Вересковая пустошь (гет)

Всякий, кто берёт в руки чужой дневник, совершает непростительное. Но есть времена, когда это становится долгом — когда мёртвые не могут говорить сами, и только исписанные страницы хранят их голоса.

Я сознавал всю неприглядность своего поступка. И все же, когда миссис Крейг рассказала, где искать пожелтевшую от времени тетрадь, я понял: отказаться — значит предать память той, чья история ещё не рассказана до конца.

По крайней мере, я так себя успокаивал.

Целую неделю я боролся с искушением. Открывал ящик стола, смотрел на тетрадь — и снова закрывал. Но чем дольше я сопротивлялся, тем сильнее меня тянуло к ней.

Почему эта история так завладела мной? Было ли в дневнике проклятие? Или сама покойная миссис Гермиона Грейнджер-Уизли нашёптывала мне по ночам, требуя, чтобы я прочёл?

Сегодня я сдался.

Ночью, запершись в своей комнате при свете одинокой свечи, я снова раскрыл её дневник.

Руки мои дрожали. Каждая страница дышала такой жизнью, такой страстью, такой болью, что я словно сам становился свидетелем этой любви, рождавшейся на пустоши под вечно хмурым небом.

Особенно одна запись привлекла моё внимание — та, что помечена 31 августа 1884 года. День, когда они встретились снова после месяца разлуки. День, когда всё началось по-настоящему.

И голос её зазвучал во мне.

* * *

Целый месяц минул с той грозы. С той пещеры. С того дня, когда рука Драко коснулась её — и мир перевернулся.

Месяц Гермиона жила как во сне. Ела, пила, говорила с людьми, читала — но мыслями была там. На пустоши. В пещере. Рядом с ним.

Она не искала встречи. Гордость не позволяла.

«Если захочет — найдёт сам», — шептала она себе каждую ночь, глядя в тёмный потолок и слушая, как ветер воет за окнами «Норы».

А сердце кричало. Рвалось на пустошь. К скале. К нему.

И сегодня она не выдержала.

Утро выдалось серое, тяжёлое — такие бывают перед долгой непогодой. Ветер гнал по небу тучи, вереск колыхался, словно море, и вся пустошь дышала ожиданием.

Гермиона накинула плащ и вышла из дому, не сказав никому ни слова.

Миссис Крейг смотрела ей вслед из кухонного окна, но не окликнула.

Она всегда знала больше, чем говорила.

Девушка шла долго. Ноги сами несли её к скале. Той самой, где она стояла под молниями, а он примчался на сером коне — спасать безумную девчонку.

Сердце колотилось где-то в горле. Она сама не знала: хочет найти его там — или боится этого больше всего на свете?

Кругом — пустота. Только ветер. Только вереск. Только далёкие крики птиц.

Гермиона поднялась на скалу и замерла.

Драко стоял там.

Стоял спиной к ней — лицом к своему поместью, темнеющему на соседней вершине.

Гермиона знала: местные называют поместье Малфоев «Плачем ветров» и считают проклятым. Так сказал ей милый Рон. Но она не верила в эти россказни.

Она смотрела на него.

Ветер трепал платиновые волосы, раздувал полы чёрного плаща, но он стоял неподвижно — словно врос в скалу. Стал её частью.

Гермиона боялась дышать. Боялась, что он исчезнет. Растает, как утренний туман, стоит ей только подать голос.

Но Драко словно почувствовал присутствие девушки.

Он обернулся медленно — и когда их взгляды встретились, Гермиона увидела в его глазах то же, что разрывало ей грудь все эти месяцы.

Тоску.

И тихую, невысказанную радость.

— Ты пришла, — сказал он.

Голос его был хриплым — словно он не говорил все эти дни. И в нем ей послышалось облегчение. Такое огромное, что у неё защипало в глазах.

— Ты ждал? — спросила она.

— Каждый день.

Мужчина сделал шаг к ней. Потом ещё один.

Гермиона шагнула навстречу.

Они остановились в трёх футах друг от друга, и ветер выл между ними — но она не чувствовала холода.

— Я думал, ты не придёшь, — сказал он тихо. — Решила, что не стоит связываться с таким, как я.

— А я думала, ты не захочешь меня видеть, — ответила Гермиона. — Что та встреча была нелепой случайностью. Что ты забыл.

