Эти карандаши тут не с проста (гет)

Январь. Оттепель

После новогодних каникул жизнь вошла в привычную колею. Дима снова появился в моём графике — не каждый день, как раньше, но хотя бы пару раз в неделю. Мы сидели в моей комнате, он пил чай с бабушкиными пирожками, я рисовала. Иногда он помогал с кодом для сайта (я всё ещё не разобралась с настройками), иногда просто молчал и читал. И это молчание было уже не тяжёлым, а тёплым, как старый плед.

— Ты прости, что я пропал, — сказал он однажды, когда мы залипали в телефонах. — Я правда не хотел тебя тогда бросать.

— Я уже не злюсь, — ответила я честно. — Ты же знаешь.

— Знаю. Но всё равно стыдно.

— Тогда иди мой посуду, — подмигнула я. — Искупи вину.

Он засмеялся и пошёл на кухню. Бабушка, увидев его с тарелками, всплеснула руками: «Ой, помощник вырос! А ну давай сюда, я научу, как правильно вытирать».

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то очень правильное. Дом. Семья. Друзья. Всё на своих местах.

С Никитой мы тоже продолжали общаться. Он оказался тем ещё выдумщиком: в середине января устроил в мастерской «день зелёного цвета» — все должны были рисовать только зелёным. Алиса притащила лаймовый шарф, Макс нацепил дурацкую зелёную панамку, а Анна Сергеевна, зайдя к нам, сказала: «Вы что, с ума посходили?» — но улыбнулась и разрешила.

— Кать, а ты с Димой помирилась? — спросил Никита, когда мы вышли на перекур (я не курю, просто стояла рядом).

— Помирилась, — кивнула я. — Он просто… сложный.

— Это я заметил, — улыбнулся Никита. — Ты о нём так говоришь, как будто он брат твой.

— Он и есть почти брат, — сказала я. — С детства.

Никита кивнул и больше не спрашивал. Но иногда я ловила его взгляд — внимательный, чуть грустный. И не могла понять, что в нём такого. Может, ему просто грустно? Или он что-то не договаривает? Алиса, когда я поделилась с ней, загадочно улыбнулась: «Кать, ты иногда бываешь слепа как крот». Я не стала выяснять, что она имеет в виду.

Февраль. Снег и сессия

Февраль выдался морозным. Москву замело так, что даже метро работало с перебоями. Мы с Алисой каждый день тащились в училище, ругая погоду, но стоило зайти в мастерскую, как всё забывалось. Масло, холсты, запах скипидара — вот наше лекарство от зимней хандры.

— Кать, у тебя в этом натюрморте груша похожа на яблоко, — сказала Анна Сергеевна, проходя мимо.

— Это яблоко, Анна Сергеевна, — ответила я.

— Тогда всё в порядке, — усмехнулась она и пошла дальше.

Сессия приближалась медленно, но, верно. Мы сдавали рисунок, живопись, композицию, историю искусств. Готовились как проклятые. Папа звонил каждый вечер и говорил: «Дочка, ты справишься, ты у меня умница». Мама вздыхала на кухне и варила мне какао на ночь. Бабушка, провожая меня на экзамены, говорила: «Удачи тебе! Ты справишься».

— Бабуль, я в училище, а не на войну, — смеялась я.

— Там страшнее, — серьёзно отвечала она. — Там эти... как их... просмотры. Ужас!

Дима приносил мне шоколадки и говорил: «Ешь, мозги лучше работают». А я рисовала шаржи на преподавателей, чтобы отвлечься. Особенно удался Карл Маркс — тот самый завкафедрой. Алиса предложила продать его на аукционе, но я отказалась — боялась, что старик узнает и отчислит меня к чёртовой матери.

Март. Первая капель и странный разговор

В начале марта, когда снег начал подтаивать, а с крыш зазвенела капель, меня вызвали к декану. Владимир Петрович сидел в своём кабинете, заваленном папками и каталогами, и просматривал какие-то бумаги. Увидев меня, он отложил их в сторону и указал на стул.

— Садись, Смирнова. Разговор есть.

Я села, чувствуя необъяснимое волнение. Деканы просто так не вызывают.

— Ты хорошо учишься, — начал он без предисловий. — У тебя есть вкус, чувство города. Твои работы заметили. В конце апреля в галерее «Кащеева» будет выставка молодых художников. Я даю тебе рекомендацию.

