Дух который греет изнутри (джен)

Глава 4. Тяжесть рогов и лёгкость стрел

Часть 1. Лосиный след

Охотники шли быстро. Я едва поспевал за ними, хотя волчье тело было создано для бега — просто люди знали эти места, чувствовали тропу, читали следы, как я читал запахи. Старик с луком, которого звали Эйнар, шёл впереди всех, и его ноги ступали так легко, что снег почти не скрипел.

Лес вокруг был густым, тёмным, с могучими елями, чьи лапы гнулись под тяжестью снега. Иногда ветки не выдерживали и сбрасывали белую шапку вниз, и тогда снег взвивался облаком, оседая на наших спинах. Я стряхивался, шёл дальше, вдыхал морозный воздух, полный запахов — хвоя, кора, звериные тропы, застывшая смола на стволах.

— Здесь, — сказал Эйнар, останавливаясь у разлапистой ели, чьи ветви почти касались земли. Он присел на корточки, разгрёб снег рукой в меховой рукавице. — Ночью прошли. Самка и двое прошлогодних. Самец отдельно, за ними, но далеко. Видите, след копыта шире, глубже — он тяжелее.

Я принюхался. Действительно, пахло лосем — кисловато, тяжело, чуть сладковато от молодых побегов, которые они жевали на ходу. Запах самца был сильнее, резче, с примесью мускуса — старый зверь, матёрый, знающий цену своей шкуре. След уходил вглубь леса, теряясь среди стволов, но для Эйнара он был как открытая книга.

— Самку не тронем, — распорядился Рагни, поправляя копьё на плече. — Если с детьми — грех. Самца возьмём, если попадётся. Мяса на нём — на всю деревню на месяц хватит, шкура на пологи, рога на гребни и рукояти.

Охотники закивали. У них были свои законы, не писаные, но твёрдые, как камень, как тот, которым я был когда-то. Не убивать самок с детёнышами, не брать больше, чем нужно, не оставлять подранков мучиться. Я слушал и запоминал. Люди странно относились к смерти — одних убивали легко, других жалели. Для меня все смерти были равны: каждая давала возможность, каждая делала меня сильнее. Но я начинал понимать, что для них это не так. Для них смерть имела вкус, цвет, оправдание.

Мы двинулись дальше. Через час нашли место ночёвки лосей — утоптанный снег, объеденные ветки на высоте человеческого роста, кучи помёта, ещё тёплые, парящие на морозе мелкими облачками пара. Я ткнулся носом в одну кучу, вдохнул. Зверь был здоров, сыт, полон сил.

— Близко, — шепнул Эйнар, и голос его звучал напряжённо, как тетива перед выстрелом. — Расходимся. Заходим с подветра. Дух, — он посмотрел на меня, — ты с Рагни. Не лезь под копыта, только загоняй. Твоя задача — чтобы лось бежал на нас, а не в сторону.

Я кивнул мордой. Задача была понятна. Охотники разошлись — Эйнар с братом Рагни ушли влево, двое других вправо, а мы с Рагни остались на месте, чтобы ждать, когда зверя выгонят на нас.

— Ты как? — спросил Рагни, когда мы остались одни. Он присел на корточки, прислонившись спиной к толстой сосне. — Не боишься?

— Чего? — удивился я.

— Ну... лося. Он огромный. Одним ударом копыта волку хребет ломает. А ты хоть и бессмертный, но больно же, наверное, каждый раз.

— Больно, — согласился я. — Но я привык.

Рагни покачал головой. В его глазах было что-то вроде восхищения, смешанного с жалостью.

— Странная у тебя жизнь, дух. Всё время боль, всё время смерть. И ни минуты покоя.

— Покой был, — ответил я. — Когда я камнем был. Тысячи лет покоя. Я не хочу обратно.

— Тысячи лет? — переспросил Рагни, округлив глаза. — Ты серьёзно?

