След: Дом, где время сломалось (джен)

Утро четвертого дня началось с громкого стука копыт за частоколом. Галина проснулась мгновенно — привычка, выработанная годами в ФЭС, где любой шум мог значить новое дело или беду. Она села на лавке, протерла глаза и выглянула в волоковое окошко. Туман ещё не рассеялся, но через него проступали силуэты: всадники, не меньше десятка, в кольчугах, с мечами у поясов. Впереди — высокий мужчина на гнедом коне, в богатом плаще с меховой оторочкой, шлем с наносником блестит на солнце, пробивающемся сквозь дымку. Игнат уже был на ногах, вышел во двор, Агафья крестилась у иконы.

— Воевода Ярослав, — прошептал Игнат, вернувшись в избу. — Приехал за данью и проверить, что с батюшкой. Держитесь тихо, не высовывайтесь. Он — княжеский человек, но с норовом. Власть любит показывать.

Команда собралась быстро. Майский уже стоял у двери, прислушиваясь. Круглов молча проверил нож за поясом. Холодов зевнул: «Ещё один босс? Как в сериале». Антонова просто кивнула, привычно собирая травы в мешочек — на всякий случай.

Ярослав спешился у избы старосты, свита рассредоточилась по двору. Он был статным — лет тридцать пять, широкоплечий, с тёмной бородой, подстриженной по моде тех времён, глаза острые, как клинок. Вошёл в избу без приглашения, огляделся, кивнул Игнату.

— Здравствуй, староста. Дань готова? И что с батюшкой Алексием? Тиун писал — пропал.

Игнат поклонился:

— Дань собрана, воевода. А батюшка… три дня как нет. Помощник Василий молится, люди ищут.

В этот момент Галина вышла из-за перегородки — хотела воды набрать. Ярослав замер. Взгляд его упал на неё, как удар меча: высокая, стройная, в переделанной рубахе, которая подчёркивала фигуру. Глаза её были твёрдые, взгляд прямой — не как у местных баб, которые опускали очи долу.

— Кто эта? — голос Ярослава стал хриплым, как после долгого марша.

Игнат замялся:

— Купчиха из Новгорода, воевода. Галина. С товарищами здесь, дорога размокла.

Ярослав шагнул ближе, не отрывая глаз:

— Такая жена — дар Божий! Краса, как княгиня, а взгляд — как у воина. Будешь моей по праву, женщина. Я — воевода князя Изяслава, имею власть.

Галина замерла, потом ответила спокойно, но с холодком:

— Я не товар, воевода. И не жена никому здесь.

Команда вышла из-за угла. Майский встал сбоку, Круглов — напротив, руки скрестил. Ярослав рассмеялся, но глаза загорелись:

— Ого! Новгородцы с норовом. Но я сказал — моя. Готовься, Игнат, вечером пир. Там и обговорим.

Он вышел, но весь день не отставал.

Сначала собрал дань — люди тащили зерно, мёд, шкуры в его телегу. Галина помогала Агафье по двору, но Ярослав нашёл её у колодца, где она набирала воду.

— Галина, — сказал он, подходя ближе, чем положено. — В Новгороде все такие? Или ты одна такая, что сердце жжёт?

Она поставила ведро, посмотрела прямо:

— В Новгороде женщины сами решают, воевода.

Он улыбнулся, схватил её за руку — не грубо, но властно:

— А здесь — я решаю.

Круглов увидел из-за забора, шагнул вперёд:

— Отпусти, Ярослав.

Воевода отпустил, но глаза сузились:

— Твой муж? Или брат?

Майский подоспел, с улыбкой, но кулаки сжаты:

— Товарищ. И не стоит трогать наших женщин.

Ярослав хмыкнул:

— Ладно, новгородцы. Но она — моя. Вечером на пиру скажу.

Команда собралась в избе. Игнат качал головой:

— Плохо. Воевода упрямый. В прошлом году у соседней деревни девку забрал — и ничего.

Галина вздохнула:

— Не дамся. Мы здесь не для этого.