У меня перехватило дыхание. Галерея Кащеева! Это же известное место в центре, там выставляются серьёзные художники.

— Спасибо, Владимир Петрович, я…

— Не спеши благодарить, — перебил он. — Есть нюанс. На таких выставках принято указывать цену каждой работы. И эта цена должна включать в себя не только стоимость материалов и твоего труда, но и… скажем так, маркетинговую составляющую. По сути, ты указываешь ту сумму, за которую готова найти себе мецената. Человека, который будет поддерживать тебя материально в обмен на картины или просто на доброе имя.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Владимир Петрович, — выпалила я, — это же называется по-другому. Это не меценатство, это… покупка художника с потрохами. Я не хочу, чтобы кто-то меня содержал.

Декан не улыбнулся. Он смотрел на меня тяжело, как на провинившуюся школьницу.

— Смирнова, сядь и послушай, — сказал он жёстко. — Я говорю тебе прописные истины, которые вы, молодые и горячие, не хотите слышать. Кто ты сейчас? Никто. Студентка первого курса, с неплохими работами, но без имени, без рекомендаций, без связей. Чтобы пробиться, нужен либо невероятный талант, который заметят с первого взгляда (а такого, поверь, почти не бывает), либо спонсор. Человек, который поверит в тебя и вложит деньги. Это не стыдно. Это реальность.

— Но это звучит так, будто я продаю себя, — пробормотала я.

— Ты продаёшь свои картины, — поправил декан. — Или не продаёшь. Но тогда не жалуйся, что через пять лет будешь рисовать портреты на Арбате за пятьсот рублей, а твои однокурсницы, которые согласились на «меценатство», будут открывать персональные выставки. Выбор за тобой.

— Я подумаю, — сказала я, вставая.

— Подумай, — кивнул он. — Но советую не затягивать. Работы нужно сдать на просмотр через неделю. Цены назначишь сама. Только не занижай — люди не покупают дешёвое искусство, им кажется, что это несерьёзно.

Я вышла из кабинета с комком в горле. Мне было противно. И одновременно страшно — а вдруг он прав?

Вечером я рассказала всё Диме, который пришёл помочь с настройкой нового планшета.

— Кать, — он повернулся ко мне, — ты художник. Твои работы — это твои дети. Если кто-то хочет их купить, значит, они нужны людям. В чём проблема?

— Дима, проблема в том, что это не покупка картин, — вздохнула я. — Декан предлагает найти не меценатов, а папиков для молоденьких дурочек. По сути, это попытка проституции, только прикрытая красивым словом «меценатство». Я не хочу, чтобы какой-то богатый дяденька содержал меня в обмен на мои работы. Это не про искусство, это про… ну ты понял.

Дима присвистнул и помолчал.

— Ну, если ты так это видишь… тогда, наверное, не стоит. Но разве нельзя просто продать картину, без этих дурацких обязательств?

— Можно, — ответила я. — Но декан хочет, чтобы мы искали именно «спонсоров» на длительные отношения. Это мерзко.

— Тогда, может, просто пошли его подальше? — усмехнулся Дима. — Или участвуй, но не ставь никаких цен. Пусть работы висят просто так. Если кому-то понравится — он сам сделает предложение. А если нет — никто не купит тебя вместе с картинами.

Я задумалась. В его словах был здравый смысл. Не всё же сразу клеймить.

— Знаешь, а ведь ты прав, — сказала я. — Я буду участвовать, но не стану назначать цены. Пусть мои работы висят без ценников. Если кто-то захочет их купить — пусть предлагает сам. А если нет — значит, не время.

— Вот и отлично, — улыбнулся он. — Ты талантливая, разберёшься.

Апрель. Конфликт с куратором

Я решила участвовать, но на своих условиях. Анна Сергеевна, узнав об этом, вызвала меня к себе в кабинет.

— Катя, я не советую тебе участвовать, — сказала она, не глядя на меня. — Это не выставка, это балаган. Там не искусство ценят, а деньги. И декан ваш… — она поморщилась, — он тот ещё делец.

— Анна Сергеевна, я просто хочу попробовать, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я не буду ставить цены на свои работы. Пусть висят просто так.

Она подняла на меня удивлённый взгляд.

