Гарри Поттер и Лекарство от рака. (1 год) (гет)

БУМ! — снова раздался грохот. Дадли вздрогнул и проснулся.

— Где пушка? — с глупым видом спросил он.

Позади них громко хлопнула дверь, отделявшая одну комнату от другой, и появился тяжело дышавший дядя Вернон. В руках у него было охотничье ружье — теперь стало ясно, что лежало в том длинном пакете.

— Кто там? — крикнул дядя Вернон, и руки его тряслись. — Предупреждаю, я вооружен! Я буду стрелять на поражение!

За дверью все стихло. И вдруг...

ТРАХ!

В дверь ударили с такой силой, что она слетела с петель и с оглушительным треском приземлилась посреди комнаты.

В дверном проеме стоял высокий и широкий человек. Его лицо скрывалось за длинными спутанными прядями волос и огромной клочковатой бородой, но зато были видны его глаза, маленькие и блестящие, как черные жуки. Он был не один.

Следом за ним в тесную комнату, толкаясь и сопя, ворвался отряд. Это были люди — около десяти человек — одетые в грязные, засаленные белые халаты, на некоторых были пятна чего-то бурого. Они двигались молча и стремительно, как стая тренированных псов.

— Взять их! — рявкнул гигант.

Санитары мгновенно разделились. Двое сбили с ног дядю Вернона, прежде чем он успел поднять ружье. Еще двое схватили визжащую тетю Петунью. Дадли попытался спрятаться за спину матери, но его тут же заломали два дюжих санитара с лицами, не обезображенными интеллектом.

— Руки за спину! Не дергаться! — командовали они.

В считанные секунды на Дурслей были надеты жесткие смирительные халаты с длинными рукавами, которые тут же туго завязали за спиной. Дядя Вернон, тетя Петунья и Дадли оказались обездвижены; каждого из них крепко держали по двое санитаров, не давая пошевелиться.

Гигант, который все это время наблюдал за захватом, наклонился, поднял выбитую дверь и легко поставил ее на место, прикрыв проем. Грохот дождя снаружи сразу стал тише. Он повернулся и внимательно оглядел всех, кто был в комнате.

— Ну чего, может, чайку сделаете, а? — пробасил он, обращаясь к перепуганным, связанным Дурслям. — Непросто до вас добраться, да... устал я... целая спецоперация.

Гигант шагнул к софе, на которой сидел Дадли, зажатый между двумя санитарами.

— Ну-ка подвинься, пузырь, — приказал незнакомец.

Санитары грубо сдвинули Дадли в сторону, освобождая место. Великан тяжело опустился на софу, которая жалобно скрипнула под его весом.

— А вот и наш Гарри! — удовлетворенно произнес он.

Гарри, единственный, кого санитары не тронули, вжался в подоконник. Он всмотрелся в свирепое, страшное лицо великана и увидел, что глаза-жуки сузились в улыбке.

— Когда я видел тебя в последний раз, ты совсем маленьким был, — сообщил гигант. — А сейчас вон как вырос — и вылитый отец, ну один в один просто. Тот тоже был буйным, пока мы его не усмирили. А глаза материны.

Дядя Вернон, багровый от натуги, пытался вырваться из хватки санитаров.

— Я требую, чтобы вы немедленно покинули этот номер, сэр! — прохрипел он, брызгая слюной. — Вы взломали дверь! Это похищение! У меня есть права!

— Да заткнись ты, Дурсль! — лениво бросил гигант.

Он протянул огромную руку, поднял с пола выпавшее ружье, которое санитары отпихнули ногой, и с легкостью, словно это была пластиковая соломинка, завязал ствол в узел. Затем он небрежно швырнул искореженный металл в угол.

— Права у тебя будут, когда тебе врач разрешит, — буркнул он.

Дядя Вернон, стиснутый санитарами в смирительном халате, пискнул, как мышь, которой наступили на хвост.

— Да... Гарри, — произнес гигант, поворачиваясь спиной к связанным Дурслям. — С днем рождения тебя, вот. Я тут тебе принес кое-чего из пищеблока... Может, там помялось слегка, я... э-э... сел на эту коробку в кузове... но вкус-то от этого не испортился, да?

