Между масок (гет)

Утро встречало её серым, тяжёлым небом. Маринетт лежала в кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как каждая клетка тела наполнена свинцовой усталостью. Рядом, на подушке, спала Тикки, время от времени вздрагивая во сне.

«Ещё один день, — подумала Маринетт. — Ещё один день притворяться, что я в порядке».

Она ненавидела это чувство. Ненавидела необходимость каждое утро надевать не просто одежду, а маску нормальности. Улыбаться маме за завтраком. Отвечать на сообщения в групповом чате. Делать вид, что мир не рухнул, а просто... немного накренился.

— Маринетт, дорогая, ты опоздаешь в школу, — голос мамы донёсся из кухни.

— Иду, — ответила она механически.

Тело двигалось само. Душ, одежда, рюкзак. Автоматические действия, не требующие участия мозга. Она смотрела на себя в зеркало и видела незнакомку. Синяки под глазами, потухший взгляд, искусственная улыбка, которую она репетировала, чтобы не пугать родителей.

«Кто ты?» — спросила она своё отражение.

Оно не ответило.

* * *

Коридоры гудели голосами одноклассников, и каждый звук отдавался болью в висках. Маринетт чувствовала себя аквариумной рыбкой, за которой наблюдают со всех сторон. Каждый взгляд казался оценивающим. Каждый шёпот — направленным на неё.

Они проходили мимо, даже не замечая, что она слышит. Или замечая? Маринетт уже не понимала, где реальность, а где паранойя.

Социофобия, о которой она старалась не думать раньше, теперь захлёстывала с головой. Раньше у неё была отдушина — она могла стать Леди Баг, сильной и уверенной. Там, на крышах, она была кем-то другим. Кем-то, кто не боится.

На большой перемене Аля поймала её у выхода из столовой.

— Мари, стой.

Маринетт замерла, не оборачиваясь. Пальцы судорожно сжали лямку рюкзака.

— Что?

— Не «что», а «как ты?» — Аля обошла её и встала напротив, загораживая путь. В её карих глазах было столько тревоги, что у Маринетт сжалось сердце. — Ты меня пугаешь. Ты ничего не ешь, почти не спишь, на уроках молчишь. Мы с Розой и Милен гадаем, что случилось, но никто не решается спросить. Кроме меня.

— Аля, пожалуйста... — Маринетт отвела взгляд. — Не надо.

— Не надо чего? Беспокоиться о лучшей подруге? — Голос Али дрогнул. — Мари, мы дружим сто лет. Я видела тебя влюблённой, разбитой, счастливой, безумной. Но такой... такой потерянной я тебя ещё не видела. Что происходит?

Правда рвалась наружу. Она физически чувствовала, как слова скапливаются в горле, готовые выплеснуться. «Я не могу никому рассказать, потому что если расскажу — подвергну опасности всех вас».

Но вместо этого она сказала:

— Я не могу.

— Не можешь что?

— Не могу говорить об этом. — Маринетт подняла глаза, и Аля увидела в них такую глубину боли, что отшатнулась. — Пожалуйста, Аля. Я люблю тебя. Ты моя лучшая подруга. Но сейчас... сейчас мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Просто... дай мне время.

— Сколько времени? — тихо спросила Аля. — Месяц? Год? Пока ты совсем не исчезнешь?

— Я не исчезну. — Маринетт выдавила подобие улыбки. — Я обещаю. Просто... сейчас я не могу быть той Маринетт, которую ты знаешь. Я даже не знаю, кто я теперь.

Она обошла подругу и ушла, чувствуя спиной её взгляд. Каждый шаг отдавался в груди глухой болью.

Она только что оттолкнула человека, который был рядом с ней всегда. И это было необходимо. Потому что ложь душила её, а правда была слишком опасна.

* * *

В ту ночь она не могла уснуть.

Тикки сидела на подоконнике, глядя на луну. Маринетт лежала, уставившись в тёмный потолок, и думала.

«Леди Баг не врёт. Леди Баг защищает. Леди Баг сильная». Эти мысли крутились в голове, как заевшая пластинка. «А Маринетт... Маринетт врёт всем, кого любит. Маринетт слабая. Маринетт не может даже посмотреть в глаза собственным друзьям».

Она села на кровати, обхватив колени.

— Тикки?

— Да, Маринетт?

— А что, если... — она замолчала, не в силах произнести это вслух.

— Что, если? — Тикки подлетела ближе, её большие глаза светились в темноте.

— Что, если мне не возвращаться? — выдохнула Маринетт. — В смысле... не возвращаться к Маринетт. Остаться Леди Баг навсегда. Забыть про школу, про друзей, про всё. Просто... быть той, кто не врёт. Той, кто сильная.

Тикки замерла. Впервые за всё время их знакомства Маринетт увидела в глазах квами настоящий страх.

— Маринетт... ты не можешь так думать.

— Почему? — в её голосе прорезалась горечь. — Подумай, Тикки. Леди Баг не нужно врать подругам. Леди Баг не нужно ходить в школу и делать вид, что её сердце не разбито. Леди Баг не нужно смотреть на Адриана каждый день и притворяться, что она ничего не знает. Леди Баг просто... есть. И этого достаточно.

— Это не так, — Тикки прижалась к её щеке. — Леди Баг — это ты. Без Маринетт не было бы Леди Баг. Твоя доброта, твоя смелость, твоё чувство справедливости — всё это идёт оттуда. Из твоего сердца. Из сердца Маринетт.

