Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Тяжелее всего не то, что их больше нет. А то, что ты всё ещё говоришь с ними мысленно — и знаешь, что ответа не будет»

— Он умирает, — прошептал приземистый седовласый целитель, медленно качая головой.

В гостиной царил полумрак. Лишь несколько тлеющих угольков в камине отбрасывали зловещее, кровавое мерцание. Воздух становился всё холоднее, а стеклянные поверхности покрылись тонким слоем инея. Из старого кресла у камина доносился сдавленный, едва слышный плач.

Целитель, опустив глаза, снял сумку со снадобьями и осторожно направился к креслу. Его путь перехватил Червид — он стоял рядом, опираясь на книжную полку. Увидев, как целитель приближается, старик резко преградил ему дорогу, грозно скрестив клешни.

— Что значит умирает?! От чего?! — сотрясая клешнями, возмутился он.

— Мороха, — коротко ответил целитель.

— Какая ещё мороха, Морни?! Это же обычная простуда!

— Пятьсот лет назад — да, — вздохнул Морни. — Тогда её можно было вылечить за день. Но без прежних знаний и технологий мы бессильны. Мороха теперь не та: она поражает лишь одну жертву, и изводит до конца. Боюсь, всё, что нам остаётся…

Он замолчал, потому что Червид вцепился ему в плечо клешнёй и громко шикнул. Из кресла донёсся ещё более пронзительный всхлип. Морни опустил взгляд, отвернулся и тихо добавил:

— Прости, дитя. Я облегчил его страдания, насколько смог. Но… ему осталось недолго. Он хочет поговорить с тобой. В последний раз.

С этими словами Морни снова взвалил сумку на плечо и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Червид повернулся к креслу. Там, укутавшись в тонкий плед, сидела Миа. Её янтарные глаза были широко распахнуты, полны ужаса. Она казалась замерзшей до костей, и, если бы не пар, вырывавшийся из её рта, её можно было бы принять за реалистичную статую, вырезанную из льда.

Червид присел перед ней на корточки, чтобы их взгляды сравнялись, и прошептал:

— Пойдём, Миа.

Её взгляд дёрнулся. Она медленно перевела глаза на старика, сбросила с себя плед и, шатаясь, поднялась. Её лицо застыло, не выражая ни боли, ни страха — лишь пустоту. Казалось, ноги перестали ей повиноваться, но она всё равно шаг за шагом двигалась вперёд, словно во сне.

Лестница, ведущая наверх, окутанная полумраком, казалась в тот миг бездной. Каждый её скрип говорил о том, что впереди — только мрак и неизбежность. И всё же Миа пошла.

На первой ступени её захлестнуло воспоминание: совсем недавно, буквально день назад, она бежала по этой лестнице с радостью, переполненная счастьем. Ей исполнилось одиннадцать. Она обнимала дедушку, и он отвечал ей тем же, даже не успев толком проснуться. День был полон света, друзей, подарков и тёплого смеха. А теперь — всего через сутки — этот свет угасал.

Один шаг. Второй. И с каждым новым шагом вера в то, что всё обойдётся, медленно таяла.

Перед дверью в дедушкину комнату, опершись о стену, рыдала Вивзиан. Она прикрывала лицо рукой, но слёзы текли сквозь пальцы. Миа на секунду потеряла равновесие — сердце словно замерло. Червид успел её подхватить, мягко поставив обратно на ноги. Не глядя на тётю, девочка двинулась дальше.

Вот уже деревянная дверь, откуда сочится тёплый, но слабый свет. Миа дотронулась до холодной резной ручки и медленно потянула её на себя.

За дверью — та самая маленькая комната, где она столько раз сидела с дедушкой, изучая древние фолианты, слушая его истории, смеясь и засыпая под его спокойный голос. Здесь он учил её читать алхимические символы, различать фолианты и гримуары, искать редкие камни и растения. В течение долгих лет Миа приходила сюда, чтобы пожелать деду сладких снов или пробудить его в ленивые выходные, чтобы отпроситься погулять.

Теперь же — это была душная, приглушённо освещённая комната. На старой кровати, укрытый одеялом, лежал Кёль. Его лицо побледнело, руки дрожали, и он выглядел неузнаваемо слабым.

Он с трудом повернул голову к Мии и кивнул ей. Червид, заглянув в комнату следом, издал глухой, печальный вздох и, не говоря ни слова, прикрыл за девочкой дверь.

Стараясь не поддаться нахлынувшему отчаянию, Миа подошла к кровати. Она аккуратно подправила одеяло на груди дедушки и села на его край, опустив голову, чтобы он не видел её слёз. Плечи подрагивали, руки сжались в кулаки.

Дедушка тяжело вздохнул и, с усилием, попытался приподняться. Миа вскочила, порывисто подалась вперёд, чтобы остановить его, но он едва заметно покачал головой. Протянув руку к полке, стоявшей у изголовья, он достал свёрток, аккуратно перевязанный синей лентой.

— С днём рождения, внученька, — прошептал он, протягивая подарок.

— Дедушка… — голос Мии дрогнул. — Целитель сказал… он сказал…

Её слова оборвались. Её лицо исказилось, и, не в силах больше держать себя в руках, она уткнулась в одеяло, сдерживая рыдания.