Гигант запустил руку во внутренний карман черной кожаной куртки и извлек оттуда немного помятую картонную коробку с маркировкой «Медицинские отходы» (которую, видимо, использовали повторно). Гарри взял ее дрожащими от волнения руками и поспешно открыл. Внутри был большой липкий шоколадный торт, на котором ядовито-зеленым кремом было написано: «С днем рождения, Гарри!»

Гарри посмотрел на гиганта. Он хотел поблагодарить его, но слова застряли в горле. В его мире подарков не делали. Вместо этого он спросил:

— Вы кто?

Гигант хохотнул, и звук этот был похож на камнепад.

— А ведь точно, я и забыл представиться. Рубеус Хагрид, старший санитар Хогвартса.

Он протянул огромную ладонь, покрытую мозолями и шрамами, и, обхватив руку Гарри, энергично потряс ее, так что у мальчика клацнули зубы.

— Ну так чего там с чаем? — спросил он, потирая руки и оглядывая убогую комнату. — Я... э-э... и от чего-нибудь покрепче не отказался бы. Дорога-то нервная была.

Взгляд Хагрида упал на пустой, сырой камин. Хагрид презрительно фыркнул. Он заслонил камин своей широкой спиной, что-то достал из кармана — послышалось шипение, резкий запах бензина, чирканье зажигалки — и когда через секунду он отодвинулся, в камине полыхал неестественно яркий, химический огонь. Тепло мгновенно залило сырую комнату.

Хагрид сел обратно на софу, которая жалобно затрещала и прогнулась до самого пола под его весом. Он начал выкладывать на стол содержимое своих бездонных карманов: мятый медный чайник, упаковку казённых сосисок, пачку заварки с больничным штампом, кочергу и плоскую флягу с мутной янтарной жидкостью. Он сделал солидный глоток из фляги, крякнул и приступил к готовке.

Вскоре комната наполнилась запахом жарящихся сосисок. Санитары, державшие Дурслей, сглотнули слюну, но остались неподвижны. Никто не смел проронить ни слова. Но как только Хагрид снял с кочерги шесть нанизанных на нее сосисок — жирных, сочных, чуть подгоревших, — Дадли, туго стянутый ремнями смирительной рубашки, начал беспокойно извиваться и мычать, глядя на еду безумными глазами.

— Заткнись, Дурсль! — рявкнул он на Вернона, который попытался что-то прохрипеть. Хагрид протянул сосиску Гарри. — Ешь, парень. Тебе силы понадобятся. Терапия предстоит долгая.

— Ты, конечно, знаешь, что это за штука такая — спецпансион «Хогвартс»?

— Э-э-э... Вообще-то нет, — робко выдавил из себя Гарри.

У Хагрида был такой вид, словно ему вкололи лошадиную дозу транквилизатора.

— Извините, — быстро сказал Гарри.

— Извините?! — рявкнул Хагрид и повернулся к Дурслям, которые, скованные санитарами, жались в темном углу. — Это им надо извиняться! Я... э-э... знал, что ты наших уведомлений не получил, но чтобы ты вообще про Хогвартс не слышал? Не любопытный ты, выходит, коль ни разу не спросил, где родители твои... хм... проходили лечение?

— Проходили лечение от чего? — непонимающе переспросил Гарри.

— ОТ ЧЕГО?! — прогрохотал Хагрид, вскакивая на ноги, отчего хижина жалобно скрипнула. — Ну-ка погоди, разберемся сейчас!

Казалось, разъяренный гигант стал еще больше и заполнил собой все пространство, нависая над связанными родственниками. Дурсли съежились от страха у дальней стены, пытаясь стать невидимыми за спинами санитаров.

— Вы мне тут чего хотите сказать? — прорычал он, тыча пальцем-сарделькой в сторону дяди Вернона. — Что этот мальчик — этот мальчик! — ничегошеньки и не знает о том, что... Ничего не знает ВООБЩЕ о своем диагнозе?

Гарри решил, что гигант зашел слишком далеко. В конце концов, он ходил в обычную школу и не считал себя дураком.

— Кое-что я знаю, — твердо заявил он. — Математику, например, и историю...

Но Хагрид просто отмахнулся от него своей огромной ладонью.

— Я ж не об этом... не о той чепухе для нормисов. Я о том, что ты о нашем мире ничего не знаешь. О твоем истинном мире. О моем мире. О мире, в котором жили и страдали твои родители.