Драко молчал. Только смотрел — так, что у неё перехватило дыхание.

— Забыть тебя? — он усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — Гермиона, я каждую ночь видел тебя во сне. Каждый день смотрел на эту скалу и ждал. Я с ума сходил все тридцать дней. Спрашивал себя: зачем ты ей? Что ты можешь ей дать, кроме боли? И не находил ответа.

Мужчина замолчал — в горле его пересохло, и он с трудом сглотнул и продолжил: 

— Но забыть не мог.

— И я не могла, — выдохнула девушка.

Они стояли и смотрели друг на друга. Ветер стихал — словно пустошь затаила дыхание, наблюдая за ними.

— Пойдём, — произнёс Малфой наконец. — В пещеру. Там теплее.

Драко протянул ей руку.

Гермиона взяла её — и в ту же секунду знакомый разряд обжёг ладони, пробежал по венам, пронзил всё тело до самого сердца. Она вздрогнула, подняла глаза и поняла: он почувствовал то же самое.

— Что это? — голос его сорвался на шёпот. — Что между нами?

— Не знаю, — ответила она честно. — Но это сильнее меня.

— И меня.

Они пошли к пещере, не разнимая рук. Пустошь молчала, провожая их взглядом.

* * *

В пещере было темно и прохладно. Драко развёл огонь одним щелчком пальцев, как и в тот раз — и сразу стало уютнее. Гермиона села на камень, он устроился напротив, и они долго молчали, глядя друг на друга сквозь пляшущее пламя.

— Расскажи о себе, — попросила девушка наконец. — Я так мало о тебе знаю. Только то, что говорят другие. А другим я не верю.

— И зачем это тебе?

— Я хочу быть тебе другом.

Малфой поднял на неё глаза.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Откуда ты? Какой ты? Чего боишься? О чём мечтаешь?

Драко усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Мечтаю? — переспросил он. — Малфои не мечтают, Гермиона. Малфои планируют. Добиваются. Властвуют. Мечты — для слабаков.

Она смотрела на него сквозь огонь — пристально, не мигая.

— А ты? — тихо сказала девушка. — Не Малфои. Ты — Драко.

Мужчина посмотрел на неё долгим взглядом — и Гермиона увидела, как в глубине его серых глаз что-то дрогнуло.

— Я не знаю, кто я, — тихо произнёс он. — Столько лет пытался быть тем, кого хотят видеть другие, что потерял себя. Отец хочет видеть наследника — холодного, расчётливого. Мать, пока была жива, хотела видеть доброго мальчика. Учителя — способного ученика. Друзья… если это можно назвать друзьями — лидера. А я… — он запнулся. — Я просто устал. Да и был ли я когда-нибудь кем-то кроме Малфоя? Вряд ли. 

Юноша замолчал, уставившись в огонь. Гермиона смотрела на его лицо — острое, бледное, красивое до боли — и чувствовала, как сердце разрывается от жалости и нежности.

— А каким ты хочешь быть? — спросила девушка тихо.

Драко помедлил с ответом, глядя в огонь.

— Свободным, — произнёс он неожиданно. — Просто свободным. От долга, от обязательств, от этого вечного чувства, что ты должен… соответствовать. Хочу делать то, что хочу. Любить, что или кого хочу. Жить, как хочу.

Он горько улыбнулся.

— Но это невозможно.

— Почему?

— Потому что я Малфой. — В голосе его зазвенела сталь. — Это не имя, Гермиона. Это клетка, из которой нет выхода. 

Драко посмотрел на неё — и в глазах его стояла такая тоска, что Гермиона не выдержала. Пересела ближе и взяла его за руку в утешающем жесте.

— Ты можешь быть свободным, — тихо сказала она. — Если захочешь. Надо только решиться.

Он дёрнул уголком губ — не то усмешка, не то гримаса боли.

— Решиться на что? Бросить всё? Отца? Род? Наследство? — Голос его зазвенел. — И что потом? Жить в нищете? Прятаться по углам? Быть изгоем?

Гермиона сжала его пальцы — крепче, чем собиралась.

— Ты будешь не один.

Драко долго смотрел на неё. Потом поднёс её руку к губам и поцеловал — легко, невинно, едва касаясь.

— Ты даже не представляешь, что говоришь, — прошептал он. — Ты не знаешь, на что способен мой отец. Не знаешь, что значит быть врагом Малфоев. Не знаешь…

— Я знаю одно: я не хочу терять тебя.

