За горизонтом видимости (гет)

Вечер в столовой после Сигансины был особенным, наполненным густой и тягучей тишиной. Воздух пропитан пеплом и несбывшимися надеждами. Звуки ложек о железные тарелки, редкие слова — все тонуло в этой липкой субстанции общего горя. Люди ели, не видя еды, их взгляды были пустыми, уставшими от непосильной тяжести потерь.

Флок сидел в самом углу, уставившись в тарелку с давно остывшей едой. Каждый кусок хлеба казался ему комом холодной глины. Рука не слушалась, отказываясь подносить ложку ко рту. Перед глазами стояло пепельное небо, пустой взгляд Ориганы, устремленный в никуда и леденящий холод ее кожи под его дрожащими пальцами.

— Что, новобранец, аппетит в Сигансине оставил? Видок, будто тебя самого через мясорубку провернули, а потом собрали наспех, не глядя.

Прозвучавший голос был хрипловатым и знакомым Флоку. Рядом, с глухим стуком, опустился на скамью Жан Кирштейн. В его тоне была усталая, механическая попытка вернуть хоть какую-то нормальность через привычный, грубоватый стеб. Он выглядел изможденным, но собранным — как булыжник, откатившийся после обвала, весь в царапинах, но не разбившийся.

Флок медленно поднял на него глаза. В них не было обиды, лишь всепоглощающая усталость, глубже любой злости.

— Сегодня выжили те, кто умнее, — тихо сказал он, пропуская шутку мимо ушей. — Кто не пошел за командиром в тот безумный ад. Я… я пошел. И увел за собой того, кого больше всего хотел защитить.

Он замолчал, собираясь с духом. Жан внимательно слушал.

— Со мной одна девушка была, — начал Флок, но слова выходили с трудом, будто он вытаскивал их из глубокой, кровоточащей раны. — Она мне с первого дня нравилась, как только увидел ее. Спокойная такая. Сильная своим молчанием. Всю дорогу в Сигансину грустила, в себя ушла. А я, дурак, думал… — он сглотнул вставший ком в горле. — Думал, если буду рядом, если буду шутить, если пойду в самое пекло и не струшу… Может, она заметит. Может, хоть раз взглянет на меня по-настоящему, а не сквозь, думая о другом. — Флок прямо посмотрел на Жана. В его взгляде читалась потребность выложить давящий груз. — И знаешь, что она сделала? Она пошла за командиром, потому что я пошел. И если бы я не полез туда, со своим дешевым желанием покрасоваться перед ней, может, и ее бы уговорил остаться. Может, потом, когда все улеглось бы, начал за ней по-человечески ухаживать. Сразу бы сказал, что она красивая. Возможно, она перестала бы смотреть туда, где всегда натыкалась на ледяную стену. И меня разглядела бы. А теперь… ее больше нет. Потому что я был идиотом, который думал, что храбрости достаточно, чтобы заслужить ее внимание.

Жан слушал не перебивая. История била в набат, отзываясь эхом его собственной ночной трусости.

— Она… смотрела на другого? — спросил Жан. Его собственный голос показался чужим, плоским, словно он боялся услышать ответ.

Флок горько усмехнулся, и снова уставился в свою тарелку.

—Ага. Все время. Всю дорогу смотрела на того, кто специально отводил от нее свой взгляд. Кто, наверное, и имени-то ее не запомнил, — он поднял глаза на Жана. — Глупо, да? Гоняться за тем, кто смотрит на третьего. Я — за ней, она — за ним. И все в итоге в дерьме.

Жан почувствовал, как по спине пробежал холодный, липкий рой мурашек. Образ Микасы, всегда такой острый и болезненный, вдруг задрожал и стал расплываться, как мираж в жару. На его месте начал проступать другой — четкий и неумолимый: светлые волосы, зеленые глаза в лунном свете, смотревшие только на него, словно он — весь ее мир. В голове прозвучал девичий голос "Напугал".