— Это интересно. А декан знает?

— Пока нет. Но я ему скажу. Если он против — значит, я не участвую.

— Смелая, — усмехнулась Анна Сергеевна. — Ладно, посмотрим, что из этого выйдет. Но знай: я тебя предупреждала.

Я вышла от неё с лёгким сердцем. По крайней мере, я не предавала себя.

Декан, узнав о моём решении, сначала помрачнел.

— Смирнова, ты стреляешь себе в ногу, — сказал он. — Без цены твои работы никто не воспримет всерьёз.

— Владимир Петрович, я хочу, чтобы их воспринимали как искусство, а не как товар с биркой, — ответила я. — Если кто-то захочет купить — он сам назовёт сумму. А если нет — значит, не судьба.

Он долго смотрел на меня, потом махнул рукой:

— Делай как знаешь. Но помни: я тебя предупреждал.

Я кивнула и ушла. Дома я долго сидела перед своими рисунками. Вспомнила, как мы гуляли с Димой в сентябре, как он стоял рядом и молчал, пока я рисовала. Как пахло осенью, как светило солнце. Я выбрала три акварели — те самые, с Патриарших прудов, с Воробьёвых гор и вид из окна училища. В них была Москва. Моя Москва. Тёплая, живая, непарадная.

— Бабуль, — сказала я, — ты как думаешь, правильно я делаю?

— А ты сама как думаешь? — спросила она, не отрываясь от вязания.

— Думаю, что правильно.

— Ну и всё, — кивнула она. — Бабушка всегда верила в твой талант. А эти… — она махнула спицами в сторону окна, — пусть говорят что хотят.

Выставка в галерее Кащеева

Выставка открылась двадцать пятого апреля. Галерея оказалась небольшой, но уютной — старый особняк в центре, высокие потолки, лепнина на стенах. Мои три работы повесили в углу, но на видном месте. Рядом с ними не было никаких ценников — только маленькие таблички с названием и моим именем. Я пришла на открытие с мамой и папой. Бабушка отказалась — сказала, что «нечего ей там делать, старухе». Но я знала, что она просто волнуется.

— Здорово, дочка, — папа обнимал меня за плечи. — Настоящая художница.

— Катя, это очень красиво, — мама смотрела на акварели и улыбалась. — Я даже не знала, что ты так можешь.

— Мам, ты мои рисунки дома сто раз видела.

— Дома — это одно, а здесь — совсем другое, — сказала она.

Пришёл Дима с огромным букетом тюльпанов. Пришёл Никита с шоколадкой. Пришла Алиса с бутылкой лимонада (шампанское в галерею не пустили). Было шумно, весело, пафосно. Я чувствовала себя почти звездой.

На третий день выставки, когда я уже успокоилась и решила, что ничего особенного не случится, мне позвонил незнакомый номер.

— Екатерина? — вежливый мужской голос. — Вас беспокоит секретарь Евгения Михайловича Кащеева. Евгений Михайлович просил передать, что он будет ждать вас завтра в галерее к часу дня. У него есть к вам предложение.

Я чуть не выронила телефон.

— Э-э-э… да, конечно. А зачем?

— Евгений Михайлович сам всё объяснит. До завтра.

Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке и хлопала глазами. Кащеев — это же владелец галереи! Тот самый, чьё имя вывешено на фасаде! Зачем я ему понадобилась?

Встреча с Евгением Михайловичем

На следующий день я пришла в галерею за десять минут до часа. Оделась понаряднее — белая блузка, юбка, серьги, которые подарил Дима. Волновалась так, что руки тряслись.

Евгений Михайлович оказался мужчиной лет пятидесяти, с сединой на висках, в дорогом костюме, но без галстука. Он сидел в своём кабинете, за огромным столом, и рассматривал что-то на планшете. Увидев меня, улыбнулся и встал.

— Екатерина? Проходите, присаживайтесь. Чай? Кофе?

— Кофе, пожалуйста, — выдавила я, садясь на край стула.

Он нажал кнопку селектора, велел секретарю принести кофе, и потом долго смотрел на меня. Я чувствовала себя мухой под микроскопом.

— Я видел ваши работы, — сказал он наконец. — Особенно вот эту, — он развернул планшет, и я узнала свой пейзаж Патриарших прудов. — Она мне очень понравилась. Я хочу её купить. Предлагаю тысячу рублей.