Он закрыл глаза.

Гермиона видела, как Драко борется с собой: с желанием поверить, с привычкой не доверять никому и со страхом, который, казалось, отравил его чистую кровь.

— Теперь ты мой друг, Гермиона. Ещё ни с кем я не был столь откровенным. Даже с матерью. Я тоже не хочу терять тебя, — произнёс он наконец. Голос его дрогнул. — И это самое страшное.

* * *

Они проговорили до вечера.

Драко рассказывал о детстве — о Нарциссе, что была единственным светом в его жизни; о Люциусе , требовавшем невозможного; о пустоши, что стала его единственным другом.

Гермиона говорила о себе — о родителях-магглах, которые любили её, но не понимали; о книгах, в которых она пряталась от реальности; о магии, что жгла изнутри и не находила выхода.

Огонь в пещере догорал, но им обоим было тепло.

— Твоя магия — как ты сама, — тихо сказал Драко. — Дикая. Сильная. Необузданная. Ты столько лет прятала её, сейчас нужно выпустить её на свободу.

Гермиона подняла на него глаза.

— Как?

Он кивнул в сторону выхода из пещеры.

— Пустошь поможет. Здесь живет древняя магия. Она откликнется на твой зов. Как тогда с грозой. Ты же почувствовала, правда? Просто попробуй.

Гермиона встала и вышла из пещеры.

Пустошь лежала перед ней — увядающая, но прекрасная в своём августовском наряде. Ветер стих, и в воздухе повисла странная, звенящая тишина.

— Закрой глаза, — раздался голос Драко за спиной. — Постарайся почувствовать землю под ногами. Вереск. Камни. Воздух. Представь, что всё это — часть тебя и позови.

Гермиона закрыла глаза.

Сначала — ничего. Только темнота и тишина.

Но потом она почувствовала.

Земля под ногами пульсировала — словно живое сердце. Вереск шептал на древнем языке, незнакомом, но странно понятном. Ветер касался кожи, и в этом угадывалось что-то живое и ждущее. 

— Позови, — шепнул Драко.

Гермиона сделала так, как он сказал ей. Не словами — всем существом.

И земля ответила на её зов.

Цветы вокруг неё засветились — слабо, едва заметно. Тысячи крошечных искр взметнулись в воздух и закружились, словно светлячки в летнюю ночь.

Гермиона открыла глаза и ахнула.

— Боже. Это я сделала?

Драко улыбнулся — впервые за весь день так открыто, так легко.

— Ты. Это место признало тебя. Теперь ты своя здесь.

Она смотрела на искры, танцующие в воздухе, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Впервые в жизни её магия не пугала. Не была странной болезнью, проделкой злых духов или насмешкой судьбы. Она была частью Гермионы — прекрасной, естественной, и — самое главное — правильной.

— Спасибо, — прошептала девушка.

— За что?

— За то, что показал мне меня настоящую.

Драко подошёл ближе. Искры кружились вокруг них, освещая его лицо — такое близкое, такое родное теперь.

— Ты прекрасна, — тихо сказал он. — Самая прекрасная из всех, кого я видел.

И поцеловал её в щёку.

Гермиона закрыла глаза, ловя это мгновение. Внутри неё всё кричало о большем — о поцелуе, жадном, долгом, том, от которого исчезает мир. О таких она читала в маминых книгах, тайком, замирая от стыда и восторга. Она знала: Драко не позволит себе этого. Для него она — ребёнок. Милая тринадцатилетняя девочка, которую нужно беречь, а не желать.

Но сейчас она довольствовалась этим. Этим робким касанием губ. Его руками на своей талии. Его дыханием. И пустошью, что благословляла их тысячами огней. 

Солнце клонилось к закату, когда они решили расстаться. Склон горел золотом и пурпуром, и Гермиона чувствовала себя частью этой красоты.

— Я должен идти, — сказал Драко нехотя. — Отец наверняка заметил отсутствие. Я и не думал, что мы проведем здесь весь день.

— Когда мы увидимся снова?

— Завтра. И послезавтра. И всегда, когда захочешь. Только позови, и я приду. 

Драко взял её лицо в ладони. Осторожно, будто она была из фарфора.