— Да. Я был камнем. Лежал в пустыне, в снегу, ничего не чувствовал, не видел, не слышал. Только думал. Думал, думал, думал, пока мысли не начали замерзать. Это хуже любой боли.

Рагни долго молчал, переваривая услышанное. Потом протянул руку и потрепал меня по холке — жест, который у людей означал утешение или поддержку.

— Тяжело тебе пришлось, — сказал он тихо. — Но теперь ты с нами. Теперь у тебя есть мы. И боль, и смерть, и всё остальное — но и мы тоже. Это, наверное, лучше, чем камень?

— Лучше, — ответил я твёрдо. — Намного лучше.

Где-то вдалеке хрустнула ветка, и мы оба насторожились. Рагни вскинул копьё, я прижал уши, вслушиваясь. Лес замер в напряжённой тишине, только снег поскрипывал под чьими-то тяжёлыми шагами.

— Идёт, — шепнул Рагни. — Приготовься.

Часть 2. Кровь на снегу

Лось вышел из-за деревьев неожиданно, хотя мы ждали. Он был огромен — я даже не представлял, что звери бывают такими большими. В холке он доставал мне до головы, если бы я встал на задние лапы, а может, и выше. Тёмно-бурая шкура лоснилась на морозе, рога — тяжёлые, широкие, с множеством отростков — напоминали корявое дерево, вывернутое с корнем. Глаза зверя были тёмными, влажными, и в них не было страха. Было только спокойное, звериное понимание: я здесь, вы здесь, что дальше?

Дальше началось движение.

Лось рванул с места, ломая кусты, как сухую траву. Огромная туша неслась прямо на нас, и Рагни едва успел отскочить в сторону, упав в сугроб, взметнув облако снега. Я остался на месте — волчье тело дёрнулось было бежать, инстинкты кричали «спасайся!», но я заставил себя стоять. Моя задача — задержать, развернуть, дать охотникам время.

Лось пронёсся мимо, едва не задев меня боком. Я рванул следом, вцепившись зубами в заднюю ногу, выше щётки, где шкура тоньше. Шкура лося была толстой, как войлок, зубы вязли, но я держался, чувствуя, как челюсти сводит от напряжения. Зверь волочил меня по снегу, пытаясь сбросить, бил задними копытами, одно из них попало мне в грудь с такой силой, что я услышал, как хрустнули кости.

Треск был отчётливым, как ломающаяся ветка. Боль была мгновенной и острой, а потом — темнота.

Смерть. Пустота. Жар. Пробуждение.

Я открыл глаза. Лежал в снегу, весь в крови, но уже живой. Рана на груди затягивалась на глазах, кровь впитывалась обратно в шерсть, розовый рубец бледнел и исчезал, оставляя лишь белый шрам — память о смерти, запечатлённая в моей волчьей оболочке. Лось уходил в лес, ломая ветки, но далеко уйти не успел — из-за деревьев вылетела стрела и вонзилась ему в бок, чуть ниже лопатки. Вторая, третья. Эйнар бил наверняка, целя в сердце.

Лось споткнулся, зашатался. Он сделал ещё несколько шагов, но ноги подкосились, и огромная туша рухнула в снег, взметнув фонтан белой пыли. Из пасти зверя вырвался последний вздох — тёплое облачко пара, растаявшее в морозном воздухе.

Я смотрел, как лось умирает, и вдруг понял, что он падает не просто в снег. Он падает рядом со мной. Совсем рядом. Его голова, увенчанная тяжёлыми рогами, опустилась в каких-то двух шагах от моих лап. Кровь из раны растеклась по снегу, добралась до меня, коснулась шерсти на передней лапе.

Тёплая. Густая. Живая.

И в этот миг я почувствовал, как внутри меня что-то щёлкнуло. Тот самый замок, что открывался при контакте со смертью. Форма лося хлынула в меня — тяжёлая, мощная, полная ярости и силы. Я узнал его жизнь — долгие годы в лесу, битвы за самок, зимнюю бескормицу, весеннюю радость, летний покой. И смерть — стрелы, боль, темноту.