Я опешила. Тысяча рублей — для меня это были большие деньги, конечно. Но дело было не в сумме. Дело в том, что он так спокойно, будто покупал пакет молока, назвал цену за то, во что я вложила душу.

— Тысячу? — переспросила я, стараясь говорить ровно. — Евгений Михайлович, тысяча рублей — это, конечно, деньги. Но я… я не такая. Я не продаюсь за первую же сумму. Мой декан говорил, что на таких выставках ищут меценатов, но я не хочу быть чьей-то содержанкой. Извините.

Он поднял бровь и вдруг рассмеялся — не зло, а скорее удивлённо.

— Екатерина, вы меня неправильно поняли, — сказал он, качая головой. — Я не предлагаю вам стать моей… как вы сказали? Содержанкой. Мне нужна картина. Не вы. Картина.

Он подвинул ко мне чашку с кофе и продолжил:

— Понимаете, я коллекционирую городские пейзажи. У меня дома висят работы разных художников — известных и не очень. И ваш дворик на Патриарших… он точь-в-точь как тот, в котором я жил в детстве. Те же старые дома, та же лавочка. Я узнал его сразу. Мне не нужен меценатский контракт с вами. Мне нужна эта акварель на стене моего кабинета. Тысяча рублей — это не цена вашего таланта, это просто сумма, которую я готов отдать за конкретную вещь, которая мне дорога. Если вам кажется, что это мало, мы можем поторговаться. Но не надо сразу ставить на мне клеймо похотливого папика.

Я смотрела на него и чувствовала, как отступает злость. Он говорил искренне. И предложение его было честным — купить картину, а не меня.

— Простите, — сказала я тихо. — Просто декан вбил нам в головы, что все эти выставки — сплошная торговля художниками. Я перенервничала.

— Декан — делец, — пожал плечами Евгений Михайлович. — Ему выгодно, чтобы вы продавали как можно дороже и как можно чаще. Но я не декан. Я просто человек, которому понравилась ваша работа.

Он отпил кофе и продолжил:

— А что касается вашего страха «продаться» … Послушайте, Екатерина. Художник должен есть. Краски, холсты, кисти — всё это стоит денег. И если кто-то хочет заплатить за то, что вы создаёте, это не значит, что вы предаёте себя. Это значит, что вы становитесь профессионалом. А профессионал, в отличие от дилетанта, умеет ценить свой труд. Не только в творческом, но и в финансовом смысле.

Я молчала, переваривая услышанное. Он говорил то, о чём я боялась думать. И в его словах была правда.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я согласна на тысячу. Но только за эту картину.

— Отлично, — кивнул он. — А что насчёт двух других? Я хотел бы предложить вам их оставить. Через месяц здесь будет выставка современного городского пейзажа, и ваши работы идеально вписываются в тему. Если найдутся покупатели — я продам их сам. Вам не придётся ни с кем договариваться, ничего объяснять, краснеть и торговаться. Я беру все переговоры на себя. Вы просто получите деньги, если продажа состоится. Идёт?

Я удивлённо подняла бровь.

— А вы не боитесь, что я потом скажу, что вы меня обманули? Или что это как-то повлияет на мою репутацию?

— Екатерина, — он улыбнулся, — репутация художника страдает не от того, что кто-то продаёт его картины, а от того, как он себя ведёт. Вы не назначали цены, вы не искали спонсоров, вы не клянчили. Вы просто принесли работы и повесили их на стену. Всё остальное — моя забота. Если кто-то купит — значит, ваше искусство нашло своего зрителя. А если нет — работы вернутся к вам. Никакой грязи, никаких подпольных схем. Я гарантирую.

Я подумала. Тысяча рублей за первую картину — уже хорошо. А если продадутся и другие …

— Давайте попробуем, — кивнула я.

Он протянул руку, и мы пожали друг другу. Потом он достал конверт с деньгами и протянул мне.

— Екатерина, — сказал он на прощание, — не слушайте тех, кто говорит, что искусство должно быть бесплатным. Художник должен есть. А вы очень талантливы. Удачи.

Я вышла из галереи на ватных ногах. В кармане лежала тысяча рублей, а в голове крутилась мысль: «Я продала картину. Не себя. Картину».