— Каком мире? — снова переспросил Гарри, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

У Хагрида был такой вид, словно он вот-вот взорвется от возмущения.

— ДУРСЛЬ! — прогремел он так, что задрожали стекла.

Дядя Вернон, побледневший от ужаса и нехватки воздуха в тугом халате, что-то неразборчиво прошептал. Хагрид отвернулся от него и посмотрел на Гарри взглядом, полным сочувствия и безумия.

— Но ты же знаешь про своих родителей... ну, кто они были на самом деле? — с надеждой спросил он. — Да точно знаешь, не можешь ты не знать... к тому же они не абы кто были, а пациенты известные. Уникальные случаи. И ты... э-э... знаменитость в медицинских кругах.

— Что? — Гарри не верил своим ушам. — Разве мои мама и папа... разве они были известными пациентами?

— Значит, ты не знаешь... Ничегошеньки не знаешь... — Хагрид дергал себя за бороду, глядя на Гарри изумленным взором. — Ты чего, не знаешь даже, какой у тебя диагноз?

Дядя Вернон внезапно обрел дар речи, пытаясь вырваться из рук санитаров.

— Прекратите! — прохрипел он, брызгая слюной. — Прекратите немедленно, санитар! Я запрещаю вам читать историю болезни при мальчике!

Хагрид посмотрел на него с такой яростью, что даже куда более храбрый человек, чем дядя Вернон, сжался бы под этим взглядом. А когда Хагрид заговорил, то казалось, что он вколачивает гвозди в крышку гроба их нормальной жизни.

— Вы что, никогда ему ничего не говорили, да? Никогда не говорили, что в том эпикризе было, который Дамблдор написал? Я ж сам там был, у дома вашего, этими вот глазами видел, как Дамблдор направление в одеяло положил! А вы, выходит, за столько лет ему так и не рассказали ничего, прятали все от него, да?

— Прятали от меня что? — поспешно поинтересовался Гарри, чувствуя, как холодок бежит по спине.

— ПРЕКРАТИТЕ! Я ВАМ ЗАПРЕЩАЮ! ЭТО ВРАЧЕБНАЯ ТАЙНА! — нервно заверещал дядя Вернон.

Тетя Петунья глубоко вдохнула воздух с таким видом, словно у неё вот-вот случится паническая атака.

— Эй, вы, овощи, сходите вон проветритесь, может, полегчает, — посоветовал им Хагрид, небрежно махнув рукой санитарам, чтобы те заткнули Дурслей. Он повернулся к Гарри. — Короче так, Гарри, ты — псих. Понял?

В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь отдаленным шумом моря и приглушенным мычанием дяди Вернона сквозь кляп, который ему ловко вставил один из санитаров.

— Я кто? — Гарри почувствовал, что у него отвисла нижняя челюсть.

— Ну, ясное дело кто — психбольной ты. — Хагрид сел обратно на софу, которая протяжно застонала и просела еще ниже. — И еще какой! Буйный, перспективный. А будешь еще лучше... когда немного... э-э... пройдешь курс интенсивной терапии, да. Кем ты еще мог быть, с такой-то наследственностью? И вообще пора тебе направление свое прочитать.

Гарри протянул руку и наконец-то, после стольких ожиданий, в ней оказался желтоватый конверт, на котором изумрудными чернилами было написано, что данное письмо адресовано мистеру Поттеру, который живет в хижине, расположенной на скале посреди моря, и спит на полу. Гарри вскрыл конверт, вытащил плотный лист с гербом и прочитал:

ПАНСИОН ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ЛЕЧЕНИЯ «ХОГВАРТС»

Главный врач: Альбус Дамблдор

(Доктор медицины, Кавалер ордена Гиппократа I степени, Верховный психиатр, Президент Международной конфедерации психиатрии)

Дорогой мистер Поттер!

Мы рады проинформировать Вас, что Ваша квота на принудительную госпитализацию в Пансион «Хогвартс» одобрена. Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых медикаментов и средств фиксации.

Интенсивная терапия начинается 1 сентября. Ждем Вашего электронного подтверждения не позднее 31 июля.

Искренне Ваша,

Минерва МакГонагалл,

Заместитель главного врача!

