Кантарелла не возразила. Наутро они покинут поместье. Теперь их путь лежал в Антиву. Там, за городом, возвышался особняк Восьмого Когтя дома Араннай — Витторо. Он уже пять лет возглавлял семью, пытаясь вернуть её былое величие. Когда-то Араннай считались первыми среди воронов. Пока их прежний Первый Коготь не умер при странных обстоятельствах.

Утренний воздух в поместье был пропитан напряжением. Кантарелла шла уверенной поступью, но в глубине души ощущала, как что-то внутри скребётся беспокойной кошкой. Илларио следовал за ней, чуть позади, его шаги были лёгкими, почти неслышными. Казалось, он просто развлекается, наблюдая за ситуацией со стороны, но в уголках его губ пряталась тень скрытой усмешки. И вот, перед самым отъездом, они наткнулись на неожиданную гостью.

— Чёрт возьми, Кантори, ты не вовремя, — выдохнула эльфийка, увидев знакомую фигуру в дальнем конце коридора.

Тейя Кантори, Седьмой Коготь и помощница лидера дома Кантори, стояла напротив Сальваго, сверкая глазами, как разъярённая кошка. Кудри цвета тёмного шоколада, всегда идеально уложенные, сейчас слегка растрепались от гнева. Её голос звенел, отражаясь от каменных стен, а тонкие пальцы сжимались в кулаки.

— Дом де Рива не объявлял день открытых дверей для других воронов! — рявкнул Сальваго, с вызовом глядя на неё. — Я требую, чтобы все, кто не принадлежит нам, убрались из города!

Кантарелла закатила глаза, услышав эту старую песню. Илларио лишь хмыкнул, склонив голову набок, как будто рассматривая жалкого упрямца, который не понимает, что его дни сочтены.

— Qué tonto eres, — прошипела Андаратейя, презрительно сощурив тёмные глаза. — Между нашими домами нерушимый уговор, и ты не можешь просто взять и перечеркнуть его. Вороны существуют во всей Антиве. Запереться в городе и отрезать себя от союзников — не просто глупо, это самоубийство.

Она говорила, яростно жестикулируя, будто пытаясь жестами вбить в голову Сальваго очевидную истину. Кантарелла не могла не восхищаться её напором, но больше её интересовала реакция Илларио. Он лениво опёрся о стену, но взгляд его был цепким, оценивающим. Казалось, он только и ждал, когда Сальваго совершит роковую ошибку.

— Ваш драгоценный Виаго вернётся через несколько дней, — процедил мужчина, взглянув на Кантори сверху вниз, словно она была досадной помехой. — И тогда он сам решит, что делать с чужеземцами. А пока что я хочу обеспечить безопасность дому де Рива.

Кантарелла шагнула вперёд, её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась сталь:

— Изолировать город и прекратить контакты с другими — не лучшая идея.

Сальваго повернул голову и снова увидел её. В глазах мелькнуло раздражение. Он зачесал ладонью в перчатке сальные волосы.

— Снова вы.

Затем его взгляд скользнул мимо неё и впился в Илларио. В отличие от остальных, тот выглядел безупречно — волосы гладко зачёсаны назад, одежда без единой складки, а в глазах плясали насмешливые искры. Будто ночь обысков и поисков улик вообще не сказалась на нём.

— Я же просил вас покинуть город, — с нажимом повторил Сальваго.

Илларио лениво потянулся, будто всё это его утомило.

— Как раз этим мы и собирались заняться, — сказал он, пожав плечами.

Он шагнул ближе к Кантарелле, и их руки едва заметно соприкоснулись. Её кожа была холодной от утреннего воздуха, но прикосновение Илларио будто вспыхнуло искрой.

— Хорошо, — нехотя проговорил Сальваго. — Корабль в Тревизо отходит через час. Вы ещё успеете.

Кантарелла почувствовала, как Илларио наклонился к её уху, чуть склонив голову. Его дыхание обожгло её кожу.

— Интересно, ты правда хочешь покинуть этот город? — прошептал он, уголком губ почти касаясь её щеки.

Она улыбнулась краем губ, но ничего не ответила. Впереди их ждала Антива. И, возможно, кое-что ещё.

— Ты знаешь, куда отправился Виаго, — голос Тейи был низким, но в нём таилась угроза. — Расскажи нам. Мы найдём его раньше, чем он вернётся в Салле. Это важно.

— Извини. — Сальваго скрестил руки на груди, его лицо оставалось каменным. — Я не могу разглашать секретную информацию. Особенно ворону из чужого дома.

Веки Тейи дёрнулись.

— Cabeza de mierda! — её голос сорвался на яростный шёпот. — Я выпотрошу тебя прямо здесь и сейчас!

Сальваго напрягся, его рука скользнула к кинжалу, что висел у пояса. Остальные вороны застыли, будто в воздухе повисло предчувствие крови. Кантарелла почувствовала, как в груди разгорается горячий, опасный огонь. Она уже видела, как перерезает глотку этому самодовольному ублюдку, как кровь заливает каменный пол. Он не просто был её врагом сейчас — он стал предателем.

Тейя дышала тяжело, её грудь быстро поднималась и опускалась. Она склонила голову, будто готовясь броситься в атаку, но за оружие так и не взялась. Её эмоции были слишком сильны, слишком опасны, но разум взял верх.

Лоб Сальваго покрылся испариной, но он не отступил. Его пальцы продолжали сжимать рукоять кинжала. Остальные вороны, что стояли в коридоре, напряжённо наблюдали за сценой, но никто не вмешивался. Они слышали и видели всё, но не знали, на чью сторону встать. Если прольётся кровь, начнётся война. Никто не хотел этого. Минуты молчания тянулись мучительно долго. Наконец, Тейя выдохнула, сдерживая ярость. Её голос стал холодным, почти ледяным.

— Хорошо. Мы уйдём. — она выпрямилась, встретившись с Сальваго взглядом. — Но запомни, когда Виаго вернётся, он не оставит без внимания твои поступки.

Сальваго усмехнулся. Надменно, самодовольно. Будто не верил в её слова. Или, что хуже, был уверен, что Виаго не вернётся. Кантарелла сжала зубы, но промолчала. Илларио, всё это время наблюдавший за сценой с лёгкой полуулыбкой, мягко коснулся её локтя. Всего лишь мимолётное прикосновение, но от него по коже пробежала дрожь. Она не знала, что это — утешение, предупреждение или просто способ удержать её от необдуманных действий. Гильдмастер развернулся и вошёл в кабинет, что раньше принадлежал Виаго. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

— Hijo de puta! — тихо выругалась Тейя.

Кантарелла медленно перевела дыхание. Илларио всё ещё стоял слишком близко, его взгляд был внимательным, изучающим.

— Ты уже придумала, как попасть в Антиву? — произнёс он низким, вкрадчивым голосом.

Она усмехнулась, слегка наклоняя голову ближе, чувствуя его тёплое дыхание на своей коже.

— Конечно.

Илларио усмехнулся в ответ, уголок его губ дрогнул.

По пути в порт они втроём разрабатывали план. Кантарелла пересказывала Тейе всё, что они с Илларио выяснили. Их путь лежал в Антиву, к дому Араннай. Кантори слушала внимательно, иногда кивая, погружённая в собственные мысли. Теперь они стали союзниками в поиске правды. Но в воздухе по-прежнему витало предчувствие бури.