— Миа, моя родная… я всё знаю, — тихо сказал он, слабо сжимая её руку. — Это… тяжёлое известие. Необратимое. Но, увы, мы не можем бороться с судьбой. Я люблю тебя — больше жизни. И знаю, ты любишь меня. Именно поэтому… я не могу оставить тебя без будущего.

Он на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с силами.

— Твоя жизнь только начинается, моя милая. И мне так больно, что я не смогу быть рядом, видеть, как ты растёшь, как становишься сильнее, мудрее… Но мне остаётся только отпустить.

— Пожалуйста, — прошептала она, едва дыша, — не покидай меня…

Ответа не последовало. Только тишина и взгляд, полный любви и печали. По щеке старика скатилась одинокая слеза. Миа подняла голову, её губы дрожали.

— Я не хочу, чтобы ты умирал! — сорвалось у неё в крике. — Пожалуйста, дедушка! Ты единственный, кто у меня есть! Мне страшно! Почему это происходит? Это неправда… Я не верю!

— Я знаю, как тебе больно, — прохрипел Кёль, отводя взгляд. — Когда погиб твой отец… и мать… я тоже думал, что жизнь кончена. Но не мог позволить, чтобы ты осталась одна. Я сражался. Ради тебя. И теперь ты должна быть сильной — как они. Как я.

— Но кто будет рядом со мной теперь?! — выкрикнула девочка, сжав ладони. — У меня никого не осталось! Только ты!

— У тебя останется дядя, — мягко ответил Кёль, проведя рукой по её локонам. — Он позаботится о тебе.

— Б-Бритт?.. — Миа вздрогнула. — Но он же… он же кромешник! Он же… чудовище!

— Не называй его так, Миа, — строго, но устало произнёс дед. — Да, он не тот, кем был раньше. Да, в нём осталась тьма… но и рассудок тоже. Он умеет управляться с домом, знает, как защитить семью. Кроме того, Бургомистр не допустит, чтобы ты осталась одна до семнадцати. А я не позволю, чтобы ты осталась без крыши над головой.

Он отвернулся и закашлялся. Кашель был долгим, глубоким, с надсадным хрипом. Миа в ужасе замерла.

Когда он вновь повернулся к ней, его лицо было ещё более бледным, губы дрожали, а из уголка рта струилась тонкая тёмная линия. Кровь.

Миа едва не вскрикнула. Мир, казалось, сдвинулся с места, покачнулся. Всё происходящее больше не походило на реальность.

— Мой час близится, дитя… — прошептал он, и голос его был хрупким, как тонкий лёд. — Я чувствую, как уходит свет. Пожалуйста… открой подарок. Я должен успеть рассказать тебе о нём… пока не стало слишком поздно.

Он протянул свёрток, и Миа, будто зачарованная, протянула к нему руки. Её пальцы дрожали. Она не могла оторвать взгляда от дедушкиных глаз — тускнеющих, как свеча, из которой медленно уходит пламя. Свёрток оказался тяжёлым, в нём угадывалась книга — старая, будто унаследованная от самой Вечности.

Миа сорвала синюю ленту, и ткань, словно по мановению, развернулась, обнажая фолиант. Книга пахла гарью, дождём и вековой пылью. Обложка — грязно-фиолетовая, покрытая сплетением орнаментов, которые, казалось, двигались, если смотреть на них искоса.

— Что это за книга?.. — прошептала она, открывая первую страницу.

— В ней… — дедушка тяжело вдохнул, — спрятан ответ. Ответ на вопрос, который все боятся задать. Как прогнать Тьму.

Он сказал это слово — «Тьма» — так, будто оно имело не только имя, но и дыхание. Миа пролистала несколько страниц — и увидела лишь каракули: странные, неровные символы, будто написанные кем-то, кто давно забыл, что такое свет.

— Я… ничего не понимаю. «Это даже не письмена…» —прошептала она с дрожью в голосе.

— Оно и не должно быть понятным. Пока что. — Кёль улыбнулся одними глазами. — Книга зашифрована, чтобы защитить знание, в ней заключённое. Очень давно, до Лабиринта, до того, как Тьма опустилась на Астум… её написал тот, кто знал ответы.

Он кашлянул — тяжело, с хрипом. По губам скатилась тёмная капля.

— С тех пор книга переходила из рук в руки. Каждый пытался её расшифровать, но… никому не удалось. Я получил её слишком поздно. Но ты… ты справишься, Миа. Ты готова…

— Нет! — выкрикнула она. — Я не готова! Я не смогу без тебя! Я… я отказываюсь!

И, не думая, Миа занесла книгу, собираясь бросить её на пол. Но в тот самый миг её охватила слабость. Ноги подогнулись, и она упала на кровать рядом с дедом, заливаясь слезами.

Почему он так спокоен? — стучало в её голове. Почему он говорит о смерти так, будто это просто... возвращение домой?

Ей хотелось закричать, упрекнуть его, схватить за ворот, встряхнуть: как ты можешь?! Как ты смеешь оставлять меня одну с этим чудовищем?!

Но у неё не хватило духа.