Гарри показалось, что у него в голове закоротило проводку. Вопросы, один безумнее другого, вспыхивали в сознании и гасли под действием шока, а Гарри всё никак не мог решить, какой задать первым. Прошло несколько минут, прежде чем он неуверенно выдавил из себя, глядя на строчку про электронное подтверждение:

— Что это значит: они ждут электронное письмо? У меня здесь даже розетки нет, не то что компьютера.

— Клянусь лоботомией, ты мне напомнил кое о чем, — произнес Хагрид, хлопнув себя по лбу так сильно, что этим ударом вполне мог бы вырубить буйного пациента.

А затем он запустил руку в бездонный карман куртки и вытащил оттуда смартфон — огромный, в противоударном прорезиненном корпусе, с треснувшим экраном и заляпанный чем-то жирным. Хагрид разблокировал его, тыкая пальцем-сарделькой в экран, отчего тот жалобно мигал, и открыл почтовый клиент. Он начал печатать, высунув язык от усердия, попадая по трем буквам одновременно, а Гарри заглянул через его плечо и прочитал набранное:

Кому: glavvrach@hogwarts.med

Тема: Объект №1

«Док! Вручил Гарри предписание. Завтра везу его за колесами и смирительной рубашкой. Погода — дрянь. Связь плохая. Надеюсь, вы приняли вечернюю дозу.»

Хагрид.

Хагрид нажал кнопку «Отправить» с такой силой, что экран пошел цветными разводами. Он поднял телефон повыше, ловя сигнал спутника сквозь бурю, и, когда звякнуло уведомление об отправке, сунул гаджет обратно в карман. При этом вид у него был такой, словно он сделал что-то совершенно обычное, например, завязал шнурки, а не отправил отчет в секретную клинику посреди ночи в разрушенной хижине.

Гарри вдруг понял, что сидит с открытым ртом, и быстро захлопнул его, пока туда не залетела какая-нибудь больничная муха.

— Так на чем мы с тобой остановились? — спросил Хагрид, убирая телефон.

В этот момент из тени вышел дядя Вернон. Лицо его все еще было пепельно-серым от страха, но на нем отчетливо читалась злость загнанного в угол обывателя.

— Он никуда не поедет, — прохрипел дядя Вернон. — Ни в какой Хогвартс.

Хагрид хмыкнул, и этот звук был похож на запуск дизельного генератора.

— Знаешь, хотел бы я посмотреть, как такой упертый нормис, как ты, его остановит...

— Кто? — с интересом переспросил Гарри.

— Нормис, — пояснил Хагрид, сплюнув в камин. — Так мы называем всех, у кого в медкарте пусто. Людей без диагноза. Да, не повезло тебе... ну в том плане, что хуже этих нормисов я в жизни никого не видал. Скучные, плоские мозги.

— Когда мы взяли его в свой дом, мы поклялись, что положим конец всей этой ерунде, — упрямо продолжил дядя Вернон, пытаясь выпрямиться в своем смирительном халате, — что мы вытравим и выбьем из него эту шизофрению! Тоже мне — уникальный случай!

— Так вы знали? — недоверчиво спросил Гарри, переводя взгляд с дяди на тетю. — Вы знали, что я... что я такой же, как они? Что мне место в лечебнице?

— Знали ли мы?! — внезапно взвизгнула тетя Петунья, и её голос сорвался на истеричный фальцет. — Знали ли мы? Да, конечно, знали! Как мы могли не знать, когда мы знали, кем была моя чертова сестрица! О, она в свое время тоже получила такое направление и исчезла! Уехала в этот закрытый пансион и каждое лето на побывку приезжала домой! Ее карманы были полны ворованных таблеток и дохлых лягушек, а сама она все время разговаривала с чайными чашками, уверяя нас, что превратила их в крыс!

Она перевела дыхание, ее лицо перекосило от старой ненависти.

— Я была единственной, кто знал ей цену — она была психопаткой, настоящим социально опасным элементом! Но не для наших родителей, о нет! Они-то с ней сюсюкались — «Лили то», «Лили это»! Они гордились, что в их семье есть своя гениальная сумасшедшая!

Она замолчала, чтобы набрать воздуха, и после глубокого вдоха разразилась не менее длинной и гневной тирадой. Казалось, что эти слова копились в ней много лет, как гной в нарыве, и все эти годы она хотела их выкрикнуть, но сдерживалась ради видимости нормальной жизни. Теперь же нарыв прорвало.

