Дневник Гилберта Вэрингтона (джен)

15 июля 1941 года

Сокол и дрозд

В одном заколдованном лесу жили две птицы.

Первой птицей был сокол. Его перья были зачарованы так, что он всегда видел дальше других. Стоило ему подняться выше деревьев — и перед ним открывались тропы зверей, тайные поляны и даже то, что ещё только должно было случиться.

Второй птицей был дрозд. Его песня была волшебной: каждый, кто её слышал, понимал её по-своему. Для одних это был зов, для других — предупреждение, а для третьих просто напоминание, что они не одни.

Сокол смеялся над дроздом.

— Зачем петь, если можно видеть? — говорил он. — Я знаю, что будет, ещё до того, как это случится.

Однажды в лес пришёл огонь. Он был не простым — зачарованным, и потому распространялся не туда, где было сухо, а туда, где было влажно.

Сокол увидел огонь первым. Он знал, что пламя пройдёт ниже, и решил подняться выше крон. Его чары не ошибались.

Дрозд почувствовал опасность и запел. Его песня сорвалась, стала резкой и некрасивой, но звери услышали её и ушли.

Когда огонь прошёл, сокол спустился. Лес уцелел, но стал другим.

Чары сокола всё ещё работали. Он по-прежнему видел далеко и точно.

Но волшебная песня дрозда больше не звучала — в лесу некому было её слушать.

2 сентября 1941 года

Небо было низким и серым, словно Хогвартс накрыли тяжёлым стеклом. Я шёл рядом с Томасом и Эллиотом. Мы держались вместе скорее по привычке, чем потому, что знали, о чём говорить.

— Мама сказала, — начал Томас, — что в Министерстве снова заседали до рассвета.

Он говорил спокойно, но я заметил, как он сжал ремень сумки.

— У неё там знакомые. Она говорит, раньше такого не было.

Эллиот усмехнулся краешком губ.

— У моей никаких знакомых нет, — сказал он. — Она вчера весь вечер слушала магловское радио. Там тоже говорят о войне.

Я посмотрел на него.

— Радио? — переспросил я.

— Да, — кивнул Эллиот. — У маглов это вроде… общего уха. Все слушают одно и то же. Он помолчал.

— И все ждут.

Мы прошли мимо лодочного сарая. Вода была тёмной, почти неподвижной.

— Говорят, Гриндевальд считает, что маглы мешают, — сказал Томас. — Что волшебники должны перестать прятаться.

Он запнулся.

— Мама говорит, такие идеи всегда заканчиваются одинаково.

— Для маглов — точно, — сказал Эллиот тихо.

Я почувствовал, как что-то неприятно сжалось в груди.

— Ты думаешь, он пойдёт дальше? — спросил я. — Не остановится на словах?

Эллиот пожал плечами.

— Если бы всё ограничивалось словами, — сказал он, — моя семья бы уже спала спокойно.

Мы остановились у большого дерева возле входа. Листья на нём начали желтеть, хотя лето ещё не до конца ушло.

— Тебе страшно? — спросил Томас, не глядя на Эллиота.

Тот ответил не сразу.

— Мне страшно за тех, кто думает, что их это не касается, — сказал он наконец. — Потому что именно они потом удивляются.

Я кивнул.

— Я боюсь, — сказал я, — что когда всё это закончится, мы окажемся другими людьми.

Томас посмотрел на нас обоих.

— Тогда давайте хотя бы помнить, какими мы были, — сказал он. — Пока можем.

Колокол позвал нас в замок. Мы пошли вместе, и я подумал, что в этом году Хогвартс нужен нам не как школа, а как укрытие.

4 сентября 1941 года

Я свернул не туда — хотел сократить путь к Большому залу и вышел к боковой лестнице, где обычно было пусто. Там пахло пылью и старым камнем. Я уже собирался развернуться, когда услышал голоса.

— Альбус, — сказал кто-то негромко, но твёрдо. — Вы не можете вечно оставаться в стороне.

Я замер у стены.

— Я и не остаюсь, Армандо, — ответил Дамблдор. Его голос был спокойным, почти мягким. — Я обучаю. Это и есть моя работа.

— Сейчас этого недостаточно, — возразил директор Диппет. — Мы все обучаем. Но некоторые из нас уже делают больше.

— Гриндевальд не ученик, — вмешалась женщина. — Его нельзя переубедить лекциями.

Я узнал этот голос — профессор Вилкост, преподавательница Защиты от Тёмных искусств. Она говорила резко, без обычной учительской осторожности.

— Для некоторых он превращается в героя, — продолжила она. — И пока вы молчите, его сторонников становится все больше.

