Падение Сугуру Гето (гет)

Мияки помнила тот день во всех подробностях. До мелочей. До запахов. До звуков. Эта память была как заноза, которая сидит под кожей, гноится, но если вытащить — значит вытащить всю себя целиком. Поэтому она не трогала её. Просто жила с этим.

Киото. Декабрь 2004 год. Средняя школа. Спортзал.

Тренировка по волейболу закончилась пятнадцать минут назад.

Из школьной раздевалки для мальчиков доносились разные звуки. Кто-то громко орал песню, которая сейчас была модной и её крутили каждый час по всем музыкальным каналам. Кто-то лупил соседа полотенцем по голой спине так, что шлепки были слышны на весь зал. Там пахло потом, мокрыми носками и дезодорантом «Адонис», которым мазались все пацаны параллели, потому что по телеку сказали, что это сексуально. В раздевалке пахло так, будто там сдох хорёк, а сверху залили яблочным сиропом.

Мияки специально задерживалась. Хотела переодеться в тишине и покое. Да и снова развязался шнурок на левом кроссовке. Она присела на корточки у двери, чтобы перевязать его.

— Тодо! — окликнул её тренер Като.

Его голос был низким, прокуренным, с вечной хрипотцой из-за проблем со связками ещё с армии. Он любил рассказывать, как в учебке орал трое суток, пока голос не сорвал.

Мияки подняла голову.

Като стоял в дверях спортзала. Его лысина блестела от пота, на майке от шеи до пояса виднелось мокрое тёмное пятно. В руке он держал дымящуюся сигарету, хотя курить в школе запрещалось. Но Като было плевать на запреты.

— Сетку с мячами на место положи! — гаркнул он, выпустив клуб дыма. — И маты убери! Чтоб завтра как штык была на тренировке!

— Хорошо.

Она кивнула и пошла в зал.

Школьный спортзал был огромный, с высокими окнами под самым потолком. Солнце било сквозь грязные стёкла. Многолетний слой пыли превращал его лучи в мутные полосы.

После орущих из раздевалки в зале наконец-то воцарилась тишина. Только из душевой доносился звук капающего крана.

Мияки закинула сетку на плечо и поплелась к стеллажу.

У стены стояла небольшая, но массивная конструкция из ржавого железа и гнилых досок. Высотой и шириной примерно метра два. Полки ломились от тяжести: набитые до отказа сетки с волейбольными мячами, скатанные гимнастические коврики. Гантели разной граммовки были свалены кучками для баланса. Железо глухо звенело, когда кто-то проходил мимо.

Стеллаж всегда выглядел так, будто вот-вот рухнет, и чуть-чуть кренился сантиметров на пять вперёд. И все это давно замечали. Учителя говорили: «Надо бы вызвать мастера». Завхоз говорил: «Денег нет, в следующем году». Ученики говорили: «Да норм, стоит же».

Кто-то даже подкладывал под основание с одной стороны сложенную в несколько раз газету «Киото симбун» за прошлый октябрь, чтобы компенсировать перекос. Бумага давно пожелтела и сгнила, но всё ещё выполняла функцию опоры.

Металл в некоторых местах уже проржавел насквозь до коричневых дыр с острыми краями, в которые можно было просунуть палец. Все крепления болтались, гайки прокручивались.

Техника безопасности в школе была понятием абстрактным. Типа: «Ну, стоит же пока. И ничего не случилось».

Мияки подошла к стеллажу и попыталась закинуть сетку с мячами.

— Тяжёлая, зараза, — выдохнула она сквозь зубы.

Мячи внутри глухо стукнулись друг о друга, отозвавшись тяжестью в позвоночнике. Она перехватила груз поудобнее.

Мияки приподнялась на носки, пытаясь закинуть сетку на верхнюю полку. Та сползала, не слушалась, цеплялась за край конструкции. Пришлось толкнуть посильнее. Сетка упала на пол, шнурок снова развязался. Мияки присела на корточки, чтобы завязать его.

Неожиданно сзади послышались шаркающие шаги. Половицы жалобно поскрипывали под тяжестью веса. Мияки замерла. Руки сами собой чуть дрогнули, но она не обернулась. Она знала, кто это.

Танака Цуюри. Широкоплечий парень с вечно красной мордой. Все вокруг гадали, почему она всегда у него была красная. Кто-то говорил, что от давления, кто-то — что просто такой тип лица. Подмышки у Танаки всегда были мокрые, даже зимой, даже если он просто сидел за партой. Пухлые щёки, маленькие глубоко посаженные глаза, тёмные, как две пули. Поросячьи глазки, говорили за его спиной.