— А потом в закрытом отделении она встретила этого Поттера, и они сбежали вместе, жили в каком-то сквоте, и у них родился ты. И конечно же я знала, что ты будешь такой же, такой же дефективный, такой же... неизлечимый! А потом она, видите ли, «сгорела» от передозировки экспериментальных препаратов, а тебя, этот овощ, подсунули нам!

Гарри побледнел как полотно. Какое-то время он не мог произнести ни слова, но потом дар речи снова вернулся.

— Сгорела? — спросил он. — Вы же говорили, что мои родители погибли в автокатастрофе!

— АВТОКАТАСТРОФА?! — прогремел Хагрид и так яростно вскочил с софы, что Дурсли, звеня пряжками смирительных рубах, попятились обратно в угол. — Да как могла банальная автокатастрофа погубить Лили и Джеймса Поттеров? Ну и ну, вот дела-то! Бред сивой кобылы! Да быть такого не может, чтоб Гарри Поттер ничего про свой анамнез не знал! Да у нас в клинике их историю болезни любой интерн с первого курса знает! И родителей твоих тоже — это ж легендарные случаи!

— Но почему? — В голосе Гарри появилась настойчивость. — И что с ними случилось на самом деле, с мамой и папой?

Ярость сошла с лица Хагрида. На смену ей вдруг пришла профессиональная озабоченность.

— Да, не ждал я такого, — произнес он низким, взволнованным голосом, потирая огромной ладонью затылок. — Дамблдор меня предупреждал, конечно, что непросто будет... ну... изъять тебя у этих нормисов... Но я и подумать не мог, что ты вообще ничего не знаешь о своем диагнозе. Не я, Гарри, должен бы зачитывать тебе эпикриз... э-э... но кто-то ж должен, так? Ну не можешь ты ехать в Пансион, не зная, почему ты такой.

Он мрачно посмотрел на Дурслей, которые испуганно молчали под надзором санитаров.

— Что ж, думаю, будет лучше, если я тебе расскажу... н-ну... то, что могу, конечно, а могу не все, потому как... э-э... в архивах много пробелов осталось, засекреченного всякого, да и мозги у них тогда уже плавились...

Он снова сел на скрипучую софу и уставился на химическое пламя в камине.

— Наверное, начну я... с человека одного, — произнес Хагрид через несколько секунд, нервно теребя грязный рукав халата. — Нет, поверить не могу, что ты про него не знаешь, — его в нашем отделении все знают... даже овощи в кататонии.

— А кто он такой? — спросил Гарри, не дав Хагриду замолчать и уйти в медикаментозный ступор.

— Ну... Я вообще-то не люблю его имя произносить. Никто из наших не любит. В Минздраве за это по головке не погладят.

— Но почему?

— Клянусь галоперидолом, Гарри, люди все еще боятся, вот почему. А, чтоб меня, нелегко все это... Короче, был там один пациент, который... который стал совсем плохим. Таким буйным, каким только можно стать. Даже хуже. Клинический случай абсолютного зла. Звали его...

Хагрид задохнулся от волнения и замолк.

— Может быть, вы лучше напишете это имя? — предложил Гарри.

— Нет... руки трясутся, не напишу я. Ну ладно... э-э... Волан-де-Морт, — выдавил наконец Хагрид, передернувшись всем своим огромным телом. — И больше не проси меня, ни за что не повторю. В общем, этот психопат лет так... э-э... двадцать назад начал себе приспешников искать.

И нашел ведь. Одни пошли за ним, потому что испугались его безумия, другие подумали, что он доступом к препаратам с ними поделится. А запасы у него были ого-го, он склад взломал, и чем дальше, тем больше дозировки становились. Темные были дни в клинике, да. Никому нельзя было верить. Жуткие вещи творились в закрытых блоках. Подминал он под себя всех, понимаешь. Нет, с ним, конечно, боролись врачи, а он санитаров и несогласных... списывал. Ужасной смертью они умирали, передоз или вскрытие на живую. Даже мест безопасных почти не осталось... разве что Хогвартс, да! Я так думаю, что Дамблдор был единственный Главврач, которого Тот-Кого-Нельзя-Называть боялся. Потому и на центральный корпус напасть не решился... э-э... тогда, по крайней мере.