И не нужен ей был подарок. Она хотела только одного — чтобы дедушка остался. Чтобы он смеялся по утрам, возился с тестом на кухне, читал сказки по вечерам, и чтобы его сердце продолжало биться рядом с её.

Но вместо этого она только положила книгу на пол и крепко обняла его.

— Ох, Миа… моё бесценное дитя… — голос его был почти невесом. — Я чувствую, как дрожит твой анхсум… точно так же дрожал и мой, когда я потерял твоих родителей. Эта боль… она становится частью тебя. Но ты помогла мне выстоять. Благодаря тебе я вспомнил, что даже в мире, полном мрака, может зажечься свет. Жизнь несправедлива, да… но она честна. И она всегда даёт шанс.

Он замолчал и коснулся её щеки дрожащей рукой.

— Ты изопьёшь из своей чаши, Миа. Но поверь… потом станет легче.

— Я верю, — прошептала она. — И я тебя никогда не забуду.

— Я знаю, дитя. Я знаю.

Но страх уже проник в её грудь, осев между рёбер. Будущее распахнуло пасть — большую, пустую, с шевелящимися тенями. Без дедушки, без его мудрости, без его тихого присутствия — жизнь казалась бесполезной, как книга без ключа.

В этот момент дверь открылась. Вошли Червид и Вивзиан. Старик снял шляпу, склонил хитиновую голову. Вивзиан… больше не была собой. В её лице Миа увидела собственную безнадёжность, отражённую и отданную обратно, как в зеркале.

Кёль кивнул, слабая улыбка тронула его губы. Червид подтолкнул Вивзиан вперёд. Она упала на колени и взяла Кёля за руку. В её глазах плескалась боль.

— Они всё подготовили, — едва слышно сказала она.

— Хорошо, — прошептал Кёль. Он вытащил из-под подушки конверт. — Передайте Бургомистру. И… будьте рядом.

Вивзиан всхлипнула, а Червид бережно взял конверт. Кёль с трудом поднял голову.

— Спасибо, что были рядом. Вы — моя семья. Моя радость. Мой свет. — Он закашлялся, кровь снова запятнала губы. — Но теперь… всё. Миа, ты помнишь, что я просил?

— Помню… но мне страшно, — призналась девочка.

— Не бойся. Это не конец. Это начало.

Он приподнял одеяло, обнажая грудь. Миа закрыла глаза и достала из-под воротника крохотный красный кристалл. Он висел на серебряной цепочке, тихо покачиваясь, словно уже знал, что делать.

Она положила его на грудь Кёля, и сделала шаг назад.

— Прощайте… — выдохнул он, глядя на всех. — Да не угаснет ваш фиал.

Глаза его закрылись, и кристалл вспыхнул — сначала тихо, как утренняя звезда, а затем ослепительно ярко. Свет наполнил комнату, отбрасывая тени прочь. Кристалл воспарил, закружился над Кёлем, рассыпаясь светом и песчинками — алыми, как сердечная кровь.

И потом… всё стихло.

Свет погас, и комната погрузилась в густую, великую тьму.

Смерть близкого — как книга, обрывающаяся на середине фразы. Но страницы продолжают существовать, невидимые, и только ты слышишь шелест, не дающий покоя. Для Мии боль утраты была не просто сильна — она была абсолютна.

Целые часы она провела у постели дедушки, её плач становился стоном, а потом — безмолвием. Червид и Вивзиан были рядом, но казались тенями самих себя: хрупкие, как забытые сказания.

И вот, когда свет дня окончательно потускнел, трое храмовых послушников вошли в комнату. Они были облачены в мантии, белые как снег, выпавший на руины древнего храма. Один из них нёс алое полотно — оно светилось, как будто хранило в себе отблеск солнца, погребённого в пепле.

— Нет… пожалуйста… — шептала Миа, цепляясь за край одеяла, но голос её утонул в тишине. Тело Кёля мягко уложили на носилки, укрыв багровым саваном, и в комнате запахло травами и пеплом. А третий послушник начал читать — его голос звучал, будто шелест листьев на языке, который знала сама Вселенная, но позабыла.

— Анхсум… — единственное слово, знакомое Мии, прозвучало как замок, захлопнувший за собой последнюю дверь.

Они вышли из дома, повторяя строку за строкой, уже напевно, будто бы заклинание, призывающее душу найти дорогу. На площади, окутанной серым утренним туманом, их встретили немногие: господин Минхольд с дочерью Нитэль, родители друзей Мии и сами дети. Но было ощущение, что даже стены домов вышли попрощаться.

Арцци, с лицом, исписанным слезами, бросился к Мии и обнял её, а та, дрожа, уткнулась ему в плечо, издав крик — душераздирающий, первобытный, сырой и искренний, как сама боль.

Червид и Вивзиан, стоявшие позади, впервые за всё время сломались. Они поддались слезам, и это была их молитва.

Минхольд, заметив взгляд Мии, едва заметно кивнул, как будто говорил: "Я здесь. И я понимаю." А Нитэль, не сказав ни слова, просто обняла её — и этого было достаточно.