Они поговорили о деле — чтобы не сойти с ума от этого цирка. Тихонов чертил на дощечке:

— Глеб вчера орал, но ряса в кузнице — не доказательство. Может, сжёг, чтобы спрятать. Или подбросили.

Холодов добавил:

— Вдова Марфа. Сегодня бабы шептали — она с батюшкой точно крутила. Мотив ревности?

Майский кивнул:

— Я к Фёдору схожу, спрошу. Он всё знает.

Антонова тихо:

— А тиун? Игнат сказал — приедет скоро. Деньги — сильный мотив.

Круглов посмотрел на Галину:

— Главное — не ввязаться в драку с воеводой. Пока.

Но Ярослав не унимался. К обеду он опять нашёл Галину — она помогала Антоновой мазь толочь у печи. Вошёл в избу, отослал Агафью:

— Галина, пойдём погуляем. Покажу реку.

Она отказалась:

— Дела, воевода.

Он настаивал, схватил за плечо. Майский влетел:

— Эй, руки убери!

Ярослав оттолкнул его:

— Щенок! Она моя!

Конфликт разгорелся. Круглов встал между:

— Не трогай.

Воевода усмехнулся:

— Вызовешь меня, старик?

Галина вырвалась:

— Никто никого не вызовет. Уходи, Ярослав.

Он ушёл, но пообещал: «Вечером на пиру».

После обеда Галина спряталась за колодцем — сидела с местными бабами, которые пряли. Ярослав искал её по деревне, спрашивал у всех.

— Видели новгородскую купчиху? Высокую, с короткими волосами?

Бабы, которые уже привыкли к Галине (особенно те, чьих детей Антонова лечила), качали головами:

— Не, воевода, не видели. Может, в лес ушла?

Одна, та, с которой Галина вчера говорила, подмигнула ей из-за спины: «Не выдам».

Галина сидела за колодцем, прижавшись к деревянной стенке, и тихо хихикала — как в детстве от милиции пряталась. «Что за день? — думала она. — В Чечне от пуль пряталась, а здесь от влюблённого воеводы».

Майский нашёл её, заржал:

— Галина Николаевна, вы как партизан!

Круглов пришёл следом, сел рядом:

— Галя, если он не отстанет…

Она положила руку на его плечо:

— Не ввязывайся. Я сама.

Холодов принёс воды, подмигнул:

— Николай Петрович, ревнуете? Воевода-то статный.

Круглов буркнул:

— Не до шуток.

Тихонов добавил:

— А по делу — Фёдор сказал, Глеб вчера напился, бормотал про батюшку: «Сам виноват, но я не трогал».

Антонова кивнула:

— Может, правда не он.

Вечер пришёл с пиром. Игнат устроил в большой избе — столы накрыли, медовуха, жареное мясо (кабана подстрелили), хлеб, каша с луком. Ярослав сидел во главе, свита рядом. Команда — поодаль, но он пересадил Галину ближе к себе.

— Пей, красавица! — наливал он ей в кружку. — За нашу встречу!

Она отпила чуть, улыбнулась вежливо:

— За здоровье князя.

Пир шёл шумно. Свита пела песни — грубые, про битвы и баб. Майский подпевал, чтобы не выделяться, но слова путал. Холодов рассказывал «новгородскую байку» про железные повозки — все ржали, думали, шутит.

Ярослав напирал. После третьей кружки схватил Галину за талию:

— Будешь моей женой! По праву воеводы!

Она вырвалась:

— Нет, Ярослав.

Он встал, пьяный, но упрямый:

— Тогда докажи! Поединок! Если победишь — отстану. Если нет — моя!

Деревня замерла. Игнат побледнел: «Воевода, не надо».

Но Ярослав уже вытащил меч: «На улице! Кто боится?»

Галина встала. Она училась фехтованию — сложному, с элементами савата и айкидо, после Чечни, чтобы держать форму. «Справлюсь», — подумала.