А твои мама и папа — они были лучшими пациентами, которых я в своей жизни знал. Самые перспективные, мозг у них работал уникально, первые в группе экспериментальной терапии. Не пойму, правда, чего Тот-Самый-Псих их раньше не попытался в свою банду затянуть... Знал, наверное, что они преданы методам Дамблдора, потому на «темную сторону» не пойдут и таблетки жрать без рецепта не станут. А потом подумал: может, силой убедит... А может, хотел их... э-э... «вылечить» по-своему, чтоб не мешали. В общем, никто не знает.

Знают только, что десять лет назад, в Хэллоуин, он сбежал из изолятора и появился в том городке, где вы жили под надзором. Тебе всего год был, а он вломился в ваш дом и... и...

Хагрид внезапно вытащил откуда-то грязный, покрытый бурыми пятнами носовой платок и высморкался громко, как завывшая сирена скорой помощи.

— Ты меня извини... плохой я рассказчик, Гарри, — виновато произнес Хагрид. — Но так грустно это... я ж твоих маму с папой знал, такие люди спокойные, адекватные, лучше не найти, а тут... В общем, Тот-Кого-Нельзя-Называть их... аннулировал. Ввел им какую-то дрянь, сердце остановилось мгновенно. А потом — вот этого вообще никто из профессуры понять не может — он и тебя попытался «исправить».

Хотел, чтобы свидетелей не осталось, а может, ему просто нравилось копаться в чужих мозгах. Вот и тебя он решил... лоботомировать. Кустарно, прямо там, ржавым инструментом. А не вышло, да! Ты не спрашивал никогда, откуда у тебя этот шрам на лбу? Это не порез никакой. Такое бывает, когда безумный хирург пытается вскрыть тебе череп, но ломает об него свой скальпель.

Так вот, родителей твоих он убил, даже дом разнес в припадке, а тебя... «выключить» не смог. Инструмент соскочил, или мозг твой оказался устойчив к шоку. Поэтому ты и знаменит в медицинских кругах, Гарри. Он если кого на свой стол клал, так тот уже овощем вставал, если вообще вставал, да! А с тобой вот не получилось. Он таких крепких ребят стер — МакКиннонов, Боунзов, Прюиттов — всех в морг отправил, а ты младенцем был, а рассудок сохранил.

Хагрид замолчал, а Гарри вдруг ощутил резкую, пульсирующую головную боль в области шрама. Перед его глазами отчетливо возникла знакомая картина из подавленного прошлого, только теперь ослепительная вспышка зеленого света операционной лампы была гораздо ярче. И заодно он вспомнил кое-что еще, то, что никогда раньше не всплывало в его памяти под действием таблеток Дурслей, — громкий, ледяной, беспощадный смех маньяка и звон металла о кость.

Хагрид с грустью наблюдал за ним, его маленькие глазки блестели в свете химического огня.

— Я тебя вот этими руками из руин вынес, Дамблдор меня туда послал с бригадой реанимации. А потом я привез тебя этим...

— Вздор и ерунда! — донесся из угла приглушенный голос дяди Вернона.

Гарри аж подпрыгнул от неожиданности — он совсем забыл про Дурслей. Но Дурсли про него не забыли. Особенно дядя Вернон, к которому, кажется, вернулась смелость, несмотря на смирительный халат и двух санитаров, державших его за плечи. Он багровел лицом и яростно смотрел на Хагрида.

— Послушай меня, мальчик, — прорычал дядя Вернон, пытаясь высвободить руки. — Я допускаю, что ты немного дефективный, хотя, возможно, хорошая порка и электрошок вылечили бы тебя раз и навсегда. Твои родители действительно были законченными психами, но, как мне кажется, без них мир стал спокойнее. Они сами напросились на то, что получили! Только и общались что с этими экспериментаторами, кололи себе черт знает что... этого следовало ожидать, я знал, что они плохо кончат...

Не успел он договорить, как Хагрид спрыгнул с софы, отчего пол содрогнулся. Он вытащил из внутреннего кармана куртки потрепанный розовый зонтик и наставил его острие на дядю Вернона, словно шпагу. Гарри заметил, что кончик зонтика был металлическим и потрескивал, как электрошокер.

— Я тебя предупреждаю, Дурсль, — прорычал гигант, — я тебя в последний раз предупреждаю: еще раз рот откроешь, и я тебе такую анестезию устрою...

Видимо, дядя Вернон представил себе, как этот гигант пускает разряд в его и без того измученное тело, и его смелость сразу испарилась — он вжался в стену, насколько позволяли санитары, и замолчал.