Май. Экзамены и прощание с курсом

Май пролетел как один миг. Экзамены, просмотры, защита курсовых. Я сдала всё на «хорошо» и «отлично», хотя Анна Сергеевна на последнем просмотре сказала:

— Смирнова, ты прогрессируешь, но не расслабляйся. Летом работай. Рисуй каждый день.

— Обязательно, — пообещала я.

Дима тоже сдал сессию — без троек, что было для него подвигом. Мы отметили это в кафе на Нахимовском, ели пиццу и строили планы на лето.

— Ты в Москве? — спросил он.

— Да. А ты?

— А куда я денусь? — он усмехнулся. — Дедушку выписали, он теперь дома, мама рядом. Так что я свободен.

— Тогда будем гулять, — сказала я. — Я хочу нарисовать Москву летнюю. Зелёную.

— А можно с тобой?

— Конечно. Ты же мой главный критик.

Мы засмеялись. Никита тоже звал гулять, но я почему-то всё чаще выбирала Диму. Алиса, заметив это, подмигивала и говорила: «Я же говорила, ты слепая». Но я отмахивалась. Никакой слепоты. Просто с Димой было... спокойно. Как дома.

Лето. Тишина и работа

Июнь и июль я рисовала. Много. Заказы на Pirosok приходили чаще — теперь у меня было почти триста подписчиков, и иногда я получала по два заказа в неделю. Деньги капали на карточку, и я даже купила себе новый планшет — б/у, но хороший.

Про картины в галерее я почти забыла. Евгений Михайлович не звонил, и я думала, что их так никто и не купил. Ну и ладно. Зато тысяча рублей, которую он мне дал, ушла на подарок бабушке — новую кофеварку. Бабушка была счастлива.

Мы с Димой гуляли по Москве. Ходили в парк Горького, катались на лодках, ели мороженое. Я рисовала, он фотографировал. Иногда к нам присоединялся Никита, и мы втроём бродили по городу. Никита пытался шутить, Дима молчал, я чувствовала себя неловко. Но всё равно было хорошо.

— Кать, а у тебя есть кто-то? — спросил Никита однажды, когда мы остались вдвоём (Дима ушёл за водой).

— В каком смысле? — не поняла я.

— Ну, парень.

Я засмеялась:

— Нет. А что?

— Да так, — он пожал плечами. — Просто интересно.

Я посмотрела на него. В его глазах было что-то... Но я не стала вникать. У меня учёба, картины, заказы. Не до романов.

Середина августа. Звонок

Пятнадцатого августа, когда я сидела дома и дорисовывала очередной заказ (портрет хаски в космосе — клиентка была с приветом), зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.

— Екатерина? Это Евгений Михайлович. Приезжайте в галерею завтра к одиннадцати. Есть разговор.

Сердце ёкнуло. Я приехала на полчаса раньше. Галерея была закрыта, но меня впустил секретарь. Евгений Михайлович сидел в своём кабинете и улыбался во весь рот.

— Садитесь, Екатерина, — сказал он. — У меня для вас новости.

Он достал из стола папку и протянул мне. Там были документы — какие-то договоры, квитанции.

— Я продал обе ваши картины, — сказал он. — Одну за тысячу сто долларов, вторую — за тысячу четыреста. Итого две тысячи пятьсот долларов.

Я уставилась на него. Две тысячи пятьсот? Долларов?

— Это… это правда? — выдохнула я.

— Правда. Покупатели — серьёзные люди, коллекционеры. Оба в восторге. — Он откинулся на спинку кресла и вдруг рассмеялся. — А знаете, что самое забавное? Я про себя хохотал, когда они расхваливали ваши работы. Один говорил: «Какой тонкий свет, какая атмосфера! Это вам не бездушные абстракции». Второй подхватывал: «Да, видно настоящего мастера, чувствуется рука». А я сидел и думал: если бы они знали, что автору — девятнадцать лет, что она учится на первом курсе и рисовала эти виды просто потому, что гуляла с другом… — Он снова засмеялся. — Они бы, наверное, удивились. Но главное не это.

— Помните ту самую первую картину, ваш дворик на Патриарших, которую я купил за тысячу рублей? Ко мне уже трижды приходили люди и предлагали за неё пять, шесть, а последний раз — даже восемь тысяч долларов. Представляете? Я, конечно, отказался — она мне самому дорога. Но я вам рассказываю это не чтобы похвастаться, а чтобы вы знали: ваше искусство реально ценят. И будут ценить ещё больше.