— Вы предлагаете мне выступить? — спросил Дамблдор.

— Я предлагаю вам выйти из тени, — сказала Вилкост. — Вы единственный, кого он считает равным.

Наступила пауза. Такая долгая, что я подумал, что разговор закончился.

— Я знаю, чем заканчиваются дуэли между лидерами, — наконец сказал Дамблдор. — Победой одного и поражением всех остальных.

— А бездействие заканчивается войной, — сухо сказал Диппет. — И она уже началась, нравится нам это или нет.

Снова тишина.

— Вы боитесь не его, — сказала Вилкост тише. — Вы боитесь того, что скажете миру, если выступите против.

Я не слышал ответа.

Пол подо мной скрипнул, и я отступил назад, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Кто там? — спросил Диппет.

— Простите, сэр, — сказал я, выходя вперёд. — Я… я заблудился.

Дамблдор посмотрел на меня поверх очков. Его взгляд был внимательным, но странно усталым.

— Ничего страшного, — сказал он. — Иногда полезно услышать больше, чем планировал.

Он улыбнулся — и от этой улыбки мне стало только тревожнее.

— Идите в Большой зал, — добавил он. — Ужин скоро закончится.

Я пошёл, стараясь не оглядываться.

Позже, сидя за столом, я поймал себя на мысли, что слова «проявить себя» звучат страшнее любого заклинания. Потому что они означают — выбрать сторону.

5 сентября 1941 года

Я все еще думаю о разговоре преподавателей, который мне довелось подслушать вчера.

Они говорили о войне и выборе. О том, кто должен выступить. Кто — сказать вслух. Кто — перестать молчать.

Я не понимаю, почему это страшнее самой войны. Война — это то, что происходит с тобой. А выбор — это то, что делаешь ты.

Наверное, поэтому.

Мне кажется, если слишком долго бояться выбора, он всё равно будет сделан. Только уже не тобой.

Я не знаю, прав ли я. Но мне бы не хотелось однажды сказать, что я просто ждал.

15 сентября 1941 года

Мы с Томом столкнулись у выхода из библиотеки. Том остановился первым — так, будто рассчитал момент.

— Ты сегодня задумчивый, — сказал он. — Понедельник, а ты уже как будто устал.

— Просто много шума, — ответил я. — Начало года.

Он кивнул, принимая это как достаточное объяснение.

— Ты слышал, что говорят о Гриндевальде? — продолжил Том. — Теперь уже никто не делает вид, что это не касается школы.

— Слышал, — сказал я.

— Тогда ты понимаешь, — сказал он, понизив голос, — что скоро всем придётся определиться.

Я посмотрел на него.

— Определиться в чём?

Он слегка прищурился, будто вопрос был странным.

— В том, на чьей ты стороне, — сказал Том. — Это же очевидно.

Он говорил спокойно, без нажима.

— Есть будущее. И есть те, кто ему мешает. Всегда так было.

— Очевидно для кого? — спросил я.

Том улыбнулся — той самой улыбкой, в которой не было тепла.

— Для тех, кто умеет смотреть дальше, — сказал он. — История не терпит сомневающихся.

Я вспомнил его голос в гостиной перед каникулами. Не обращённый ко мне. Говорящий обо мне.

— Иногда, — сказал я медленно, — выбор кажется очевидным только потому, что его уже сделали за тебя.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты стал осторожнее, — заметил Том. — Это влияние твоих новых друзей?

— Это влияние памяти, — ответил я.

Между нами повисла пауза.

— Ты всё ещё можешь быть с нами, — сказал он наконец. Не «со мной» — с нами. — Когда придёт время.

— Возможно, — сказал я.

Я взял книги крепче и сделал шаг в сторону.

— Но я предпочитаю понимать, что выбираю.

Том не остановил меня.

— Понимание приходит позже, — сказал он мне в спину. — Сначала делают выбор.

Я вышел в коридор и подумал, что раньше эти слова показались бы мне убедительными.

Теперь — только пустыми.

15 октября 1941 года

Гостиная Слизерина была полна. Не шумной — сосредоточенной. Люди сидели ближе друг к другу, чем обычно, даже те, кто обычно держался особняком. Камень у камина отдавал ровное тепло, но в воздухе было холодно.

Я вошёл и сразу понял: что-то происходит.

Том стоял у стола, не в центре — чуть сбоку, будто это место выбрали за него. Он не жестикулировал. Не повышал голос. Он просто говорил — и его слушали.

— Маглы, — говорил он, — не враги. Это было бы слишком просто.

Кто-то тихо усмехнулся.

— Они — ограничение, — продолжил Том. — Система, в которой волшебник вынужден притворяться меньшим, чем он есть.