Я стал лосем.

На долю секунды. Сразу же отпустил, вернувшись в волчье тело. Но этого мгновения хватило, чтобы понять: новая форма у меня есть. Спрятана глубоко внутри, как искра в кремне. Достаточно захотеть — и я могу стать им.

Охотники уже вышли из укрытий, окружили тушу. Эйнар опустил лук, довольно хмыкнул, поглаживая седую бороду.

— Готов, — сказал он. — Хороший зверь. Лет семи, не меньше. Рога какие! На всю деревню гребней хватит.

Рагни подбежал ко мне, тяжело дыша, схватил за холку, осмотрел.

— Цел? — спросил он, хотя сам видел, что я стою на всех четырёх лапах, без ран и крови.

— Цел, — ответил я. — Всегда цел.

— Ну ты даёшь, — выдохнул он. — Прямо под копыта полез. Я уж думал, всё, конец тебе. А ты вон — живёхонек. И даже без единой царапины.

— Я всегда живёхонек, — повторил я.

Мы пошли к туше. Охотники уже свежевали лося, ловко отделяя шкуру от мяса длинными ножами с костяными рукоятями. Пахло кровью, тёплым нутром, смертью — для меня привычный запах, для них — запах добычи, удачи, жизни. Я стоял в стороне, смотрел, как люди работают, и думал о том, что теперь у меня есть новая форма. Огромная, сильная, медленная, но какая есть.

— Эй, дух! — окликнул меня Эйнар. — Иди сюда, помоги!

Я подошёл. Старик протянул мне кусок ещё тёплой печени, иссечённой ножом, ещё дышащей паром.

— Ешь. Это по праву — ты первый вцепился. Без тебя бы ушёл, хитрый старый хрыч.

Я взял печень зубами, проглотил, почти не жуя. Вкус был сильным, густым, чуть металлическим, с привкусом страха и боли — последних эмоций зверя. Внутри разлилось тепло, не то, что от смерти, а другое — сытое, тяжёлое, уютное.

— Хороший дух, — одобрительно кивнул Эйнар, похлопывая меня по спине тяжёлой ладонью. — Охотник. Жаль, не человек, а то бы в зятья взял.

Охотники засмеялись, и я понял, что это шутка. Люди шутили даже над смертью, даже над добычей, даже надо мной. Это было странно, но приятно — быть частью их мира, пусть даже в роли духа-охотника.

Я промолчал. Но внутри что-то ёкнуло. Похвала от человека, который всю жизнь прожил в лесу, убивал зверей и знал их лучше, чем собственных детей, — это чего-то стоило.

Часть 3. Тайна, которой нет

Мы возвращались в деревню уже под вечер. Лося тащили на волокушах — две длинные жерди, связанные ремнями из сыромятной кожи, гружёные мясом, шкурой, рогами. Охотники шли медленно, усталые, но довольные. Рагни рядом со мной насвистывал какую-то тягучую мелодию, похожую на вой ветра в трубе.

— Хороший день, — сказал он. — Мясо, шкура, рога на поделки. Староста будет доволен. И мать моя — она из рогов лекарства делает, толчёный рог с травой смешивает, от лихорадки помогает.

— Да, — ответил я. — Хороший день.

Мы шли молча. Лес вокруг темнел, тени удлинялись, снег под лапами скрипел громче — мороз крепчал. Где-то вдалеке ухнула сова, ей ответила другая. Ночные охотники просыпались.

— Рагни, — сказал я, когда остальные охотники ушли немного вперёд, увлечённые разговором о дележе добычи. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Что? — он обернулся, на лице — любопытство пополам с тревогой.

— Помнишь, я рассказывал, как стал волком? Как тот волк умер на мне, и я принял его форму?

— Помню, — кивнул он. — А что?

— Сегодня, когда лось упал рядом со мной... его кровь коснулась меня. И я почувствовал. Я могу стать лосем.