Он преследовал Мияки ещё с пятого класса, как только перевёлся в её школу.

Сначала клеился. Подкатывал после уроков, дарил дешёвые брелоки из автоматов у супермаркета, говорил: «Ты красивая, Мияки. Давай встречаться». Она вежливо отшивала парня. Потом не очень вежливо. Потом в жёсткой форме, при всех, когда он попытался сунуть ей в руки букетик за триста иен и ждал, что она растает.

Она сказала: «Отвали, Танака. Ты мне противен. Ты воняешь. Ты тупой. И глаза у тебя как у свиньи».

Танака сразу не отвалил. Да и вообще он не отвалил. Месяц просто смотрел издалека и скалился. А потом и вовсе озверел.

— Че, Тодо, думала, я про тебя забыл?

Девушка медленно встала. Спина чувствовала его сверлящий взгляд.

— Оглохла, что ли?

Танака с силой толкнул её в спину.

Мияки ударилась грудью о край полки. От удара перехватило дыхание, железо впилось в рёбра. Острый край ржавого уголка пришёлся точно под ключицу. Она попыталась вдохнуть. Воздух застрял где-то в горле, не доходя до лёгких. В глазах чуть потемнело.

Предательские слёзы унижения сами выступили на глазах.

Она ненавидела эти слёзы. Ненавидела себя за них. За то, что тело предавало, выдавало слабость, которую он так ждал.

— Отвали, — тихо выдохнула она.

— Ой, какие мы смелые!

Танака шагнул ближе и навис над ней.

От него разило дешёвыми сигаретами «Хоуп», которые он курил за школой с пацанами, немытым телом, потому что он вообще не пользовался душем после физры — просто одевался и шёл. Эти запахи смешались, и Мияки затошнило. Она задержала дыхание. Но запах всё равно проникал внутрь и смешивался с её собственным страхом.

— Ты чего такая дерзкая, а? Задаёшься?

Он дышал ей прямо в ухо. Горячее, влажное дыхание щекотало шею, вызывая омерзение. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы он исчез.

— Думаешь, если молчишь, то умнее всех?

— Я просто хочу уйти, — сдерживая дрожь, ответила девушка.

— А я не хочу, чтобы ты уходила.

Широкая, как лопата, кисть вцепилась ей в волосы. Танака с силой начал наматывать пряди на кулак. Кожа на голове Мияки горела. Казалось, ещё секунда — и он вырвет их с корнем.

Девушка вскрикнула. Вцепилась в его руку обеими руками, но пальцы скользили по потной коже. Ногти бессильно царапали его запястье, не оставляя даже следов.

— Смотри на меня, когда с тобой разговаривают.

Он развернул её к себе и дёрнул за волосы так, что запрокинулась голова. В шее раздался хруст, отозвавшийся болью в затылке.

— Отпусти.

— Или что? — оскалился он.

Губы парня растянулись в улыбке, открывая жёлтые зубы.

Он снова толкнул Мияки к стеллажу. Железо впилось в спину через тонкую футболку. Она чувствовала каждый прут, каждый выступ. Слышала, как за спиной жалобно скрипнула конструкция. Где-то сверху глухо стукнулись мячи.

Танака схватил её за футболку.

— Может, проучить тебя как следует? — он облизнул губы. — А то совсем борзеть начала. И не смотри на меня, как будто я говно.

— Самое натуральное, — Мияки плюнула ему в лицо.

Танака вытерся и замахнулся. Мияки видела его широкую ладонь с короткими пальцами и грязными ногтями. Она летела ей прямо в лицо.

От удара голова дёрнулась, в ухе противно зазвенело, в нос ударил запах крови. Мир на секунду смазался, поплыл, и она покачнулась.

Стеллаж за спиной удержал Мияки, но пошатнулся. Сверху что-то упало и глухо стукнулось об пол рядом с ногами. Танака схватил ее за футболку и пригвоздил к стеллажу.

В эту минуту вбежал Сато.

Сато вечно хвастался, что после школы уедет в Токио учиться в один крутой секретный колледж. Что у него есть какая-то там техника, о которой он всем рассказывал, но никто не понимал, что он несёт. Зато Сато считал себя особенным, говорил, что он маг. Но ему никто не верил, считали просто придурком, у которого едет крыша.

Он был тощий, длинный, с вечно прыщавым лицом и бегающими глазами. Держался возле Танаки, потому что рядом с сильным и сам казался сильнее.

— А чё у вас тут происходит? — проговорил он, входя в зал.

Он направился к ним.