Я остановился у стены.

— Гриндевальд, — сказал Том, и в его голосе не было ни восхищения, ни ненависти, — предлагает объединение с маглорожденными волшебниками. Он принимает всех, кто готов идти за ним. Он сделал паузу. — В этом его главная ошибка.

В комнате стало ещё тише.

— Нельзя строить порядок, — сказал Том, — делая вид, что все равны.

Он говорил спокойно, как на уроке.

— Грязнокровки не равны чистокровным волшебникам. Это факт, а не оскорбление.

Кто-то кивнул. Кто-то сжал губы.

— Маглорожденные, — продолжил он, — находятся между нами и маглами. Они обладают магией, но несут с собой магловское мышление. Страх. Подчинение. Он слегка наклонил голову.

— Давать им те же права — значит ослаблять всех остальных.

— Но у них есть магия, — неуверенно сказал кто-то.

Том повернулся к говорившему. Не резко. Внимательно.

— Магия — это способность, — сказал он. — А право — это ответственность. Он улыбнулся уголком губ. — Их нельзя путать.

Я почувствовал, как у меня похолодели руки.

— Гриндевальд хочет силы через количество, — сказал Том. — Я — через чистоту структуры.

Это слово повисло в воздухе.

— История всегда выбирает второе, — добавил он. — Просто не сразу.

Никто не возразил.

Я смотрел на лица вокруг и видел не восторг — согласие. Осторожное, ещё не оформленное, но уже присутствующее.

Том говорил дальше, но я больше не слушал.

Он не использовал грубых слов. Не повышал голос. Не призывал к насилию.

Он просто объяснял, почему некоторые люди не должны иметь права.

Я вышел из гостиной раньше, чем кто-то заметил.

И впервые подумал, что самое страшное — не ненависть. А когда её заменяют рассуждением.

20 октября 1941 года

Вечерами замок менялся. Коридоры пустели, шаги звучали громче, факелы горели ровнее, будто им больше не нужно было притворяться уютными. Я всё чаще ловил себя на том, что не хочу возвращаться в гостиную Слизерина — не из-за конкретных людей, а из-за воздуха, который там становился плотнее.

Я шёл без цели. Лестницы вели не туда, куда я ожидал, портреты лениво приоткрывали глаза и снова засыпали. Мне нравилось, что никто ничего от меня не ждёт.

— Вы поздно гуляете, — раздался голос.

Я остановился не сразу.

Дамблдор стоял у окна, сложив руки за спиной. Свет луны падал на стекло, и казалось, будто он смотрит не на меня, а сквозь меня — куда-то дальше.

— Простите, профессор, — сказал я. — Я уже возвращаюсь.

— Не нужно извиняться за прогулку, — мягко ответил он. — Иногда она полезнее сна.

Он повернулся ко мне.

— Вы выглядите обеспокоенным, — сказал он. Не как вопрос. Как наблюдение. — Хотите рассказать, что вас тревожит?

Я открыл рот — и тут же закрыл.

В голове было слишком много слов. И ни одного, которое можно было бы произнести вслух, не исказив.

— Нет, сэр, — сказал я наконец. — Я просто… устал.

Дамблдор смотрел на меня внимательно, но не настаивал.

— Усталость бывает разной, — сказал он. — Иногда она от мыслей, которые мы носим в себе слишком долго.

Я кивнул. Это было безопаснее, чем соглашаться.

— Если когда-нибудь вы решите, что хотите говорить, — добавил он, — знайте: не все вопросы требуют немедленного ответа. Некоторые — только честного молчания.

Он улыбнулся — не ободряюще, а понимающе.

— Идите в комнату, мистер Вэрингтон. Замок велик, но не все дороги в нём нужно проходить сразу.

Я пошёл дальше, чувствуя странное облегчение от того, что меня не заставили объяснять.

Иногда молчание — это не трусость. А единственный способ не солгать.

8 ноября 1941 года

Сегодня я услышал, как в гостиной говорили о Томе. Вернее — говорил один человек.

Альфард Блэк сидел на краю дивана рядом с другим первокурсником. Он наклонялся к нему слишком близко и всё время оглядывался, будто боялся, что кто-то услышит.

Я не слышал слов целиком. Только отдельные фразы. Про лестницу. Про взгляд. Про то, что «он ничего не сделал».

Второй мальчик почти не говорил. Он только кивал и всё крепче сжимал край своей мантии.

Альфард говорил тише с каждым предложением. В конце он вовсе замолчал и уставился в огонь, будто понял, что сказал больше, чем следовало.

Они оба вздрогнули, когда за их спинами кто-то прошёл.