Рагни остановился. Уставился на меня, открыв рот. Потом оглянулся — не слышит ли кто.

— Ты серьёзно? — прошептал он. — Ты сейчас... ты можешь превратиться в лося?

— Могу, — подтвердил я. — Хочешь посмотреть?

Он замялся. Было видно, как в нём борются страх и любопытство. Любопытство победило.

— Давай, — сказал он. — Только быстро. И чтоб никто не видел.

Мы свернули с тропы, углубились в лес, за толстые стволы, где нас не могли заметить случайные взгляды. Я остановился, сосредоточился. Представил лося — его тяжесть, его мощь, его медленную, размеренную жизнь. И толкнул себя в форму.

Мир качнулся. Я стал расти, меняться. Шерсть погрубела, стала жёстче, длиннее. Тело налилось тяжестью, мышцы вздулись под новой шкурой. Голова отяжелела от рогов — настоящих, широких, с острыми краями. Я поднялся на огромные ноги, встряхнулся, и снег посыпался с меня, как с дерева.

Я был лосем.

Рагни стоял передо мной, задрав голову, и глаза его были размером с плошки. Он смотрел на меня, на мои рога, на мою тёмную шкуру, на мои копыта, которые легко могли проломить ему череп.

— Матерь Мира... — выдохнул он. — Ты... это правда ты?

Я наклонил голову, коснулся носом его плеча. Осторожно, чтобы не поранить рогами. Он вздрогнул, но не отшатнулся.

— Я, — ответил я голосом, который стал ниже, гулче, словно из бочки. — Только другой.

— Огромный, — прошептал Рагни. — Ты просто огромный. Тебя же в лесу за версту видно.

— Зато сильный, — заметил я. — Могу дерево вырвать с корнем. Могу проломить стену дома. Могу нести на спине троих таких, как ты.

Рагни обошел меня кругом, потрогал шкуру, похлопал по боку. Пальцы его утонули в густой шерсти.

— Тёплый, — сказал он удивлённо. — Как настоящий.

— Я и есть настоящий, — ответил я. — Для этого мира — настоящий.

Я постоял ещё немного, давая ему насмотреться, а потом вернулся в волчье тело. Переход был легче, чем в первый раз, — я уже привык к смене форм. Рагни моргнул, когда перед ним снова оказался знакомый серый волк со шрамом на боку.

— Ничего себе, — сказал он. — Ты это... никому не говори, ладно? Я имею в виду, про лося. Люди испугаются. Они и так тебя боятся, а если узнают, что ты ещё и лосем можешь стать...

— Я никому не скажу, — пообещал я. — Только тебе.

— Почему мне?

— Ты первый меня не испугался, — ответил я. — Ты мой друг.

Рагни улыбнулся, но в глазах его было что-то влажное. Он быстро отвернулся, делая вид, что поправляет ремень на поясе.

— Ладно, — сказал он хрипловато. — Пошли, а то отстанем. И так уже темнеет.

Мы вернулись на тропу. Охотники были уже далеко, но мы быстро догнали их — волчьи лапы легко несли меня по снегу, а Рагни бежал рядом, привычный к долгим переходам.

Всю дорогу до деревни я думал о новой форме. Лось — это сила, это мощь. Но и уязвимость тоже. В лесу лось — царь, но против людей с луками он беспомощен. Как, впрочем, и любой зверь.

Интересно, смогу ли я стать человеком, если человек умрёт рядом?

Но эту мысль я отогнал подальше. Не время. Может, никогда не будет времени.

Часть 4. Случайность

В деревню вошли, когда уже совсем стемнело. Нас встречали с факелами — женщины, дети, старики. Радостные крики, смех, лай собак. Тушу лося потащили к общинному дому, где должны были разделывать дальше и раздавать мясо. Рагни похлопал меня по спине и ушёл помогать.

Я остался один.

Стоял в стороне, смотрел на людей, слушал их голоса, вдыхал запахи. И думал о том, что сегодня прибавилось ещё одна смерть, ещё одна форма. Скоро во мне будет целый зверинец.