Вышли во двор. Факелы воткнули в землю. Ярослав дал ей меч — свой запасной, тяжёлый, прямой. Сам встал в стойку — рубящую, мощную.

— Бей, женщина!

Она начала осторожно — парировала его рубящие удары, уходила в сторону, используя скорость. Он рычал: «Стой на месте!»

Команда стояла кругом. Майский: «Галина Николаевна, осторожно!» Круглов сжал кулаки.

Ярослав попутал берега — после удара схватил её за руку: «Сдавайся!»

Она вывернулась, как в айкидо, ударила рукоятью по колену. Он упал на одно колено, меч воткнул в землю, чтобы не упасть совсем. Тяжело дыша, смотрел вверх — на неё, стоящую с мечом в руке. В глазах — не злость, а восхищение. «Такая… воительница…»

Он, воевода князя Изяслава, привыкший к победам в битвах с половцами и в стычках с бунтарями, только что был поставлен на колени женщиной. Женщиной из ниоткуда, с взглядом, который мог резать сталь.

— Ты… воительница, — выдохнул он, не вставая. Грудь вздымалась, пот стекал по бороде. — Как у скандинавских валькирий, о которых сказывают варяги. Господь послал тебя не просто так.

Галина стояла прямо, меч в руке ещё теплый от хватки. Дыхание её было ровным — спасибо тренировкам в ФЭС. Она не хотела этого поединка, но Ярослав сам напросился. Теперь вся деревня шепталась: «Купчиха из Новгорода мечом махнула, как мужик!» Игнат стоял в стороне, лицо его было бледным — он знал, что княжеский воевода мог и обидеться, но пока всё шло к миру.

Ярослав медленно встал, опираясь на меч. Свита его молчала, переглядываясь — никто не смел посмеяться над господином. Он шагнул ближе к Галине, но уже без угрозы, с уважением.

— Ты победила, женщина. Но сердце моё не сдаётся. Будь моей женой. Я дам тебе земли, меха, слуг. В Киеве будешь жить, как княгиня.

Галина опустила меч, передала его одному из дружинников Ярослава. Голос её был твёрдым, но без гнева — она видела, что он искренен, в своём средневековом мире, где женщины были частью добычи.

— Нет, воевода. Я не для этого здесь. У меня своя дорога, свои товарищи. Ищи другую.

Он помолчал, потом улыбнулся — криво, но тепло.

— Упрямая. Как моя покойная матушка. Ладно, на сегодня хватит. Пир продолжим!

Деревня выдохнула с облегчением. Люди начали расходиться по избам, но шепотки не стихали: «Воевода на коленях стоял! А она — мечом как молнией!» Игнат хлопнул Галину по плечу — тихо, одобрительно: «Молодец, купчиха. Но осторожней с ним — он не прост».

Пир растянулся до полуночи. Ярослав не отставал от Галины. Сел рядом, наливал ей медовуху, рассказывал про свои походы: «В прошлом году половцев били у Переяслава, я сам троих снёс с коня!» Она слушала вежливо, кивала, но когда он опять потянулся за её рукой, отодвинулась.

— Ярослав, довольно. Я сказала — нет.

Он нахмурился, но не настаивал сразу. Вместо этого позвал свою свиту: «Эй, ребята, спойте про красавицу, что воеводу сразила!» Дружинники запели — импровизацию, грубую, но забавную: «Воевода на коне, а красавица в огне, мечом махнула — он на колене!» Все засмеялись, даже Игнат. Круглов сидел напротив, лицо его было каменным — он не пил, только квас, и взгляд то и дело цеплялся за Ярослава. «Если этот тип ещё раз прикоснётся…» — думал он, сжимая кружку так, что костяшки побелели.

К полуночи пир начал стихать. Люди расходились, шатаясь от медовухи. Ярослав встал, свита за ним. Он подошёл к Галине в последний раз — уже трезвее, но глаза горели.

— Галина, подумай ещё. Утром уеду, но вернусь. Ты — моя судьба.

Она покачала головой:

— Нет, воевода. У меня своя судьба. Счастливого пути.