Но Миа никого не слышала. Её разум, как древний маятник, качался между воспоминаниями и той страшной реальностью, что лежала на алом полотне. Она подняла глаза — и там, высоко над ратушей, за круглым окном стоял Господин Бургомистр.

Он всегда казался ей существом из другого времени — его лицо, словно маска из фарфора, источало жуткое безмолвие. Но сегодня — сегодня в его глазах плескался багровый свет. Он не смотрел. Он наблюдал. И наслаждался.

Миа похолодела. В памяти всплыла ночь — давно, в детстве, когда они с друзьями пробрались в ратушу и столкнулись лицом к лицу с нечто… с тем самым взглядом, полным немого обещания. Теперь она знала — это был он. Но почему он позволил им уйти тогда?

Послушники тем временем приблизились к лачуге — погребальному костру, выстроенному без окон и дверей. Лишь люк под полом. Через него усопшего вносили туда, где всё завершалось — или начиналось?

Люк закрылся.

Треугольник из фигур — послушники встали, как часовые перед вечностью. И тут настала тишина — абсолютная, звонкая, будто мир затаил дыхание.

Тонкий гул прорезал воздух. Он пришёл из туннеля, ведущего в Лабиринт. Миа обернулась и увидела…

Фигуру.

Стоящую у входа в сумрак, будто вытканную из тумана и воспоминаний. Это был кто-то — или что-то — в чёрном балахоне. И пустой капюшон — сплошная чернота. Без глаз. Без рта. И тем не менее, оно смотрело. На неё.

Миа не чувствовала ног. Время перестало двигаться. Она будто вспомнила сон, забытый при рождении: кто-то пришёл проститься. Или напомнить.

Вот-вот вспыхнет костёр. Дым поднимется к потолку Атриума. А с ним — история. Великая, старая история одного доброго сердца. И та, кто осталась, должна будет превратить боль в силу. И книгу — в ключ.

И вдруг послушники совершили синхронное, почти механическое движение: они надели на правые руки чародейские эа-проводники — резные краги, словно выкованные из стального корня, покрытые замысловатыми рунами и трещинами времени. Металл на них казался живым: он тихо звенел, как поющий лёд, когда они вскинули руки в сторону погребального костра.

На долю секунды тишина обострилась — а затем, точно сердце мира дернулось в груди, они сжали кулаки.

Из раскрытых центров ладоней вырвались алые струи — не просто пламя, а дыхание древнего духа, огонь, который знал имена забытых звёзд. В одно мгновение костёр взметнулся вверх, словно знал, что именно этот огонь — истинный зов к переходу. Алые языки плясали, словно вспоминая, как когда-то зажигали огонь в сердце мертвого светила.

Миа, не выдержав, закрыла лицо руками и уткнулась в грудь подошедшего Червида. Его хитиновая голова склонилась, и, сдерживая почти рефлекторное желание скрипнуть жвалами от эмоций, он вновь снял свою заплесневелую шляпу. Это был его поклон. Его прощание.

Рядом Вивзиан — хрупкая, как крыло мотылька, сложила ладони так, чтобы между ними образовался просвет. Она зашептала: быстро, почти на одном дыхании, как будто читала старый, священный пароль, который знал только её род. Её губы дрожали, а шёпот казался ветром, скользящим по каменным письменам.

Тем временем послушники опустили головы. Их голоса, будто вырвавшиеся из пещер под горами, зазвучали хрипло, низко — баритоном, вибрирующим в костях:

Покидая наш мир, что окутала тьма,

Ты прорвёшься сквозь чёрную бездну,

И, узрев яркий свет Предзакатной Звезды,

Ты услышишь прекрасную песню.

Урламалос укажет тебе путь к ладье,

Переправит тебя в Мирклуат,

И лишь путь завершишь ты по Лунной Тропе,

В твою честь сотни труб прогремят.

Пусть угас твой фиал, пусть тебя больше нет,

Будет анхсум твой принят Звездой,

В её свете уснёшь ты сладчайшим из снов,

Обретая превечный покой.

Песня стихла, как будто её унес ветер. Последнее эхо затерялось в куполе неба. И всё. Ритуал окончен.

Костёр продолжал гореть — молча, гордо. Он не требовал внимания. Он просто делал своё дело.

И в этот момент Миа поняла — дедушка ушёл. Но пепел, что останется, был не концом. Это была печать. Ключ. Возможно, начало.

* * *

«Я, Кёльверт Таульдорф, хозяин дома № 22 по Большой Западной Аллее, в городе Кострище, излагаю свою последнюю волю следующим образом:

Моей внучке, Миандре Таульдорф, я оставляю весь мой дом и прилегающие земли. Она сможет распоряжаться ими по достижении совершеннолетия. До того времени имущество переходит под ответственность моего сына Бриттуса Таульдорфа.

Моему сыну Бриттусу Таульдорф я завещаю весь семейный капитал с тем единственным условием, что он будет израсходован на благополучие его племянницы, сохранность дома и честь рода.

Моей дорогой подруге Вивзиан Брантгерд я оставляю семейные вина и реликвии.

Моему лучшему другу Червиду Клицциару — дневники, журналы и чародейские принадлежности.

Свою волю подтверждаю печатью и прошу приступить к исполнению незамедлительно после её оглашения.