И в этот момент что-то свистнуло в воздухе.

Я не успел среагировать. Тело волка дёрнулось, но поздно — удар пришёлся в бок, чуть выше бедра, и острая боль пронзила всё тело. Я упал, кувыркаясь в снегу, и только когда остановился, понял, что произошло.

Стрела.

Из темноты. С окраины деревни.

— Ложись! — заорал Рагни, бросаясь на землю и увлекая за собой женщин. — Враги!

Охотники попадали в снег, кто-то выхватывал ножи, кто-то разворачивался лицом к лесу. Я лежал и смотрел на древко, торчащее из моего бока. Оперение было серым, незнакомым. Наконечник костяной, грубой работы. Нападавшие были не из племени — у Яномэ были другие стрелы, с чёрным оперением и железными наконечниками.

— Чужие! — крикнул Эйнар, вглядываясь в темноту. — Вижу двоих, за крайними домами!

— Ответим? — спросил брат Рагни, сжимая копьё.

— Нет. Не видим никого, темно. Тащите духа в дом и ждите рассвета.

Кто-то подбежал ко мне, схватил за шкуру, пытаясь поднять. Я дёрнулся — и в этот момент понял, что стрела вошла глубоко, почти насквозь. Кровь хлестала, заливая снег, и смерть уже подступала, тёплая и знакомая.

— Оставьте! — рявкнул я голосом, в котором прорезалось что-то звериное, нечеловеческое. — Я сам.

Они отшатнулись. А я умер.

Пустота. Жар. Пробуждение.

Я открыл глаза. Лежал в луже собственной крови, но раны уже не было — только розовый рубец, мгновенно побелевший на морозе. Стрела валялась рядом, там, где выпала из зажившей плоти. Древко было тёплым, липким от моей крови.

Рагни подскочил ко мне, схватил за холку, потащил в дом.

— Быстрее! — шипел он. — Сейчас ещё прилетит! Затаись!

Я позволил утащить себя в темноту жилища. Внутри уже задували огонь, женщины плакали, дети прижимались к матерям. Мужчины стояли у дверей и окон, сжимая оружие.

— Кто это был? — спросил я у Рагни, когда мы устроились в углу, подальше от входа.

— Не знаю, — ответил он, тяжело дыша. — Может, из южных племён. Они иногда заходят на наши земли. Раньше мира не было, теперь вроде тихо, а вот...

Он замолчал, вглядываясь в темноту за окном. Я посмотрел на стрелу, которую всё ещё держал в зубах — притащил с собой, сам не знаю зачем. Она лежала на полу, серая, тонкая, с костяным наконечником, всё ещё липким от моей крови. И вдруг меня пронзило понимание.

Стрела умерла на мне?

Нет, стрела не живая. Правило: чтобы принять форму, нужно, чтобы существо умерло, касаясь меня. Но стрела — не существо. Она предмет.

Или... она была частью существа? Её сделал человек. Её выпустил человек. В неё вложили силу, злость, намерение убить.

Я смотрел на стрелу и чувствовал, что внутри, на самой границе восприятия, шевелится что-то новое. Словно дверца приоткрылась.

— Рагни, — сказал я тихо. — Эту стрелу можно мне?

— Что? — он уставился на меня. — Зачем?

— На память, — ответил я. И добавил шёпотом, чтобы никто не слышал: — Мне кажется, я могу с ней что-то сделать. Не спрашивай что. Просто доверься.

Рагни посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Забирай. Только спрячь, чтобы никто не видел.

Я зажал стрелу в зубах и отполз в самый тёмный угол, где меня не было видно. Там, в темноте, я положил её перед собой и уставился, не отрываясь.

Внутри меня пульсировал жар. Не от смерти — от понимания.