Имя Тома так и не прозвучало. Но мне показалось, что страх у них был один на двоих.

Том в тот вечер не приходил.

Но мне показалось, что даже когда его нет в гостиной, он незримо присутствует.

23 декабря 1941 года

Коридоры перед Рождеством были непривычно пустыми. Украшения висели аккуратно и молчаливо, будто старались не привлекать внимания. Большинство учеников уже разъехалось или паковало вещи.

Я возвращался из библиотеки и шёл медленно, не потому что устал, а потому что не хотел торопиться обратно. У поворота я заметил движение.

Том.

Он шёл быстро, уверенно, как будто был уверен, что коридор принадлежит ему одному. Я машинально остановился у ниши с доспехами.

Он свернул и без колебаний проскользнул в туалет для девочек.

Я сначала не поверил. Потом — понял, что не ошибся.

Я остался на месте. Сначала из-за растерянности, потом — потому что ушёл бы слишком явно.

Я посмотрел на часы.

Минуты шли медленно. Коридор жил своей редкой жизнью: где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл этажом ниже. Я отступил в тень, делая вид, что читаю надпись на стене.

Прошло двадцать минут.

Потом тридцать.

Я перестал считать время и начал прислушиваться. Но из-за двери не доносилось ни звука.

Когда прошло почти час, я уже не знал, чего жду — выхода или объяснения, которого всё равно не будет. Дверь наконец открылась.

Том вышел спокойно, как если бы отсутствовал несколько секунд. Его мантия была в порядке, лицо — неподвижным. Он не оглядывался.

Он пошёл в сторону гостиной Слизерина. Я остался стоять, пока его шаги не затихли.

Теперь я знаю о нём что-то, чего не знаю. И я боюсь с кем-то поделиться.

5 января 1942 года

Первым уроком после каникул оказался урок по уходу за магическими существами. Снег скрипел под ногами, дыхание превращалось в пар, и почему-то казалось, что всё плохое осталось где-то по ту сторону праздников.

Сегодня мы работали с пухогривами. Профессор Кеттлберн объяснил, что они безобидны, если не щекотать им живот и не смотреть слишком внимательно на уши.

— Особенно на уши, — подчеркнул он.

Эллиот посмотрел на уши. Очень внимательно.

Пухогрив тут же подпрыгнул и с громким пух! осыпал его снежной пылью. Эллиот исчез почти целиком, осталась только торчащая шапка.

— Эй, я ничего не сделал! — донёсся из-под снега возмущённый голос.

Томас попытался помочь и тут же поскользнулся, уронив щётку. Пухогрив, приняв это за приглашение к игре, бодро утащил щётку в сугроб.

Профессор вздохнул.

— Вот поэтому, — сказал он, — я всегда прошу сначала думать, а потом действовать. Хотя, признаться, иногда наоборот веселее.

Я рассмеялся раньше, чем успел подумать.

В итоге мы втроём стояли в снегу: Эллиот — весь белый, Томас — с мокрыми рукавами, я — с чужой щёткой в руках и ощущением, что мне давно не было так легко.

Когда урок закончился, Эллиот серьёзно сказал:

— Если бы все магические существа были такими, мир был бы гораздо безопаснее.

— Или гораздо грязнее, — добавил Томас.

Я шёл обратно в замок, всё ещё улыбаясь, и поймал себя на мысли, что целый час не думал ни о Томе, ни о выборе, ни о войне.

И, пожалуй, это было самое волшебное, что случилось за день.

7 января 1942 года

Сегодня произошло кое-что странное и даже удивительное. По-хорошему удивительное.

У нас был совмещённый урок травологии с Когтевраном. Стёкла были запотевшими, в воздухе стоял влажный, сладковатый запах земли и зелени.

Мы работали с капризной лозой-перепутницей. Профессор Бири долго объяснял, что она реагирует на неуверенность и начинает виться сильнее, если чувствует сомнение.

— Главное — спокойствие, — повторил он. — Лоза должна понять, что вы не боитесь.

— Она уже поняла, что я боюсь, — пробормотал Эллиот, глядя, как побег медленно тянется к его рукаву.

Эллиот стоял рядом и пытался выглядеть уверенно, но лоза, кажется, не поверила. Она аккуратно обвилась вокруг его запястья и потянула.

— Это не агрессия, — сказал профессор. — Это… проявление интереса.

— У неё плохой вкус, — сказал Эллиот.

Я попытался помочь, но в этот момент лоза дёрнулась и резко стянула с Эллиота перчатку. Та взлетела в воздух и приземлилась прямо в горшок с удобрением.

Наступила пауза.