— Я чувствую: ты изменила меня, Гермиона. Всего за один день. — Он провёл большим пальцем по её скуле, едва касаясь. — Я не знаю, что будет дальше. Но знаю одно: я не хочу жить без тебя.

Сердце её замерло в ожидании.

— Будь моей названой сестрой!

Гермиона моргнула. Потом ещё раз.

— Ох, я… Драко, конечно! — выдохнула она, пряча улыбку.

Он улыбнулся в ответ — светло, почти по-детски.

— До встречи.

Поцеловав её в лоб, он исчез за скалой.

А она стояла и смотрела на закат, и сердце её пело. В тот миг Гермиона поняла: вот оно, то самое чувство, о котором она читала в книгах. То, ради чего стоит жить. То, что сильнее страха, сильнее чужих запретов, сильнее всего на свете.

Гермиона вернулась в поместье Уизли затемно.

Миссис Крейг ждала её с ужином. Сидела у стола, подперев щеку ладонью. Увидев Гермиону, она ничего не спросила. Только посмотрела долгим, тяжёлым взглядом — так, как смотрят на тех, кто стоит на краю пропасти и не видит этого.

— Садись, остынет ведь, — сказала она буднично, кивнув на тарелку.

Гермиона села. Взяла ложку. Но есть не могла — только водила ею по тарелке, чувствуя на себе этот взгляд.

Экономка покачала головой.

— Береги себя, девочка, — тихо сказала она наконец. — Малфои не прощают ошибок.

Гермиона не поняла тогда, что женщина имела в виду.

* * *

Дочитав, внизу я заметил приписку — и мокрый след, расплывшийся на бумаге: «Теперь я поняла, что вы были правы, миссис Крейг».

Я закрыл дневник и долго сидел неподвижно. Перед глазами стояли они двое — юные, мечтательные, стоящие на пустоши в окружении светящегося вереска. Таким никто никогда не видел Драко Малфоя. Таким — никто и никогда не мог бы его представить.

И всё же это было на самом деле. Любовь — чистая и светлая — рождалась на этих холмах, под этим вечно хмурым небом. И погибла.

От чего? От гордости? От страха? От жестокости мира, не прощающего тем, кто любит не по правилам?

Я не знал ответа. Знал лишь только то, что обязан продолжать читать. Должен узнать, как и почему погибла эта любовь. Понять, что сделало Драко Малфоя тем, кем он стал. Тем, кто разбивает сердца — и не замечает этого.

Свеча моя догорела почти до основания, и комната погрузилась в густой полумрак. За окном уже давно была ночь — та особенная ночь, когда ветер затихает, словно прислушиваясь к чему-то, а луна заливает снег серебряным светом.

Я отложил дневник на столик у кровати и потянулся, разминая затёкшую шею. Сколько же времени я просидел за чтением? Часы пробили полночь — я слышал их бой где-то внизу. Тело ныло от усталости, веки слипались, но в голове всё ещё звучал её голос, её слова, её любовь.

Я сменил одежды, погасил остатки свечи и лёг в постель, надеясь, что сон придёт быстро и без сновидений. Но Морфей не торопился впускать меня в своё царство. Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к дыханию старого дома, к скрипу половиц, к далёкому уханью совы.

И вдруг я услышал стук. Тихий, ритмичный и настойчивый.

Тук-тук-тук.

Я замер.

Стук повторился — на этот раз громче, отчётливее. Он доносился за окном.

Я медленно повернул голову.

Луна светила ярко, заливая комнату призрачным светом. И в нем я увидел её.

Миссис Уизли парила за стеклом.

Бледная. Почти прозрачная. В том самом светлом платье, в котором, судя по дневнику, она ходила на пустошь. Тёмные кудри разметались по плечам — намокшие, хотя дождя или снегопада не было, — и прилипли к бледным щекам. Глаза её — огромные, тёмные, пустые — смотрели прямо на меня. Сквозь меня.

Она подняла руку и снова постучала костяшками по стеклу.

Тук-тук-тук.

— Холодно, — выдохнула она. Голос её был тих, как шелест листьев под утренним ветром. — Холодно…

Я вскочил с кровати и попятился, ударившись спиной о стену. Руки дрожали, сердце колотилось, грозясь вырваться из грудной клетки.

— Впусти, — прошептала она, прижимая ладони к стеклу. — Впусти…

— Ты… ты мертва, — выдавил я. — Тебя нет.