Часть 5. Ночные эксперименты

Всю ночь в деревне никто не спал. Мужчины дежурили у окон и дверей, женщины шептали молитвы своим богам, дети хныкали. Рагни несколько раз подходил ко мне, проверял, не нужно ли чего. Я отнекивался, говорил, что всё хорошо, и снова пялился на стрелу.

Я ждал рассвета.

Когда небо начало светлеть, напряжение спало. Чужие не вернулись, видимо, решив, что одной стрелы достаточно. Старейшина распорядился выставить дозоры, а остальным — заниматься своими делами.

Рагни ушёл помогать разделывать лося. Я остался один в доме, если не считать спящих детей и старухи, которая дремала у очага.

Время пришло.

Я взял стрелу зубами и выскользнул на улицу. Никто не обратил на меня внимания — все были заняты. Я прошмыгнул между домами, пересёк околицу и углубился в лес, туда же, где вчера показывал Рагни лося.

Здесь, в тишине, под густыми елями, я остановился. Положил стрелу перед собой на снег. Посмотрел на неё долгим взглядом.

— Попробуем, — сказал я вслух.

Я сосредоточился. Представил, как стрела умерла на мне — хотя это было не совсем так. Она просто вонзилась, пробила плоть, а потом я умер и воскрес, и она выпала. Но контакт был. Кровь была. Может быть, этого достаточно?

Я закрыл глаза и толкнул себя в форму.

Мир схлопнулся.

Я стал стрелой.

Ощущение было отвратительным. Даже хуже, чем камнем. Камень хотя бы был твёрдым, тяжёлым, у него была масса. Я помнил камень — тысячелетия неподвижности, но там было хоть что-то: вес, структура, медленное, почти незаметное старение под ветрами и снегами.

А стрела — это просто кусок дерева с перьями и костяным остриём. Я чувствовал каждую трещинку в древке, каждую царапину на наконечнике, каждую ворсинку на перьях. Я чувствовал, как ветер обтекает меня, как снежинки падают на оперение, как холод проникает в самую сердцевину.

И я ничего не мог. Не мог двинуться, не мог повернуться, не мог даже думать нормально — мысли застыли, как смола в мороз. Я был вещью. Предметом. Мертвой материей, в которую зачем-то заперли живое сознание.

Это было хуже скуки камня. Это было бессмысленно.

Я рванулся обратно, в волчье тело, и открыл глаза, тяжело дыша. Шерсть стояла дыбом, сердце колотилось — хотя зачем волку сердце, если он бессмертный? Наверное, привычка.

— Ни за что, — прошептал я. — Никогда больше.

Я отполз от стрелы, как от чего-то опасного. Посидел, отдышался. Потом посмотрел на неё снова.

Стрела лежала в снегу, безобидная с виду. Я знал, что могу стать ею в любой момент. Могу. Но не хочу. Никогда не захочу. Лучше уж быть камнем ещё тысячу лет, чем застревать в этом деревянном кошмаре.

И вдруг меня осенило.

Если я могу стать стрелой... могу ли я сделать стрелу, не становясь ею?

Мысль была странной, но я уже привык к странностям. Я сосредоточился, глядя на пустой снег перед собой. Представил стрелу. Представил её форму, её вес, её суть — всё, что почувствовал, когда был ей. И толкнул из себя что-то — ту самую искру, что позволяла мне менять оболочки.

Из моей груди, из шерсти, из плоти начало вырастать что-то. Сначала кончик — костяной, острый, чуть желтоватый. Потом древко, тонкое, прямое, идеально гладкое. Потом оперение — серые перья, чуть растрёпанные на концах.

Через минуту передо мной лежала стрела. Точно такая же, как та, что в меня стреляли. Только новая, чистая, без единой царапины, без крови.

Я ошалело смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на ту стрелу, что принёс из деревни. Потом снова на новую.

— Получилось, — сказал я вслух. Голос дрожал, хотя дрожать в нём было нечему.

Я попробовал снова. Ещё одна стрела. И ещё. Через полчаса передо мной лежала целая куча стрел — штук двадцать, не меньше. Все одинаковые, все серые, все с костяными наконечниками. Я мог делать их быстро, легко, почти не задумываясь. Просто хотел — и они появлялись.