— Ну, — сказал Томас, — теперь она точно знает, что ты не опасен.

Я не удержался и рассмеялся.

И тут — к моему удивлению — раздался ещё один смешок.

Абраксас Малфой стоял чуть поодаль, сжимая секатор. Он явно пытался сдержаться, но уголки губ всё-таки дрогнули.

— Надо признать, — сказал он, — растение сделало верное решение.

Эллиот посмотрел на него с таким выражением, будто не был уверен, смеются ли над ним или вместе с ним.

— Я всегда был привлекателен для зелени, — сказал он наконец.

Смех прокатился по теплице — неровный, разный, но общий. Даже профессор позволил себе улыбку.

На несколько минут факультеты перестали иметь значение. Мы просто стояли среди растений, в грязных перчатках, с влажными рукавами и ощущением, что мир всё ещё умеет быть простым.

Когда урок закончился, я поймал себя на том, что запомнил этот смех лучше, чем сами растения.

Потому что он случился неожиданно. И потому что даже Абраксас смеялся — как будто на секунду забыл, кем ему положено быть.

10 января 1942 года

Сегодня в гостиной появилось объявление.

Профессор Бири собирается поставить театральную сценку по сказке Барда Бидля — «Фонтан феи Фортуны». Ищет студентов на роли со всех факультетов. Без ограничений по возрасту.

Объявление было написано аккуратным почерком и украшено завитками, будто это что-то совершенно обычное. Как если бы в Хогвартсе часто ставили спектакли.

Кто-то уже шутит, что это будет «культурное событие года». Кто-то — что лучше держаться подальше.

Я почему-то подумал, что сказки на сцене выглядят иначе, чем на бумаге. Но всё равно поймал себя на том, что прочитал объявление дважды.

10 января (позже)

Я перечитал «Фонтан феи Фортуны» — ту самую сказку, которую профессор Бири хочет поставить.

Три ведьмы и рыцарь ищут волшебный фонтан, чтобы изменить свою жизнь, и проходят через испытания, где магия почти не помогает: боль, труд и память оказываются важнее заклинаний.

В конце каждый получает то, за чем пришёл, но не от Фонтана, а от других — и от себя.

Мне нравится мысль, что счастье в сказке выглядит как награда, а оказывается — следствием выбора.

Интересно, поймут ли это на сцене?

11 января 1942 года

Мы вспомнили про объявление почти одновременно — я, Томас и Эллиот.

— «Фонтан феи Фортуны», — сказал Эллиот. — Звучит… влажно.

— Это философская влажность, — заметил Томас. — Там, кажется, все страдают, а потом купаются.

— Я перечитал эту сказку, — сказал я. — Там в итоге все получают желаемое, но не от Фонтана.

— Отлично, — сказал Эллиот. — Очень жизненно.

Разговор почему-то не закончился сам собой.

— Ты представляешь, — продолжил Эллиот, — как профессор Бири распределяет роли? Он нахмурился и заговорил торжественным голосом: «Ты будешь страдать благородно. А ты — страдать выразительно».

— А ты будешь страдать молча, — добавил Томас, гдядя на Эллиота. — Это самая сложная роль.

— Я отказываюсь страдать публично, — заявил Эллиот. — Максимум — в зале, на расстоянии.

Я рассмеялся.

— А если вдруг не хватит актёров? — спросил я. — Профессор выйдет сам?

— Вот это было бы смело, — сказал Томас. — Очень педагогично.

Мы шли по коридору, всё ещё улыбаясь.

— Ты пойдёшь смотреть? — спросил Томас.

— Обязательно, — ответил я. — Такое нельзя пропускать.

— Тогда договорились, — сказал Эллиот. — Если что пойдёт не так, будем свидетелями.

Почему-то мне показалось, что в этих словах было больше правды, чем он хотел.

13 января 1942 года

Кажется, вся школа решила, что других тем больше не существует — говорят только о постановке: кто кого должен играет, и кто точно не подходит на роль по «духовным причинам».

Особенно помешались девушки. Некоторые уже ведут себя так, будто спектакль состоится завтра, а не через два месяца.

Профессор Бири объявил, что представление планируется ближе к началу апреля. Это никого не успокоило.

Я начинаю подозревать, что к премьере мы будем знать сказку наизусть — даже те, кто на сцену выходить не собирался.

20 января 1942 года

Чем больше все говорят о спектакле, тем отчётливее я думаю о другом. О том, что настоящие драмы почему-то почти никогда не происходят на сцене.

На сцене всё понятно: есть роли, слова, свет, аплодисменты. Даже страдание там выглядит аккуратно и заканчивается поклоном.