Составлено в Хайдар, 11-го дня Недели Искары, II Месяца Цветения, 4211 года Эпохи Звенящей Ночи.»

Аккуратно сложенный кусочек пергамента с этими строками слегка изогнулся, словно вздохнул. В ту же секунду в полумраке кабинета, как две свечи, зажжённые в преисподней, вспыхнули алые глаза Господина Бургомистра.

Он прочёл завещание вслух, словно декламировал старую шутку, и завершил чтение коротким, маслянистым хихиканьем. Оно сорвалось с его губ, как слизь — и, кажется, не слишком отличалось от неё по сути.

— Значит, всё оставлено сыну? — хрипло спросил он, разглядывая Вивзиан, Мию и Червида так, словно собирался определить, кто из них лучше пойдёт на обед.

— Внучке, Ментальер, — с нажимом произнесла Вивзиан, с трудом скрывая отвращение. — Бритт лишь временный распорядитель. Настоящая хозяйка — Миандра.

Её голос дрожал, но не от страха — скорее, от той ярости, что бывает у тех, кто любящих справедливость больше, чем самих себя.

— Конечно, конечно, — прошипел Бургомистр, делая жест, как будто отгонял навязчивую букашку. — Но до совершеннолетия ей, скажем прямо, далековато. Всё это не более чем формальность.

— Как бы то ни было, — вмешался Червид, — дом — её. И Бритт даже не пришёл на прощание. Это кое-что да значит.

Бургомистр, не удостоив его взглядом, устроился в старинном кресле, чья обивка давно смирилась с тем, что её жрут жуки. Он разложил завещание, словно оракул карты для гаданий, и процедил:

— Бритт на задании. Узнает, как только вернётся. Всё остальное — в порядке. Можете исполнять волю усопшего.

Слова «всё в порядке» прозвучали так, будто дело касалось запачканного грязными сапогами ковра.

Вивзиан стиснула зубы, и Червид поспешил шепнуть:

— Хватит, Вивз. Пойдём. Девочке нужен отдых.

Миа сидела между ними, как забытая игрушка, и в её взгляде плескалась растерянность. Вивзиан кивнула.

Тут Бургомистр резко вскинул голову. В его горле что-то зашипело, и из рта потекла чернильно-чёрная слизь. Она прилипла к нёбу, будто язык тьмы, и даже улыбка, появившаяся следом, казалась заимствованной у кого-то, кто не улыбался от радости, а от голода.

— И ещё одно, — произнёс он, переплетя свои тонкие чёрные пальцы под подбородком. — Библиотека — собственность города. Без библиотекаря — она будет закрыта. Окончательно.

Это был удар под дых, особенно для Мии. Дом уже стал холодным без деда. Библиотека — последний кусочек его тепла.

— Я! Я могу работать там! — воскликнула она, не помня, как поднялась. — Пожалуйста, не забирайте её у меня!

— Вы ещё слишком юны, госпожа Миандра, — с кривой вежливостью ответил Бургомистр, вставая. — Ни возраста, ни опыта. Что вы знаете о пыльных фолиантах и древнем долге?

— Всё она знает! — вмешалась Вивзиан, внезапно с сиянием в глазах. — Её дед уже сделал её своим подмастерьем. Совсем недавно. Полагаю, об этом вы не знали?

Миа обернулась глядя так, будто Вивзиан только что отреклась от всего священного.

— Это... правда? — глаза Бургомистра вспыхнули.

— Д-да. Уже две недели как, — солгала Миа. Голос её дрогнул, но слова прозвучали удивительно чётко.

Он опустился обратно в кресло, шумно хрустнув спинкой. С минуту он молчал, затем кивнул — резко, как ставят точку в не самой красивой истории.

— Пусть работает. Но зарплата — только как у подмастерья. Ни эстэрцией больше. И не хочу слышать жалоб. Или библиотека закроется. Навсегда.

С этими словами он извлёк из кармана сигару, размером почти с кухонный нож. Щёлкнул пальцами — и вспыхнул огонёк, как у пещерного духа. Дым, как во сне, окутал кабинет, где всё дышало призраками — стены, изрезанные когтями или временем; порванные занавески; пол, будто выдержавший сражение, о котором никто не решается говорить вслух.

Вивзиан первой поднялась из-за стола, давно потрескавшегося от сырости. Следом за ней встали Миа и Червид. Никто из них не произнёс ни слова — молчаливое согласие с условиями Бургомистра прозвучало громче любого протеста. Колокол на городской башне пробил третий час утра: тусклый звук разнёсся по мёртвому городу, как эхо давно угасшей надежды.

— Не могу поверить! — вырвалось у Вивзиан, когда они покинули кабинет. — Как Кёль мог оставить Мию на попечении этого… этого…

Она сжала руки в бессильном жесте и замерла, не найдя слов, которые не прозвучали бы как проклятие.

— Это его последняя воля, Вивз. И мы ничего не можем с этим поделать, — спокойно, но с горечью сказал Червид. — Благо, он ограничил Бритта — семейный капитал можно тратить только на содержание дома и заботу о Мии.