Он протянул мне конверт.

— Здесь все деньги за проданные работы — две тысячи пятьсот долларов. Я ничего не вычитаю. Никаких комиссий, никаких процентов. Я выступил посредником от чистого сердца, потому что ваши картины мне искренне нравятся. Поздравляю, Екатерина. Вы теперь не просто студентка, а востребованный художник.

Я взяла конверт дрожащими руками. Но Евгений Михайлович не отпускал меня взглядом.

— И ещё одно, — сказал он, чуть понизив голос. — В следующем году я планирую новую выставку молодых художников. Тема — «Люди моего двора». Я бы очень хотел снова видеть вас среди участников. Вы получите тему заранее — уже сейчас, если согласитесь. Сможете подготовиться основательно, не спеша. Но есть условие: вы не должны рассказывать о теме никому из других участников. Пусть для них это будет сюрпризом. Идёт?

Я задумалась. «Люди моего двора» … Я редко рисую людей. В основном город, дома, улицы. Но портреты, особенно не постановочные, а живые, из повседневности — это совсем другая история.

— Евгений Михайлович, я нечасто рисую людей, — честно призналась я. — Но… это интересный вызов. Я попробую. Спасибо, что приглашаете.

— Вот и отлично, — он широко улыбнулся. — Я в вас верю. А тему держите в секрете. Ни подружкам, ни родителям, ни даже своему Димке. Договорились?

Я кивнула, чувствуя, как внутри загорается предвкушение. Новая выставка. Новая тема. Новые люди — буквально.

— Договорились.

Я вышла из галереи, сжимая в руке конверт с деньгами и новое задание, которое будоражило воображение.

Дома. Разговор с бабушкой

Вечером я пришла домой, всё ещё не веря в происходящее. Бабушка, как всегда, сидела на кухне, вязала и поглядывала в окно. Увидев моё лицо, отложила спицы.

— Ну что, Катюша? Вижу, случилось что-то важное.

Я выложила на стол конверт.

— Бабуль, тут деньги. Много. За мои картины. Две тысячи пятьсот долларов.

Бабушка медленно сняла очки, протёрла их, надела снова и уставилась на конверт.

— Ох ты ж… — только и выдохнула она. — Это сколько ж в рублях будет?

— Не знаю, но очень много. Евгений Михайлович продал две мои акварели коллекционерам.

Бабушка помолчала, потом взяла меня за руку.

— Катя, я тебя с пелёнок знаю. Ты у нас добрая, щедрая, сразу побежишь всем подарки покупать. И маме, и папе, и мне, и Димке, и Алиске. Я права?

Я виновато улыбнулась.

— Ну… да. Я хотела маме путёвку, тебе плиту новую…

— Погоди, — бабушка подняла палец. — Плита еще подождет. А мама наша и без тебя путёвки приобретет. Ты послушай старуху. Деньги эти — они не просто так. Это твой труд, твои нервы, твоё сердце. И жизнь — штука непредсказуемая. Завтра учёбу не оплатишь, послезавтра краски понадобятся дорогие, а там и вовсе может случиться что. Отложи ты эти деньги. На чёрный день. Пусть лежат, греют душу. А когда будет настоящая нужда — тогда и потратишь. И маме с папой лучше помочь не подарками, а тем, что ты спокойна и обеспечена. Поняла?

Я смотрела на бабушку и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она, как всегда, была права.

— Поняла, бабуль. Спасибо.

— Не за что, — она снова взялась за спицы. — Ты умница, Катюша. И талант у тебя настоящий. Только голову не теряй. А деньги убери подальше, в банк какой или куда там сейчас кладут. Я в этом не разбираюсь, но ты сообразишь, в крайнем случае Диму спросишь.

Я кивнула, спрятала конверт в ящик стола и пошла к себе в комнату. Села за рабочий стол, включила компьютер. На тайном аккаунте Pirosok пришло новое сообщение — ещё один заказ. Я улыбнулась и принялась за работу.

За окном шумела Москва. Моя Москва. Тёплая, живая, немножко обшарпанная, но такая родная. А впереди был новый учебный год.

Москва. Моя любовь. Моя судьба.