А в жизни никто не объявляет начало и конец. Никто не говорит, кто прав, а кто должен уйти. И зрителей нет — только те, кто оказался слишком близко.

Наверное, поэтому в жизни они кажутся страшнее. И поэтому их хочется записывать, хотя я не уверен, что когда-нибудь захочу их перечитывать.

26 января 1942 года

Сегодня в гостиной я заметил одну странную вещь.

Том сидел у камина с книгой. Он не говорил громко и ни к кому не обращался напрямую.

Флинт несколько раз подходил к выходу и возвращался, будто что-то проверяя. В какой-то момент он наклонился к Тому, что-то быстро сказал и тут же снова ушёл. Чуть позже Нотт встал без лишних слов, взял со стола свиток пергамента и выбежал в коридор. Никто его не звал. Но и никто не удивился.

Том за всё это время перевернул всего одну страницу.

Когда Флинт вернулся, Том едва заметно кивнул. Не благодарно. Просто — как если бы всё шло по плану.

Я поймал себя на мысли, что это выглядит не как помощь. И не как дружба. Скорее, как распределение задач, где одному достаточно сидеть и ждать.

Я не знаю, просил ли он их, но они явно знали, что делать. И, кажется, были рады это сделать.

1 февраля 1942 года

Мы с Томасом и Эллиотом узнали про репетицию случайно — по слишком серьёзным лицам в коридоре и странному количеству людей, направлявшихся в сторону Малого зала.

— Это они, — шёпотом сказал Эллиот. — Те самые. Актёры.

— Не смотри так, — ответил Томас. — А то ты выглядишь как человек, который собирается критиковать.

Мы остановились у приоткрытой двери. Внутри кто-то декламировал слишком громко и слишком проникновенно — даже для сказки.

— «…и тогда Фонтан открылся ей…» — донёсся голос.

— Уже открылся? — прошептал Эллиот. — Быстро.

Я едва успел зажать ему рот, потому что в этот момент Томас фыркнул.

— Тише, — сказал я. — Нас услышат.

Мы склонились ближе. На сцене кто-то изображал отчаяние с таким усердием, что это начинало выглядеть опасно для окружающих.

— Это точно отчаяние, — прошептал Эллиот. — Я так выгляжу перед контрольными.

— А я — после, — добавил Томас.

Именно в этот момент дверь заскрипела.

— Эй! — раздался голос из зала. — А ну-ка, валите отсюда!

Мы не стали выяснять, к кому именно он обращается.

Эллиот сорвался с места первым. Томас — сразу за ним. Я вылетел следом, едва не сбив кого-то на повороте.

Мы бежали по коридору, задыхаясь и смеясь одновременно.

— Это была разведка, — выдохнул Эллиот. — Очень профессиональная.

— Нас не поймали, — сказал Томас. — Значит, всё удалось.

Мы остановились только у лестницы, согнувшись пополам от смеха.

— Знаешь, — сказал Эллиот, вытирая глаза, — если спектакль будет хотя бы наполовину таким же драматичным, как погоня… я и правда пойду смотреть.

Я всё ещё смеялся, когда понял, что давно не чувствовал себя так легко.

5 апреля 1942 года

Сегодня состоялся спектакль. Тот самый, который все так ждали. И последний в Хогвартсе, как теперь уже ясно.

Большой зал изменился до неузнаваемости. Там, где обычно стоят факультетские столы, вырос заколдованный сад: арки из переплетённых лоз, мерцающий полумрак, и — в центре — Фонтан феи Фортуны. Вода в нём действительно текла, переливаясь мягким светом. Говорят, за все «спецэффекты» отвечал профессор Дамблдор. Если так, то он умеет делать магию тихой и убедительной — так, что начинаешь верить.

Профессор Бири бегал вдоль сцены с видом человека, который одновременно горд и смертельно напуган. Он руководил всем, размахивал руками, поправлял студентов и повторял, что «главное — чувство».

Роли распределили так: Ашу играла пуффендуйка по имени Марианна Флетчер — тихая, светлая девочка с очень искренним взглядом.

Альтеду играла Вальбурга Блэк. Она держалась так, будто сцена — её законное место. Даже в бедном платье она выглядела так, словно делает одолжение зрителям. Амату исполняла когтевранка Мириам Астервейл, и у неё действительно получалось быть печальной, не переигрывая. Рыцарем был гриффиндорец — Натаниэль Редмонд. Он выглядел так, будто родился для того, чтобы стоять прямо и говорить громко, даже если текст этого не требует.

Сначала всё шло удивительно хорошо.