Он помолчал, потом взял её руку — нежно, без силы — и поцеловал. Губы его были горячими от медовухи, борода колола кожу. «Прощай, воительница. Но помни — Ярослав не забудет».

Он ушёл, свита за ним. Двор опустел. Команда осталась в избе. Игнат вздохнул: «Слава Богу, уехал без крови».

Круглов встал резко, кружка стукнула о стол.

— Этот… тип! Целовал руку! Как будто она его!

Рогозина повернулась к нему, улыбнулась устало:

— Коля, это ничего не значит. Просто уехал.

Но Круглов не унимался — ходил по избе, бормоча: «Если бы не пророчество, я бы ему…»

Они легли спать, но Круглов долго ворочался, глядя в потолок. Галина лежала рядом, чувствуя его напряжение. «Всё хорошо, — подумала она. — Мы вернёмся».

На рассвете стук копыт снова разбудил деревню. Ярослав и свита уезжали. Он не зашёл попрощаться — просто махнул рукой Игнату из седла и поскакал по дороге, поднимая пыль. Дань в телегах, мешки с зерном и шкурами. Деревня вздохнула с облегчением — воевода уехал, не забрав никого.

Утро пятого дня пришло с лёгким морозцем — октябрь уже дышал холодом. Галина проснулась от холода под рядном, встала, умылась. Агафья уже топила печь, каша варилась. Команда собралась за столом. Игнат сел с ними:

— Сегодня тише будет. Воевода уехал, люди успокоятся.

Но дело не стояло. После завтрака Майский вернулся от Фёдора — тот вчера напился на пиру и разболтал:

— Марфа, вдова, с батюшкой часто шепталась по вечерам. А теперь она какая-то бледная, живот прячет под сарафаном. Может, понесла от него? Позор для вдовы…

Галина переглянулась с Антоновой:

— Проверим.

Они пошли к Марфе — вторая изба от церкви, маленькая, с покосившейся крышей. Марфа открыла дверь — женщина лет тридцати, худощавая, глаза заплаканные, двое детей за юбкой.

— Заходите, купчихи.

В избе было чисто, но бедно — лавки, печь, иконы. Галина села, начала мягко:

— Расскажи про батюшку. Люди говорят — ты с ним часто виделась.

Марфа побледнела, но кивнула:

— Виделась. Он утешал меня после мужа. Муж год назад помер от лихорадки. Батюшка молился за нас, еду приносил. Но… не то, что люди шепчут. Ничего греховного.

Антонова посмотрела на её живот — сарафан свободный, но Валентина, как медэксперт, увидела признаки: лёгкая полнота, бледность, тошнота в глазах.

— Ты… в тягости? — спросила тихо.

Марфа заплакала:

— Да… Но не от батюшки! От… другого. Батюшка знал, хотел помочь — тайно обвенчать с тем, кто отец. Но теперь он пропал, а я в позоре! Деревня узнает — камня на камне не оставят. Дети без матери останутся…

Слёзы лились ручьём. Она рыдала, обнимая детей, голос дрожал:

— Я любила батюшку как отца! Никогда не тронула бы его! Но если он знал мою тайну… может, кто-то подумал…

Рогозина и Антонова переглянулись. Всё выглядело убедительно — мотив сильный: страх позора, беременность вне брака в те времена — клеймо, изгнание, даже хуже. Марфа казалась искренней, слёзы настоящие, дети цеплялись за неё.

Но Галина спросила:

— Кто отец? И почему батюшка помогал?

Марфа всхлипнула:

— Глеб… кузнец. Мы с ним… после мужа. Батюшка застал нас, но не осудил — сказал, грех, но Бог простит, если обвенчаемся. А теперь…

Они ушли, оставив Марфу в слезах. По дороге Антонова тихо:

— Она не врёт. Но мотив — железный. Если боялась позора…

Дело шло к вечеру. Солнце садилось за рекой, окрашивая небо в красный. Команда собралась в избе Игната, обсуждая: «Марфа или нет? Слёзы — не доказательство».