— Танака, вижу, ты веселишься. Чур я с тобой.

Сато остановился у основания стеллажа и взялся одной рукой за металл.

— О, Мияки, привет! — он заржал. — Смотрю, тебе тоже весело. Меня-то хоть позовёшь?

Мияки перевела взгляд с него на Танаку. Потом обратно.

«Говоришь, ты у нас особенный и собираешься в секретный колледж? Сейчас проверим твою особенность», — спокойно проговорила она про себя.

Девушка снова посмотрела на Сато.

— Подмена, — прошептала она и громко хлопнула в ладоши прямо перед носом Танаки. Всё вокруг перевернулось.

Звук разнёсся по пустому спортзалу. Отразился от стен и улетел под высокий потолок, затерялся где-то в балках, среди старых перекрытий. Вокруг всё моргнуло. Сато оказался на её месте.

Танака держал его за грудки футболки, прижимая к стеллажу не понимая, что держит уже не ту.

Они смотрели друг другу в глаза.

Танака моргнул. Ещё раз. Лицо у него вытянулось и стало растерянным.

— Чё за... — начал он.

А Сато открыл рот, чтобы что-то сказать.

В этот момент Мияки крепко вцепилась в стеллаж и, приложив всю злость, повалила его на обидчиков. Ржавые ножки подломились с протяжным скрежетом, и стеллаж рухнул вниз.

Мияки, словно в замедленной съёмке, видела, как с сухим треском ломаются доски, как сыплются гантели, с грохотом ударяясь об пол. Она видела, как взлетает серая, густая пыль, заполняя всё вокруг. Видела выражения лиц своих обидчиков.

Танака даже не понял, что произошло. Так и стоял, тупо моргая, сжимая в кулаке воротник. И в последний момент на его лице было лишь недоумение. А потом его накрыло. Одна из гантелей угодила ему прямо в лицо и пригвоздила к полу.

Сато успел сделать один шаг в сторону и крикнуть. Край стеллажа задел его, сбил с ног, и всё, что было сверху — гантели, ящики, мячи, маты — рухнуло прямо на него.

Минуту спустя воцарилась тишина, которую нарушали падающие капли воды где-то в душевой.

Мияки стояла в паре метров от упавшей конструкции.

Из-под стеллажа торчали две руки. Одна дёргалась. Пальцы сжимались и разжимались, скребли по полу, оставляя кровавые полосы. Ногти обломались. Из-под них текла кровь, смешиваясь с пылью в грязную кашицу. Рука двигалась около минуты и потом замерла.

Вторая рука лежала неподвижно с самого начала. Из-под неё уже натекала тёмная, густая лужа крови. В лучах солнца лужа казалась маслянистой.

Кровь растекалась медленно, смешиваясь с грязью, и ползла к Мияки. В ноздри ударил новый запах, которого она не знала раньше, — тяжёлая сладость с примесью металла.

От него у девушки сводило желудок. Ей хотелось зажать нос, убежать, никогда не дышать этим. Но она почему-то стояла и смотрела, как кровь ползёт к ней.

Мияки опустилась на колени, протянула руки и коснулась лужи кончиками пальцев. Затем она поднесла пальцы к глазам и начала всматриваться.

«Красиво», — подумала Мияки.

Девушка ещё раз провела пальцами по полу, размазывая кровь и рисуя красные полосы на деревянном покрытии.

Она сидела на коленях, смотрела на размазанные тела своих обидчиков и не чувствовала ничего. Ни раскаяния. Ни страха. Ни облегчения. Ничего. В голове было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Ни одной мысли. Ни одного чувства. Только картинка. Руки. Кровь. Пыль в воздухе, которая всё ещё кружилась, сверкая в лучах солнца.

Мияки услышала, как где-то далеко хлопнула дверь. Послышались чьи-то тяжёлые и быстрые шаги.

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИЗОШЛО?! — в ужасе заорал тренер Като.

Он присел рядом с Мияки и потряс её за плечи.

— Мияки! Ты как?! Ты цела?! Господи, ты чудом отскочила! Чудом!

Она посмотрела на него и медленно кивнула.

— Ты видела, как упал стеллаж? Что случилось?

Она открыла рот и спокойно проговорила:

— Не знаю. Танака и Сато дурачились. Я просто... отвернулась. А потом он упал.

Като не заметил ничего. Ни того, что она сидит в луже крови, ни следа от пощёчины на её щеке. Не заметил красных разводов на её пальцах. Не заметил, что она вся в пыли и грязи.

Он уже бежал к стеллажу, орал, звал на помощь.