— Да, конечно. Только это не помешает ему пропивать остатки родовой чести и продавать семейные реликвии по дешёвке. Думаешь, какая-либо воля остановит вора? — яростно прошипела Вивзиан. — Или того хуже — кромешника!

— Может, он надеялся, что Бритт изменится, — тихо произнесла Миа, плетясь позади них. Её голос звучал, как шелест опавших листьев по заброшенной аллее.

Ковёр под ногами был пыльным и вытертым, словно сам хранил память о сотнях ушедших гостей, и каждый шаг отдавался в сердцах гулкой пустотой.

— О, конечно! — воскликнула Вивзиан, не оборачиваясь. — Он ещё и окна помоет, и за огородом присмотрит, и кашу по утрам варить начнёт!

Миа остановилась. Слёзы снова потекли по её щекам — молча, как весенний дождь по серому стеклу. Лишь когда всхлип прорвался наружу, Вивзиан осознала, кому отвечает, и бросилась к девочке.

— Прости, прости меня, родная! Я не хотела. Ну же, ну же… — Она обняла Мию, прижимая к себе, как будто только так могла защитить её от мира.

— Я… не знаю, как дальше жить, — прошептала девочка, цепляясь за платье энлиниды. — Тётя Вивзиан, что мне теперь делать?

— Бедная девочка, — покачал головой Червид. — В один день лишиться и дома, и семьи, и смысла…

Он замолчал. Слова были лишними.

— Послушай, Вивз, — продолжил он, понизив голос. — Я не привык нарушать волю тех, кого любил. Но я не могу спокойно смотреть, как внучка Кёля будет жить с таким мерзавцем, как Бритт.

— Я тоже, — твёрдо сказала Вивзиан, снова прижимая к себе девочку. — Мы будем рядом. Сколько потребуется. Даже если это против воли Кёля.

— Формально — мы не нарушим его волю. Она останется с Бриттом, как и велено. Но на деле мы возьмём на себя всё: заботу, обучение, воспитание.

Миа слушала их и впервые за весь день почувствовала, как в её груди просыпается тепло. Оно было крошечным, как уголь в золе, но уже достаточно ярким, чтобы разогнать хотя бы часть холода.

Они вышли из ратуши. Над площадью дрожал жар костра — похоронного, всё ещё не угасшего. Ветер поднимал искры вверх, где они исчезали в чернильной мгле потолка. Миа старалась не смотреть, но глаза сами находили языки пламени, которые ползли ввысь, будто стремились достичь самой поверхности.

На родной улице Мии Червид попрощался. Он коснулся ладони девочки в лёгком, почти незаметном жесте — как благословение. Затем ушёл, растворившись в тусклом свете фонарей.

Вивзиан крепко держала Мию за руку. Она шла быстро, будто старалась уйти не только от Бургомистра, но и от всех теней, что начали скапливаться за их спинами.

Она не могла перестать думать: почему Кёль так поступил?

Может быть, это был замысел. Или слабость. Или... предостережение.

Кёль всегда хранил массу тайн. Некоторые его секреты были древнее самого Лабиринта. Он хранил их в своей библиотеке, в отделе под названием «Утраченные Дни». Только он и Бургомистр имели туда доступ. Даже она — Вивзиан, ближайшая его подруга — никогда не видела, что прячется за дверью с медной табличкой и кованым замком.

Он часто шутил, что библиотека хранит столь бесполезные знания, что в былые времена её бы сочли кладбищем макулатуры. Но она знала — это была только половина правды.

В Лабиринте существовала ещё одна библиотека. По легенде — Верховное Книгохранилище. О ней ходили слухи: будто бы в ней собраны все знания, когда-либо написанные, даже те, что были забыты до изобретения письма. Но большинство считало это сказкой.

Однако Кёль был там. Он приносил оттуда книги, названия которых никто не мог прочитать. Книги, которые светились в темноте и шептали во сне. Возможно, именно они — или то, что он в них узнал — подтолкнули его к последнему, самому непонятному решению в жизни.

Он оставил любимую внучку с нерадивым сыном. Возможно, он знал, что именно так нужно. Или же... надеялся, что в этой тьме однажды вспыхнет свет.

Когда они вошли в дом, прохлада встретила их, будто время здесь остановилось. Вивзиан, не говоря ни слова, усадила Мию в кресло у камина и взмахнула рукой. Сухие поленья тихо вспыхнули под её ладонью, как будто сами знали, что нужно делать, и пламя заиграло на стенах, прогоняя тени.

Миа сидела, как статуэтка из воска, но с каждой минутой в ней начинало пробуждаться что-то — может быть, воспоминание, может быть, жизнь. Вивзиан заботливо накинула на неё старый клетчатый плед с вышитой птицей на уголке и тихо направилась на кухню.

Свет маленькой лампы — мягкий, будто сияющая пушинка в чёрной темноте — отражалось в посуде, в стекле окон, в глазах портрета старого Кёля, что висел над буфетом. Вивзиан прошла внутрь, но её шаги застыли перед столом. Там, будто всё ещё ждали праздника, стояли: пирог с чуть надрезанной корочкой, лента, слетевшая со свёртка, и отброшенный в сторону стул.

Это случилось здесь.