Сад выглядел настоящим. Трещина в стене появилась именно там, где должна была. Ползучие растения аккуратно «утащили» героев внутрь, и зал даже ахнул. Кто-то рядом со мной прошептал, что это красиво. Я был с ним согласен.

Испытания тоже получались завораживающими. Слёзы Аши были настоящими — Марианна плакала так, что в зале стало тихо. Подъём на холм выглядел убедительно: земля под ногами героев медленно уходила вниз, и казалось, что они действительно борются с чем-то бОльшим, чем просто декорация. Когда Амата «отдавала» свои воспоминания, свет над сценой стал холодным, и вода в ручье потемнела.

А потом всё начало трещать.

Сначала — между Вальбургой и Натаниэлем. Она сказала что-то слишком резко. Он ответил слишком прямо. Это было почти незаметно, но напряжение повисло в воздухе.

Потом появился змей. Он был слишком большим. Слишком живым. И явно не тем, что ожидали увидеть.

Профессор Кеттлберн сиял где-то сбоку, явно гордясь собой.

Змей зашипел. Кто-то на сцене вскрикнул — не по тексту. Заклинания перепутались.

Я уже не уверен, в какой момент это перестало быть спектаклем.

Кто-то упал. Кто-то закричал. Огонь вспыхнул там, где его не должно было быть.

Профессор Бири попытался что-то исправить, выкрикнул указание — и тут же получил случайным заклинанием. Его голова начала раздуваться прямо на глазах у всех, и это выглядело настолько нелепо, что кто-то в зале сначала рассмеялся.

Потом стало не до смеха.

Профессор Дамблдор действовал быстро. Вода из Фонтана поднялась стеной, огонь погас, декорации осели, будто их никогда и не было. Спектакль закончился резко и окончательно.

Никто не аплодировал.

Когда нас выводили из зала, я обернулся и увидел, как актёры стоят вместе — растерянные, испуганные, всё ещё в костюмах. Сказка рассыпалась, но они остались.

Я подумал, что это странно подходит к самой истории. Все искали чудо. А получили — опыт.

6 апреля 1942 года

На следующий день Большой зал гудел так, будто спектакль всё ещё продолжался, просто сменил декорации. Обсуждали всё и сразу, перебивая друг друга, дополняя, преувеличивая.

Я нашёл Томаса и Эллиота у окна. Они уже успели поесть и теперь явно обсуждали не завтрак.

— Я всё ещё не понимаю, — говорил Томас, — в какой момент это перестало быть искусством.

— В тот, где змей зашипел, — сказал Эллиот. — Это был очень выразительный шип. Я бы даже сказал, концептуальный.

— Ты видел лицо профессора Бири? — спросил Томас. — Я сначала подумал, что так и задумано. Такой… авангард.

— А потом его голова начала расти, — кивнул Эллиот. — И я понял, что это уже не театральный замысел.

Я сел рядом.

— Говорят, ему уже лучше, — сказал я. — Хотя запретили подходить к сцене ближе, чем на десять шагов.

— Разумно, — сказал Эллиот. — Вдруг театр — это заразно.

Мы помолчали.

— А если серьёзно, — продолжил Томас, — начало было хорошее. Очень даже.

— Да, — согласился я. — Мне показалось, что смысл был понятен. Про то, что магия — не главное.

Эллиот покосился на нас.

— Вот это, кстати, спорно, — сказал он. — После вчерашнего я бы сказал, что магии там было слишком много.

— Не той, — возразил Томас. — Не в том месте.

— И не в то время, — добавил я.

Эллиот задумался, потом пожал плечами.

— Всё равно жаль, — сказал он. — Это могло быть красиво. А получилось… поучительно.

— Очень по-хогвартски, — сказал Томас.

Мы посмотрели в окно. Во дворе студенты уже пересказывали вчерашнее, размахивая руками, будто сами были на сцене.

— Думаешь, ещё когда-нибудь поставят спектакль? — спросил Эллиот.

Томас фыркнул.

— После такого? — сказал он. — Только если кто-то очень смелый.

— Или очень самоуверенный, — добавил я.

Мы больше ничего не сказали. Но было ясно, что вчерашний вечер запомнят надолго — не как сказку, а как предупреждение, о котором никто не просил.

7 апреля 1942 года

Я услышал этот разговор уже после обеда, в коридоре у подземелий. Я не собирался подслушивать — просто замедлил шаг, когда узнал интонацию.

Говорил Нотт. Спокойно, даже с интересом, будто разбирал задачу.

— Все почему-то смотрят на это как на провал, — сказал он. — А я думаю, что сказка всё равно сработала.

Кто-то рядом хмыкнул и спросил, в каком смысле.