— Так-то лучше. — Хагрид тяжело вздохнул, убрал зонтик-шокер и сел обратно на софу, которая на этот раз жалобно хрустнула и прогнулась до самого пола.

На языке у Гарри вертелись самые разные вопросы. Сотни вопросов о диагнозах, таблетках и операциях.

— А что случилось с Волан... извините, с тем Вы-Знаете-Кем?

— Хороший вопрос, Гарри. Исчез он. Растворился. В ту самую ночь, когда тебя пытался «исправить». Потому ты и стал еще знаменитее в наших кругах. Я тебе скажу, это самая что ни на есть настоящая медицинская загадка... Он все сильнее и безумнее становился, подминал под себя все клиники, и вдруг исчез, и... эта... непонятно почему.

Кой-кто говорит, что умер он. Сердце не выдержало или передоз. А я считаю, чушь все это, да! Думаю, в нем ничего человеческого не осталось уже, одна химия да гниль... а ведь только человек может умереть. А кто-то говорит, что он все еще тут где-то, поблизости, просто прячется... э-э... в подполье, ждет новой партии препаратов, но я так не думаю.

Те, кто с ним был, его «свита» — они на нашу сторону перешли, сдались врачам. Раньше ведь они... эта... как под гипнозом были или под веществами, а тут проснулись, ломка прошла. Вряд ли бы так вышло, будь он где-то рядом и держи он их на крючке, да! Хотя большинство людей думают: он где-то тут, только рассудок свой окончательно потерял. Слишком слабый стал, овощ, чтоб дальше бороться и все завоевать.

В тебе было что-то, Гарри, что его... э-э... сломало. Чтой-то приключилось той ночью в операционной, чего он не ждал. Может, рука дрогнула, может, аппаратура сбойнула, не знаю что, да и никто не знает... но сломал ты его систему, это точно.

Во взгляде Хагрида светились тепло и какое-то странное, клиническое уважение. Но Гарри, вместо того чтобы почувствовать гордость, с ужасом осознавал, что все это чудовищная ошибка. Псих? Он, Гарри Поттер, ментально нестабилен? Всю жизнь его шпынял Дадли, а дядя Вернон и тетя Петунья держали на транквилизаторах. Если он такой опасный пациент, почему они не падали в припадках всякий раз, как запирали его в комнате с мягкими стенами? Если когда-то его мозг смог пережить атаку величайшего маньяка, почему Дадли всегда издевался и смеялся нал ним?

— Хагрид, — тихо произнес Гарри. — Боюсь, что вы ошибаетесь. Я не думаю, что я... из ваших. Я не думаю, что мне место в закрытом учреждении.

К его удивлению, Хагрид хрипло рассмеялся.

— Значит, не наш клиент? И никогда с тобой ничего «такого» не было, когда ты злился или огорчался? Никаких провалов в памяти, никаких вспышек неконтролируемой силы?

Гарри уставился в химическое пламя. Хагрид натолкнул его на важную мысль. Ведь если подумать... Все те странные вещи, которые до смерти пугали Дурслей, случались именно в моменты стресса или ломки. Например, когда он в состоянии аффекта оказался на крыше школьной столовой, не осознавая как он там очутился. Или когда тетя Петунья остригла его почти наголо, а наутро волосы отросли заново — после чего он мучился от ломки еще два дня. А взять последний случай в террариуме: он просто захотел, чтобы стекло исчезло, и его мозг спровоцировал такую вспышку агрессии, что он разбил его голыми руками вдребезги.

Гарри слабо улыбнулся, посмотрел на Хагрида и заметил, что лицо гиганта просияло.

— Ну что, нащупали симптомы, да? А говоришь, Гарри Поттер — не пациент. Погоди, ты в Хогвартсе самым известным в истории болезни станешь.

И тут снова подал голос дядя Вернон — видимо, действие шока прошло, и он решил, что не сдастся без боя.

— Разве я не сказал вам, что он никуда не поедет? — прошипел дядя Вернон, дергаясь в руках санитаров. — Он пойдет в спецшколу «Хай Камеронс» для подростков, и он должен быть благодарен нам за то, что мы его туда определили! Я читал эти ваши направления — про то, что ему нужна целая куча всякой запрещенки! Книги по гипнозу, наборы скальпелей и... эти ваши инжекторы!