Кёль упал — просто и страшно, как гаснет свеча. А внучка... бедная девочка, растерянная, крошечная, пыталась вытащить его из бездны одними своими руками.

Вивзиан наклонилась, чтобы поднять стул, но едва её пальцы коснулись холодного дерева, что-то в ней сломалось. Она опустилась на колени, и слёзы — не красивые, поэтичные, а настоящие, хриплые, тёплые и мокрые — полились по её лицу, падая прямо на пол, словно дождь на камень.

— Тётя Вивзиан? — раздался сзади тоненький голос.

Она обернулась. В дверях стояла Миа — маленькая, но не пустая. Печальная, но уже не разбитая.

— Да, милая? — Вивзиан поспешно вытерла лицо рукавом. Её голос предательски дрогнул.

— Ты ведь не уйдёшь сегодня?

— Никогда, — твёрдо ответила Вивзиан. — Я здесь. Всегда. Сейчас я приготовлю тебе ужин, и...

— Я не голодна, — прошептала Миа. — Просто... слишком тихо.

— Мы с Червидом будем рядом. Бритт не посмеет даже приблизиться. А я — я буду приходить каждое утро и каждый вечер. Ты никогда больше не останешься одна.

Миа кивнула, но в её глазах осталась тревога, будто в них по-прежнему жили тени.

— А как мне быть с библиотекой? Я ничего толком не умею... Только убиралась и расставляла книги.

— С этим тоже всё уладим, — Вивзиан выпрямилась и подошла ближе, мягко положив руку на плечо девочки. — Я на время закрою таверну. Найдём учётную книгу, ключи. Червид научит тебя с бумагами обращаться, а я помогу с читателями. Бургомистр пусть только сунется — я сама с ним поговорю.

— А что с прибылью? Дедушка всегда говорил, что Бургомистру нужно всё показывать…

Вивзиан нахмурилась. Этого она и боялась. Бургомистр умел влезать в дела так же ловко, как нархцэры в амбары. Он всегда всё считал — неважно, пироги или чьи-то жизни.

— Не бойся, Миа. Ты получишь всё, что заслуживаешь. А если этот подлый кромешник попытается сунуть лапу в твой кошелёк — я подам жалобу напрямую в Бледный Дворец. Камеры там просторные, говорят.

Миа тихо хихикнула — по-настоящему.

— Тётя Вивзиан, а почему сам Государь никогда не приезжает? Он ведь сильный, он смог бы навести порядок...

И тут на кухню, словно сквозняк, вошло молчание.

Вивзиан посмотрела на огонь. И он, казалось, тоже замер в ожидании.

— Потому что путь к нему давно разрушен, — наконец произнесла она. — Трое врат, ведущие в сердце Лабиринта, обрушились ещё до твоего рождения. Обходной путь — слишком долог. А без опытного путеводца... он может никогда не добраться до нас. Он не может рисковать.

— Но, если бы он пришёл, всё стало бы лучше, правда?

— Да, Миа, — сказала Вивзиан и обняла её. — Да. Было бы лучше.

Она держала девочку крепко, как будто могла защитить её от всех бед этого запутанного мира. И, может быть, могла.

Может быть.

Но ей только казалось.

Дверь распахнулась с грохотом, словно сама ночь вломилась в дом, раздирая тишину на клочья. Сгусток тьмы, увешанный лохмотьями и промозглой злобой, ввалился в гостиную, пошатываясь. Его глаза — два тускло-жёлтых фонаря в чёрной мгле — пылали жаждой. А улыбка, растянутая до ушей, была пустой, как подвал, где забыли погасить свечу.

На ногах — развалившиеся сапоги, будто слепленные из кожи и грязи. В обеих руках — три бутылки с остатками чего-то густого и дурного. Он поднял одну, словно тост в честь забвения, отпил, и с ленивым размахом метнул её в камин. Стекло разбилось, пламя яростно взвилось, затем шипя исчезло, оставив после себя только копоть и запах алкоголя.

Фигура шатко поковыляла в сторону кухни, но путь ей преградила Вивзиан.

— Ах, Бритт, собственной персоной. — её голос был ровный, но в нём сквозила гроза. — Что привело тебя обратно? Пропил все эстэрции? Или всё же слухи о смерти твоего отца дошли до твоего черепа, где давно пыль вместо мозгов?

— Уйди с дороги, Светлая, — прохрипел Бритт, не размыкая губ, будто говорил он не ртом, а всем телом. — Это теперь мой дом.

Из уголка его рта капала чёрная слизь, гуще чернил и вонючее тины. Вивзиан заметила её раньше, чем осознала: то же вещество было у Бургомистра. Только у Бритта оно дышало. И что-то в нём шевелилось.

— Может, и твой, — ответила она, скрестив руки. — Но я уйду только тогда, когда сама захочу. И не тебе диктовать мои маршруты. Ты мне не хозяин, Бритт. Ты даже не тень от хозяина.

— Проклятая снаг'ха, — зашипел он, и его глаза загорелись ярче, как светляки, пойманные в банку и разозлённые до предела. — Ты пригодна лишь для мытья кружек! Убирайся, пока ещё можешь!

Вивзиан не сдвинулась. Только хмыкнула.