— Понимаю, — начал Жан, больше думая вслух. — После всей этой мясорубки многое кажется детским лепетом. Гоняться за призраком, за тем, что никогда твоим не будет — это как гоняться за солнечным зайчиком. А то, что было рядом… настоящее, тихое… — он запнулся. — Я, кажется, только сейчас глаза протер. Там была одна… девушка. Из новобранцев. Светлые волосы, зеленые глаза. Оригана, кажется. Ты видел ее? Она должна была с лошадьми остаться.

Повисла тишина. Она была такой звенящей, будто пространство между ними натянулось до предела и вот-вот должно было лопнуть. Жан посмотрел на Флока. И увидел, как по грязным, исцарапанным щекам парня с мучительной неспешностью, покатились тяжелые, беззвучные слезы, оставляющие чистые, светлые дорожки на запыленной коже, как редкий дождь на закопченном стекле.

— Оригана, — прошептал Флок, и его голос сломался. — Да. Я ее видел. Она… отдала свое сердце в Сигансине. Погибла достойно. — он сделал паузу, втягивая носом воздух. — И все это время, Жан, именно о ней я тебе и рассказывал. С самого начала.

Флок замолчал. Жан не шевелился. Звуки столовой ушли в вату, свет от ламп стал плоским и тусклым. В воздухе повисла фраза "Она отдала свое сердце". В ушах Жана, заглушая все, зазвучали его собственные слова, сказанные в темном переулке Троста, под той же луной, что светила сейчас в окно "…просто выпустить пар. Ничего серьезного".

Он представил девушку. Не абстрактную "новенькую", а ту самую Оригану. Ее тихий, немного хрипловатый голос, вписавшийся в тишину ночи. Дрожащие на перилах пальцы. Взгляд, полный такого обожания и надежды, что ему стало не по себе. Он вспомнил, как в тот момент она слушала его приговор. Как ее взгляд, полный света, постепенно гас. Жан представил, как потом она добровольно пошла на верную смерть, потому что он отобрал у нее всякую иную надежду, всякую причину цепляться за жизнь.

Внутри Кирштейна что-то екнуло — тупым, окончательным ударом. То самое чувство, как тогда, на мосту, когда он целовал Оригану и чувствовал, как сквозь толстый лед его старых обид пробивается новое, теплое и пугающе живое. Тогда Жан заглушил это, мысленно вызвав образ Микасы, как заклинание. Теперь глушить было нечем. Все превратилось в черную, бездонную дыру, что разверзлась прямо в центре его груди. Она засасывала внутрь все будущие планы о доме за стеной, циничные расчеты, даже привычную, ноющую боль по Эрену и Микасе. Оставалась лишь пустота, в центре которой стоял жгучий, всепоглощающий, ядовитый стыд. Стыд за каждое грубое прикосновение в том переулке, за холодный тон и отведенный взгляд утром. Стыд за слова "выпустить пар", за то, что в тот последний миг на мосту он увидел в ее глазах не просто покорность, а доверие, чистое и беззащитное, которое он так легко, так подло растоптал, потому что был слишком занят, глядя на чужое отражение в воде.

Жан медленно, поднялся со скамьи и пошел к выходу. Каждый шаг отдавался в его черепе тяжелым, глухим стуком.

— Какой же ты слепой идиот, Кирштейн, — сказал Флок ему услед, и отвернул лицо.

Жан ничего не ответил. Он вышел в тот же самый вечерний Трост. Та же луна, те же силуэты домов. Но теперь они были не декорациями к его личной драме, а немыми свидетелями его предательства. И ему предстояло жить с этим несмываемым клеймом стыда на душе. С пониманием, что самое важное — возможность быть любимым и любить в ответ — он осознал ровно на день позже, чем было нужно. И теперь эта возможность лежала там, в Сигансине, под пеплом и камнями, унесенная тихой девушкой с зелеными глазами, чье имя он наконец-то запомнил навсегда.