Вбегали учителя. Кто-то просто проходил мимо, услышал крик. Кто-то выскочил из учительской. Женщины визжали, мужчины пытались поднять стеллаж, но он был слишком тяжёлый.

Одни звонили в скорую. Другие в полицию. Третьи просто ходили вокруг с поднятыми к голове руками, причитали, не зная, что делать.

Мияки встала и поплелась к выходу, глядя на свои испачканные в крови ладони.

В туалете она подошла к первой раковине, и её вырвало.

«Что ты наделала, Мияки?» — в голове прозвучал совсем незнакомый чужой голос.

Она открыла воду, взяла мыло и тщательно начала тереть руки. Она тёрла каждый палец. Каждый ноготь. Каждую складочку кожи.

Девушка видела, как вода становится розовой, потом светло-розовой, потом прозрачной, но продолжала тереть. Мыло пенилось, скользило. Кожа горела от трения. Она тёрла, пока не убедилась, что чисто. Затем подняла глаза к зеркалу и посмотрела на своё отражение.

Оттуда на неё смотрела тринадцатилетняя девочка с мокрой, прилипшей ко лбу чёлкой и разводом грязи на щеке. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке.

— Ты ничего не делала, — прошептала она. — Ты отскочила. Чудом отскочила. Ты ничего не делала. Ты чистая.

Девочка в зеркале молчала и смотрела на неё пустыми глазами.

Мияки выключила воду, вытерла руки бумажным полотенцем, бросила его в урну и ушла домой.

Тот же вечер

Мияки сидела на татами в гостиной и тупо смотрела в телевизор. Аой копошился рядом. Он был занят игрой в машинки. Мама возилась на кухне, оттуда доносился запах мисо и шипение рыбы на сковороде.

По всем каналам крутили одно и то же.

— ...трагедия в средней школе Киото. В результате обрушения стеллажа погибли двое учеников. Тренер Като, отвечавший за безопасность инвентаря, задержан. Ему грозит до пятнадцати лет лишения свободы по статье «халатность, повлекшая не одну смерть»...

На экране показали тренера. Его вели в наручниках к полицейской машине. Лицо у него было серое, глаза мокрые. Он оглядывался на толпу журналистов, будто искал кого-то.

— Я не виноват! — крикнул он перед тем, как захлопнулась дверь. — Я не знал! Я не видел!

Мияки смотрела на экран и не могла пошевелиться. В голове билась холодная и острая, как лезвие, мысль:

«Смотри, что ты натворила, Мияки. Будущий маг, спасающий человечество».

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Бабушка всхлипнула рядом.

— Бедный, — сказала она, вытирая глаза краем фартука. — Он же не хотел. Просто работа такая.

Мияки кивнула. Погладила бабушку по руке.

— Да, ба. Просто работа.

Март 2005 года

Комната Мияки была пустой. У стены стояли картонные коробки с неровными краями, заклеенные скотчем. На одной синим фломастером было выведено: «Книги». На другой: «Одежда». На третьей — просто крест.

Мияки приняла решение отказаться от своей проклятой энергии. Она передумала поступать в Киотский магический колледж. Мечты об Аое, о колледже, о том, что они будут стоять спина к спине, — всё это рассыпалось в пыль. Мияки решила уехать в Токио, чтобы начать новую жизнь, попытаться стать кем-то другим.

Мать плакала на кухне. Всхлипы доносились приглушённо, сквозь закрытую дверь. Маленький Аой гладил её по лицу маленькой ладошкой и успокаивал. Отец расхаживал в коридоре туда-сюда и молчал. Только паркет скрипел под его шагами.

— Дочка, — сказал он, остановившись в дверях. — Ты уверена?

— Да, пап.

— В Токио сложно. Одна, без нас...

— Я буду с бабушкой.

Отец хотел сказать что-то ещё, но передумал. Только кивнул и ушел обратно в коридор. Паркет снова заскрипел под его шагами.

Мияки складывала школьную форму в пакет. Белая блузка. Тёмно-синяя юбка в складку. Пиджак с эмблемой школы. Спортивный костюм.

Она уже взяла пакет, чтобы завязать, и вдруг замерла.

На рукаве олимпийки она заметила маленькое тёмное пятно. Что это было, она не понимала. Кровь? Грязь?

Мияки поднесла рукав к лицу и понюхала. Но ничего не учуяла, кроме запаха порошка. Но ей на миг показалось, что пахнет «Адонисом».

Она завязала пакет, положила в коробку, заклеила её скотчем и вышла из комнаты, не оглядываясь.

Как будто так же легко можно было заклеить прошлое, как эту коробку.