— Если он захочет там лечиться, то даже такому упертому нормису, как ты, его не остановить, понял? — прорычал Хагрид. — Помешать сыну Лили и Джеймса Поттеров пройти курс в Хогвартсе — да ты свихнулся, что ли?! Его диагноз с рождения подтвержден, да! Лучшего стационара экспериментального типа на свете нет... и он в него поступит, а через семь лет сам свои мозги не узнает. И жить он там будет рядом с такими же, как он, в изоляции, а это уж куда безопаснее, чем с вами. А лечащим врачом у него будет самый великий психиатр, какого только можно представить, сам Альбус Да...

— Я НЕ БУДУ ПЛАТИТЬ ЗА ТО, ЧТОБЫ КАКОЙ-ТО СПЯТИВШИЙ СТАРЫЙ САДИСТ СТАВИЛ НА НЕМ СВОИ ОПЫТЫ! — прокричал дядя Вернон, брызгая слюной.

Тут он зашел слишком далеко. Хагрид схватил свой зонтик, нажал на скрытую кнопку на рукоятке, и между спицами пробежала зловещая синяя искра. Его голос загремел, словно гром.

— НИКОГДА... НЕ ОСКОРБЛЯЙ... ПРИ МНЕ... ГЛАВВРАЧА!

Зонтик со свистом рассек воздух и своим металлическим наконечником с силой ткнулся в жирный живот Дадли.

ТРЕСЬ!

Раздался сухой, трескучий звук электрического разряда, запахло озоном и паленой синтетикой. Дадли издал сдавленный, булькающий звук, его глаза закатились, а тело выгнуло дугой. В следующую секунду его ноги подогнулись, и он мешком рухнул на пол, сотрясаясь в крупной дрожи и обхватив руками живот. Изо рта у него пошла пена, а штаны мгновенно потемнели от непроизвольного мочеиспускания.

Дядя Вернон, с ужасом посмотрев на дергающегося сына и на искрящий зонтик Хагрида, издал нечленораздельный вопль. Санитары отпустили его, и он, подхватив под мышки обмякшего Дадли и визжащую тетю Петунью, буквально втолкнул их во вторую комнату и тут же с силой захлопнул за собой дверь, приперев её комодом.

Хагрид посмотрел на свой зонтик-шокер, от которого шел легкий дымок, и почесал бороду.

— Зря я так... совсем уж из себя вышел, — сокрушенно произнес он, глядя на лужу на полу. — И ведь не сдержался все равно. Хотел его в овощ превратить, а он, похоже, и так уже почти овощ, вот и перемкнуло его сразу... Только обгадился...

Он нахмурил кустистые брови и боязливо покосился на Гарри.

— Просьба у меня к тебе: чтоб никто в Минздраве об этом не узнал. Я... э-э... нельзя мне спецсредства применять к гражданским, если по правде. Лицензию отобрали после того случая... Только немного разрешили, чтобы за тобой мог съездить и от бродячих собак отбиваться. Мне еще и поэтому такая работа завхозом по душе пришлась... ну и из-за тебя, конечно.

— А почему вам нельзя применять спецсредства? — поинтересовался Гарри, с опаской косясь на зонтик.

— Ну... Я же сам когда-то в интернатуре учился, на младшего медбрата, и меня... э-э... если по правде, выгнали. На третьем курсе я был. Лицензию мою... эта... аннулировали, пропуск пополам сломали, и все такое. А Дамблдор мне разрешил остаться и работу в хозблоке дал. Великий он человек, Дамблдор. Понимает, что не всем дано лечить, кому-то надо и буйных держать.

— А почему вас исключили?

— Поздно уже, отбой давно был, а у нас делов завтра куча, — уклончиво ответил Хагрид, отводя взгляд. — В город нам завтра надо, препараты тебе по списку купить, робу казенную, и все такое. И эта... давай на «ты», нечего нам с тобой «выкать», мы ж теперь, считай, в одной палате.

Он стащил с себя толстую, пахнущую мазутом, псиной и старыми медикаментами куртку и бросил ее к ногам Гарри.

— Под ней теплее будет. А если она... э-э... шевелиться начнет, ты внимания не обращай — я там в одном кармане пару подопытных крыс забыл. Из лаборатории списали, а я пожалел... А в каком кармане — не помню...