— Ну смотри, — продолжил Нотт. — Четверо пришли за чудом. Трое получили своё, даже не дойдя до Фонтана. А рыцарь — тот вообще выиграл больше всех, хотя у него не было ни магии, ни плана.

— Потому что ему позволили, — сказал другой голос.

— Именно, — кивнул Нотт. — Его провели. За него решили. Его поддержали. Он помолчал и добавил: — Один бы он туда не дошёл.

Я понял, что стою слишком близко, и сделал вид, что рассматриваю витраж.

— Вывод-то простой, — сказал Нотт. — Чудеса работают, когда есть те, кто ведёт. Остальным остаётся либо идти следом, либо мешать.

— А Фонтан? — спросил кто-то.

— Декорация, — ответил Нотт. — Как и всё остальное.

Разговор закончился так же спокойно, как начался.

Я пошёл дальше, думая о том, что мы смотрели один и тот же спектакль. Слышали одни и те же слова. Видели одно и то же разрушение. Но кто-то вынес из этого сказку. А кто-то — инструкцию.

И это, пожалуй, пугало больше всего.

13 апреля 1942 года

После спектакля школа будто выдохлась. Все ходят чуть медленнее, говорят чуть тише, как после слишком громкого праздника. Даже в Большом зале стало меньше разговоров — только шуршание пергамента и стук ложек о тарелки.

Преподаватели начали напоминать об экзаменах. Слово «подготовка» звучит чаще, чем «спасибо». Я поймал себя на том, что повторяю заклинания автоматически, не задумываясь. Руки помнят лучше головы.

Сегодня в библиотеке я сидел за тем же столом, что и осенью. За окном шёл мелкий дождь, и кто-то с Гриффиндора пытался высушить мантию прямо на себе — безуспешно. Эллиот шептал формулы, Томас рисовал на полях странных птиц, а я почему-то думал о том, как быстро всё снова стало обычным.

Наверное, так и должно быть. Экзамены уже близко. А значит, времени думать становится меньше — и это почти облегчение.

12 июня 1942 года

Сегодня был экзамен по Зельеварению.

Подземелья пахли чем-то кислым и металлическим, как всегда перед контрольными. Котлы были выставлены ровно, будто солдаты, и от этого становилось только хуже. Профессор Слизнорт ходил между рядами, не глядя на лица — только на движения рук.

Мне досталось зелье концентрации. Простое на словах, коварное на практике: резать, не дробить; помешивать по часовой стрелке, но не равномерно; следить за цветом, а не за временем.

В какой-то момент я перестал слышать всё вокруг. Только пузырьки, только мерное дыхание. Когда зелье стало нужного оттенка — мутно-серого с серебряной кромкой — я понял, что сделал всё правильно.

Рядом кто-то выругался шёпотом. С другой стороны котёл зашипел слишком резко. Я не обернулся.

Когда я сдал работу, руки дрожали. Не от страха — от напряжения, которое держалось слишком долго.

Выходя из подземелий, я поймал себя на странной мысли: в зельеварении всё честнее, чем в обычной жизни. Ошибка видна сразу. Цвет не тот — и никакие слова не помогут.

Хотелось бы, чтобы и в жизни было также.

25 июня 1942 года

Сегодня за завтраком говорили тише обычного. Даже те, кто всегда смеётся слишком громко, переговаривались шёпотом, наклоняясь друг к другу. Я не сразу понял, почему.

Новости о Гриндевальде снова дошли до школы — не официально, не объявлением, а кусками. Фразами, которые обрываются на середине. Слишком быстрыми взглядами преподавателей. Тем, как директор Диппет дольше обычного задержался у стола учителей, читая газету, и не притронулся к еде.

Говорят, что он продвигается. Говорят, что маги начинают делать выбор. Говорят, что нейтралитета больше не существует — только отсрочка.

Мне странно слышать всё это здесь, в Хогвартсе, где экзамены только что закончились, а трава у озера такая зелёная, будто миру вообще нет до нас дела. Школа живёт по расписанию, но за её стенами, кажется, уже всё иначе.

Я поймал себя на мысли, что взрослые говорят о войне спокойнее, чем о том, на чьей стороне они будут. Будто само сражение менее страшно, чем необходимость однажды сказать «да» или «нет».

Сегодня вечером в гостиной Слизерина обсуждали не оценки и не каникулы, а силу. И порядок. И то, кто достоин его определять. Я ушёл раньше, чем разговор стал звучать слишком уверенно.

Мне всё чаще кажется, что тревога — это не громкий звук. Это ощущение, что привычные слова начинают означать что-то другое.

И что времени, когда можно было просто не думать, становится всё меньше.