Бритт зашипел, отшвырнул пустые бутылки, и, словно туча на убийственном ветру, бросился на неё. Но Вивзиан уже подняла руку, и на её пальце засверкал серебряный перстень. Из него вырвался яркий алый луч — не просто свет, а приговор.

Бритт взвыл. Его тело вспыхнуло болезненным сиянием, и он рухнул на пол, дёргаясь, как рыба на суше, швыряя проклятия и слова, столь мерзкие и ужасные, что могли проклясть говорящего.

Вивзиан подошла к Бритту, схватила его за грудки, и прошипела:

— Слушай сюда, отродье. Тронешь Мию — и я вытравлю из тебя каждую каплю той тьмы, что поселилась в твоём анхсуме. А потом припечатаю твою подлую физиономию к вратам в Бездну — пусть поёт там соло с остальными проклятыми.

Она оттолкнула его с такой силой, что он отлетел к стене, взвизгнул и кинулся прочь, вверх по лестнице. Хлопнула дверь. Затем — тишина. Тяжёлая, как заклинание.

— Он ушёл? — из-за стены выглянула Миа, шепча так, как будто её вопрос мог ранить.

— Забился в своё логово, — сказала Вивзиан и вытерла руки. — Надеюсь, захлебнётся собственной слизью, прежде чем снова покажется.

— Спасибо, тётя Вивзиан, — робко улыбнулась Миа.

— Не за что, девочка моя, — сказала Вивзиан, вдруг очень тихо. — Никто не посмеет причинить тебе вред, пока я дышу. А может, и дольше. Ты вырастешь сильной. Умной. И, пожалуй, удивительно важной для этого мира. Просто ты ещё этого не знает.

— Хочешь, я помогу убрать со стола?

— Уверена, что в силах?

— Дедушка говорил, Жизнь несправедлива, … но она честна., — прошептала Миа. — Что я должна испить из своей чаши. И, думаю, мне придётся с этим смириться.

Вивзиан кивнула. И отвернулась. Потому что слёзы не любят свидетелей.

Миа ловко убрала остатки ужина, поставила пирог в кладовку и принялась собирать подарки. Когда в руках оказалась музыкальная шкатулка, она завела её. Крылатая фигурка медленно закружилась под тонкую мелодию, похожую на шорох дождя по стеклу.

Один раз. Второй. На третий — Миа уже чувствовала: боль отступает. Осталась только печаль, да шкатулка, которая почему-то знала, как лечить.

Потом она вспомнила о книге. Той самой, дедушкиной. И побежала за ней — на второй этаж. Где всё напоминало о том, кого больше нет.

Но как только она вышла из комнаты с книгой в руках, он — Бритт — снова возник. Словно не ушёл вовсе. Он был там. Как плесень на стенах, как недомолвка в письме.

— О, вот и воришка. Не успел папаша окочуриться, а ты уже шаришь по его вещам.

— Это моя книга! Он подарил её мне! — прошипела Миа, сжимая переплёт.

— Это мой дом. Всё здесь — моё. Даже ты. Пусть эта снаг'ха Вивзиан и защищает тебя, но она не сможет делать этого вечно. Эта Светлая умрёт, как и все те, кто не откликнулся на Зов Тьмы. Все они умирают. Рано или поздно. А Кромешники — вечны.

Он шагнул к ней. Она инстинктивно надела кольцо и направила его на Бритта. Свет коснулся его, как ледяная плеть, и он отшатнулся. Шипя, он начал медленно отступать в темноту коридора.

— Ты ещё пожалеешь об этом, девчонка. Очень горько пожалеешь.

Дождавшись, пока Бритт зайдёт в свою комнату, Миа бросилась к лестнице. Кажется, только что она спасла себе жизнь, но приобрела смертельного врага в лице последнего представителя своей родословной. Последнего, чья судьба была искажена той, кто стоит выше самого Государя, — мрачной дочерью Бездны. Самой Тьмой.

Сев напротив женщины, девочка раскрыла полуобгоревшую книгу и начала осторожно перелистывать страницу за страницей. Каждое слово, каждая строка и каждый абзац были заполнены непонятными символами, которые, словно цепь, переплетались между собой. Заклинания? История? Карта? Всё, что Миа могла понять из увиденного, — это где находится название определённой части текста, где, вероятно, находится дата и где располагаются сноски. Однако прочесть всё это она всё равно не могла.

Полистав книгу ещё немного, Миа закрыла её и отнесла в гостиную, положив на одну из книжных полок. И вдруг... увидела это.

Там, за цветным стеклом, поодаль от жилых домов, снова стояла та самая, объятая дымкой фигура в чёрном. И она смотрела прямо на Мию.

На сей раз это крайне напугало девочку, и она резко зашторила окно. Отчего-то ей показалось, будто эта фигура замыслила что-то недоброе и она не просто так наблюдает за ней. Подождав с минуту, Миа слегка приоткрыла занавеску. Фигуры больше не было. Выдохнув, девочка всё же плотно задвинула занавески и крепко-накрепко заперла дверь.

Вернувшись на кухню, девочка подсела к Вивзиан и, прильнув головой к её плечу, закрыла глаза. Не прошло и пяти минут, как Миа уснула.