— Но Маринетт — это та, кто постоянно врёт! — выкрикнула она и тут же прикрыла рот рукой, боясь разбудить родителей. — Я не переношу ложь, Тикки. Ты знаешь. Я всегда за правду. А теперь я вру всем и каждому. Маме говорю, что всё хорошо. Але говорю, что мне нужно пространство, когда на самом деле мне нужна она, но я не могу её подпустить. Адриану... — её голос сорвался. — Адриану я вру каждую секунду, что мы не знаем друг друга, хотя я знаю о нём всё. Я видела его боль, его отчаяние, его нежность. И я молчу. Я лгу своим молчанием.

Она сжалась в комок.

— Я превратилась в то, что ненавижу. В ходячую ложь. И я не знаю, как из этого выбраться.

Тикки обняла её так крепко, как только могла.

— Я устала притворяться, — прошептала она. — Притворяться, что я не знаю, кто он. Притворяться, что я не люблю его до безумия в обоих обличьях. Притворяться, что я сильная. Что я справлюсь.

— Ты справляешься, — Тикки прижалась к её щеке. — Каждый день. Это не притворство. Это мужество.

— Это трусость, — горько усмехнулась Маринетт. — Я боюсь, что если перестану притворяться, весь мир увидит, какое я ничтожество.

— Маринетт Дюпен-Чен, — голос Тикки стал строже, — ты не ничтожество. Ты герой. Ты носишь груз, который сломал бы любого другого. Ты хранишь тайну, которая тяжелее любого заклинания. И ты всё ещё здесь. Всё ещё борешься. Всё ещё любишь. Это не слабость. Это величайшая сила.

— Но Маринетт так больно, — прошептала девушка. — Маринетт чувствует слишком много. Маринетт боится, что все узнают, какая она на самом деле. Маринетт не знает, как жить с этой тайной. А Леди Баг... она просто действует. У неё есть цель. Она знает, что делать.

— Леди Баг знает, что делать, потому что Маринетт даёт ей сердце, — возразила Тикки. — Ты не можешь спрятаться в костюме навсегда. Там, под маской, всегда будешь ты. И все твои боли останутся с тобой.

Маринетт открыла глаза и посмотрела на свою квами. Маленькое существо смотрело на неё с такой верой, что на секунду ей показалось: возможно, она действительно не так уж плоха.

— Спасибо, Тикки, — прошептала она. — Я не знаю, что бы без тебя делала.

— Ты бы справилась, — улыбнулась квами. — Потому что ты сильная. Даже когда тебе кажется, что это не так.

Маринетт закрыла глаза. Она представила это: навсегда остаться в красном костюме. Никакой школы. Никаких подруг, которые волнуются. Никакого Адриана, от одного взгляда которого сердце разрывается на части. Только миссии, только битвы, только чистый, ясный долг.

Звучало как рай. И как ад одновременно.

* * *

Дни сливались в один бесконечный серый поток.

Она перестала отвечать в общем чате. Перестала ходить на встречи с подругами после школы. Даже родители, обычно занятые своей пекарней, начали обмениваться тревожными взглядами за её спиной.

Аля оставила её в покое. Как и просила Маринетт. Но это «оставление в покое» было хуже любых расспросов. Потому что означало, что Аля сдалась. Что даже лучшая подруга не знает, как к ней подступиться.

Иногда Маринетт ловила взгляд Али в классе — полный боли и непонимания. И отворачивалась первой. Потому что если бы она встретилась с ней глазами, то, возможно, не выдержала бы.

Роза пыталась подойти с конфетами и объятиями. Милен оставляла на парте записки с добрыми словами. Даже Хлоя, проходя мимо, бросила что-то язвительное, но в её голосе Маринетт почудилась обеспокоенность. Или это играло воображение?

Все видели, что с ней что-то не так. Но никто не знал, что именно. И эта изоляция среди людей была самым страшным наказанием.

«Я окружена людьми, которые меня любят, — думала она, сидя на задней парте и глядя в окно. — И я никогда не была так одинока».

Она так больше не могла жить.

* * *

На следующий день в школе произошло маленькое чудо.

На большой перемене Аля сидела на своём обычном месте, уткнувшись в телефон, когда перед ней упала записка. Она подняла глаза и увидела Маринетт, которая стояла в двух метрах, сжимая руки так, что побелели костяшки.

На записке было: «Я не могу рассказать тебе всё. Но я могу рассказать часть. Если ты всё ещё хочешь слушать».

Аля посмотрела на подругу. В её глазах стояли слёзы — слёзы облегчения, боли и надежды одновременно.

— Иди сюда, — сказала она тихо, и Маринетт, споткнувшись на ровном месте, рухнула в её объятия.

— Прости меня, — шептала Маринетт, уткнувшись в плечо подруги. — Прости, что отталкивала. Прости, что молчала. Я просто... я не знала, как.

— Тсс, — Аля гладила её по голове, как в детстве. — Всё хорошо. Ты здесь. Это главное.

— Я не могу рассказать всего, — повторила Маринетт, отстраняясь и вытирая слёзы. — Но я постараюсь рассказать то, что могу. Если ты... если ты готова слушать.

Аля взяла её за руки.

— Я готова. Всегда была готова. Только, Мари... — она улыбнулась сквозь слёзы. — Можно мы сначала съедим по круассану? А то у меня живот сводит от голода и переживаний.

Маринетт фыркнула, а потом рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, от души.

— Да, — сказала она. — Давай съедим по круассану. А потом... потом я попробую объяснить.

В груди Маринетт затеплилось что-то тёплое. Не надежда — скорее крошечный огонёк, который говорил: даже в самой глубокой тьме есть те, кто готов держать тебя за руку.

А остальное... остальное придёт.

Или нет. Но даже если нет — она не одна. И это уже победа.