— Холодно, — повторила она, не слыша. Не видя. — Открой окно и впусти меня, Драко…

Гермиона провела руками по стеклу — медленно, слепо, словно пытаясь нащупать щеколду в этом призрачном свете. Глаза её смотрели пусто и ровно. Не мигая.

— Иди к мистеру Малфою, призрак , — прошептал я, прижимаясь к стене. — Иди к нему.

— Драко, — эхом отозвалась она. — Драко… приди ко мне… я зову тебя… на наше место… холодно…

Она снова постучала. Тихо. Монотонно.

Тук-тук-тук.

— Открой… впусти меня домой… холодно…

Я зажмурился и закрыл уши руками — но стук проникал сквозь мои ладони. Ее бледный образ — сквозь веки. Прямо в самую душу. 

Я упал на колени и зашептал молитвы, какие только мог знать волшебник. Никогда не был особенно набожен — но сейчас цеплялся за них, как за единственное избавление от кошмара. 

Но стук не прекращался.

— Почему не впускаешь?… Не приходишь? Холодно…

Сколько это длилось? Минуту? Час? Вечность?

Я потерял счёт времени. Сидел на полу, сжавшись в комок, и молился, чтобы это кончилось.

А потом — тишина.

Я долго не решался поднять голову. Боялся увидеть её снова. Боялся, что она всё ещё там — за стеклом, смотрит пустыми глазами и стучит. Стучит. Стучит…

Но когда я наконец осмелился взглянуть, за окном было пусто.

Луна продолжала светить в прозрачное стекло. Никакой фигуры за ним не было.

Я кое-как дополз до кровати, забрался под одеяло — и провалился в сон. Тяжёлый и, хвала Мерлину, без сновидений.

* * *

Утром я проснулся от яркого солнца, бьющего в окно. За стеклом сиял склон, покрытый белоснежным снегом — мирный, спокойный, залитый светом. Птицы пели, ветер ласково шевелил ветви голых деревьев.

Я сел на кровати, оглядывая комнату. Дневник Гермионы лежал на столике. Моя одежда висела на стуле. Всё было обычно, буднично.

— Ох, это был сон, — выдохнул я с облегчением. — Просто сон. Страшный сон от переутомления и долгого чтения.

Я усмехнулся собственной глупости и встал, намереваясь одеться и спуститься к завтраку. Подошёл к окну, чтобы задернуть шторы — и замер.

На стекле, с внешней стороны, чётко отпечаталась ладонь.

Тонкая и изящная. С длинными пальцами.

Определенно, это была женская ладонь.

Она была словно вырезана из инея. Пальцы чуть расставлены, словно кто-то прижимал руку к стеклу, прося о помощи.

Я протянул руку и приложил к отпечатку.

Ладонь была меньше моей.

Холод от стекла пробирал до костей — хотя солнце уже пригревало.

— Это был не сон, — прошептал я.

Я долго стоял так — прижимая ладонь к отпечатку её руки — и чувствовал, как по спине стекает пот. Я отдёрнул руку и быстро оделся.

Внизу меня ждал завтрак. Миссис Крейг с её пирогами и Роза с книгой.

Обычная жизнь. Обычное утро.

Я не рассказал никому о том, что видел ночью.

Вы могли бы подумать и спросить: «Элиас, как ты можешь бояться призраков? Разве их не полно в Хогвартсе?» Я вам отвечу, что никогда не испытывал восторга при виде Серой Дамы или Кровавого Барона. Эти бедные души всегда вызывали у меня непреодолимый ужас! Я старался избегать встречи с ними любыми способами. Даже прогуливал Историю магии с профессором Бинсом.

Но не смотря на страх, что охватил меня в ту ночь, я не смог стереть тот отпечаток.

Он остался там — на внешней стороне. Напоминал мне о том, что было. И о том, что я должен сделать.

Пойти к нему. К Драко Малфою. И сказать то, что она просила — пусть даже теми немногими словами, что повторяла всю ночь.

Холодно. Впусти. Приди…

Пустит ли тот человек меня на порог снова? Смогу ли я узнать Его правду и рассказать, что видел Гермиону? Я не знаю. Не знаю, поверит ли мистер Малфой мне. Но меня не покидало ощущение: если я не пойду, она будет возвращаться. Снова и снова. И каждую ночь стучать в моё окно. А я этого не выдержу.

Никто бы не выдержал.