Зачем мне это? Не знаю. Может, пригодится. Может, никогда не пригодится. Но знание, что я могу — уже сила.

Я закопал все стрелы в снег, под корнями старой ели. Ту, первую, тоже закопал. Пусть лежат. Мало ли что.

В деревню вернулся под утро, уставший, но довольный. Внутри меня пульсировал жар — не от смерти, а от открытия. Я научился новому. Я стал не просто тем, кто принимает формы, но тем, кто создаёт.

Никто не узнает. Пока.

Часть 6. Утро после

Рагни нашёл меня спящим у входа в дом. Растолкал, сунул под нос миску с похлёбкой — густой, наваристой, с кусками лосятины.

— Ты где шатался ночью? — спросил он подозрительно. — Я заходил — тебя нет.

— В лесу был, — ответил я, принимаясь за еду. — Думал.

— О чём?

— О жизни, — сказал я. — О смерти. О стрелах.

Рагни хмыкнул, садясь рядом на корточки. Он тоже взял миску, которую принесла какая-то женщина, и принялся хлебать, обжигаясь и дуя на ложку.

— Странный ты. Ночью по лесам шастать, когда враги вокруг... Ладно, твоё дело. Ты ж бессмертный. Тебе терять нечего, кроме времени.

Он уселся рядом, прислонившись спиной к стене. Мы ели молча, глядя, как деревня просыпается. Женщины топили печи, дым валил из труб, смешиваясь с утренним туманом. Дети выбегали на снег, играли, кидались снежками, визжали. Собаки гремели цепями, тоже хотели есть.

— Старейшина сказал, — проговорил Рагни с набитым ртом. — Завтра совет соберут. С соседями поговорят, с охотниками из других родов. Если те чужие — южане, война может быть.

— Война, — повторил я.

— Ну да. Люди убивать друг друга будут. Ты таких не видел?

— Нет.

— Увидишь, — вздохнул Рагни. — Ничего хорошего. Я на одной был, лет пять назад. С северянами из-за угодий. Крови много, толку мало.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль. Я знал, что он вспоминает — лица погибших, крики раненых, запах гари. Такое не забывается.

— Ты будешь воевать? — спросил я.

— Придётся, — ответил он. — Если нападут. Я мужчина, я обязан защищать деревню. А ты?

— Я не человек, — сказал я. — Я могу не воевать.

— Но будешь?

Я задумался. Моя природа не требовала от меня участия в человеческих разборках. Но Рагни был моим другом. И другие люди в деревне — мать Рагни, Эйнар, тот мальчишка, что испугался меня в первый день — они тоже стали... не чужими.

— Буду, — ответил я. — Если нужно.

Рагни улыбнулся, хлопнул меня по холке.

— Хороший ты, дух. Хоть и не человек.

Мы доели похлёбку. Я отставил миску, лизнул губы — волчий язык шершавый, но справляется.

— Рагни, — сказал я. — Ты хороший человек.

Он поперхнулся, закашлялся.

— С чего это вдруг?

— Просто, — ответил я. — Хороший. И друг.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом улыбнулся — тепло, открыто.

— И ты хороший, — сказал он. — Хотя и дух. Пойдём, поможешь мне сегодня. Шкуру лося надо выделать, сил одному не хватит.

Я поднялся, отряхнулся. Мы пошли к общинному дому, где уже кипела работа. Солнце поднималось над деревней, обещая ясный, морозный день.

Я шёл рядом с человеком и думал о том, что сказала мать Рагни той ночью: «Когда полюбишь кого-то — тогда почувствуешь. И это будет тяжело».

Кажется, я начинал понимать, что она имела в виду.

Но пока — просто утро, просто снег, просто друг рядом. Этого достаточно.

А тайны — лось под шкурой волка, стрелы под корнями старой ели — подождут своего часа.

Конец четвёртой главы