Соратники (гет)

Не было ничего удивительного в том, что тюремные камеры предварительного заключения уже на вторые сутки после начальственного распоряжения, полученного городовыми и околоточными, оказались набиты вопящими и причитающими женщинами, якобы мошенницами.

Царапко окончательно лишился сна, пытаясь вычислить в оном сонме злосчастных арестанток великую княжну Екатерину Константиновну. Он самым недобрым словом поминал про себя обер-полицмейстера, по чьему приказу вся городская полиция отвлеклась от иных дел и хватала любую показавшуюся им подозрительной женщину в возрасте от восемнадцати до восьмидесяти лет. Заставь дураков Богу молиться, они и лбы расшибут, как известно. Не только себе, но и другим.

Справедливости ради Акакий Фразибулович признавал: будь ячейки этого гигантского невода не такими частыми, беглянка могла бы и ускользнуть. Кроме того, в невод попались несколько воровок, аферисток, настоящих мошенниц, до сей поры безуспешно разыскиваемых полицией по всей России, в том числе знаменитая Сонька Золотая Муфта, а уж проституток, промышляющих без положенного им желтого билета, было и не счесть.

Начальник сыскного отделения не желал, чтобы великая княжна пробыла в таком адском месте, как камера предварительного заключения полицейской части, хотя бы час, но тут от него мало что зависело. Он тщательно изучал документы арестанток, держа в уме еще и сведения о пропавших или потерянных пашпортах из тех губерний, через которые могла направляться в Москву великая княжна.

Про себя он имел право сколько угодно честить Екатерину Константиновну дурочкой, но отдавал должное ее храбрости и упорству. Променять брак с бельгийским принцем и возможность впоследствии стать королевой немалой европейской страны на мезальянс с каким-то агентом Третьего отделения, пусть тот был из старинного знатного рода и семи пядей во лбу, — эдакое безумство, прости господи, встречается только в романах. Но Царапко даже завидовал Лопухину, сумевшему вызвать такую бурю чувств в душе великой княжны. Сам он и не представлял, что способен возбудить в женском сердце подобную безрассудную и отчаянную страсть. Но, право, граф Лопухин сего заслуживал.

На третью ночь бдений над документами задержанных — особенно его развеселили пашпорта с фамилиями Баранина, Говядина и Телятина — Царапко, все еще фыркая от смеха, отыскал среди других пашпорт на имя Аграфены Дормидонтовны Коровкиной и сразу перестал смеяться, хотя и это было смешно. Пашпорт пропал на пароходе, поднимавшемся по Волге, принадлежал горничной некоего генерала, захворавшей и оставленной в больнице на берегу. Девушка хватилась пашпорта, так и оставшегося у хозяев, уже после выписки, генерал же заявил в полиции, что документов Аграфены, мол, не нашел.

«Хм», — подумал Царапко и встряхнулся, словно большой пес, потянувшись всем телом.

Могла ли княжна оказаться на этом пароходе? Могла. Могла ли она потихоньку украсть пашпорт, зная, что его нескоро хватятся? В ее отчаянном положении еще как могла, хотя, конечно, поступок для царской дочери недостойный, но у нее просто не было иного выхода.

Следовало срочно наведаться в полицейскую часть, но не привлекая к себе пристального внимания. Царапко отлично понимал: если его каким-то образом заподозрят в причастности к побегу великой княжны, ему уж точно не сносить головы. Пойдет в Сибирь по этапу подобно тем варнакам, коих всю сознательную жизнь ловил. То-то варнаки порадуются!

Он взял с собою преданного Сипетовича со списком задержанных и обошел одну за другой три камеры, в каждой из которых вместо шестерых, как положено, размещалось более десятка женщин. Сопровождала начальство огромная, как дирижабль, надзирательница Матрена Тимофеевна — с луженой глоткой и пудовыми кулаками. Под горячие благословения одних узниц и визгливые проклятия других за надзирательницей, Царапко и пугливо озиравшимся Сипетовичем вскоре потянулась вереница выдернутых из камер арестанток. Одних следовало выпустить, других — перевести в одиночки как опасных преступниц. Среди последних оказалась и «горничная Аграфена Коровкина». Телятину, Говядину и Баранину, как ни в чем не повинных и схваченных по ошибке, Царапко, кстати, распорядился отпустить.

Екатерину Константиновну он заметил сразу же из-за необъятной спины надзирательницы, едва та открыла скрежетнувшую по полу дверь камеры. Огромные серые глаза в пол-лица, почти синюшная бледность… но голова вскинута гордо, и пухлые губы упрямо сжаты. Эх, сердешная, разве так держатся горничные, подумал Царапко без тени злорадства. Глазки испуганно потупить надобно, а губы не сжимать — чтоб дрожали от испуга в преддверии подкатывавших слез. Да разве такая заплачет? Пусть даже приходится стоять, прижавшись к холодной стене, рядом с нищенкой во вшивых лохмотьях, супротив источающей смрад параши — Прасковьи Федоровны, как ласково именуют в тюрьмах сей необходимый предмет обихода.

Царапко равнодушно скользнул взглядом по бледному лицу великой княжны, а Сипетович срывающимся голосом назвал Аграфену Коровкину вместе с фамилиями пяти других женщин. Тех следовало немедля освободить, а Коровкину перевести в другую камеру «до выяснения».

Акакий Фразибулович развернулся на каблуках, лишь краем глаза увидев, как великая княжна, придерживая подол простой сатиновой юбки, переступает порог камеры. Он мог легко представить ее, с этим ее гордым видом, в числе тех молодых «сицилисток», что так же бестрепетно идут на эшафот.

Эх, жизнь…

Что ж, в одиночной камере Екатерине Константиновне будет удобнее и не так страшно, как среди десятка воровок и проституток. Там, разумеется, ее сей же секунд атакует армада алчных тюремных клопов, но это можно пережить. А потом к ней в камеру по его распоряжению приведут новую арестантку по прозвищу Сонька Золотая Муфта, с коей ему немедля следовало побеседовать. Прожженная, несмотря на относительную свою молодость, аферистка должна была согласиться на его условия.

* * *

Вначале Царапко не слишком-то надеялся на удачу. Это было бы глупо, учитывая личность и прошлое Соньки Золотой Муфты. О ее присутствии среди задержанных, к счастью, пока что не догадывался никто из полицейских, кроме Царапко и его верного Лепорелло — Сипетовича, педантично опознавшего авантюристку по словесному портрету и перечисленным особым приметам. И, глядя в темные в дерзкие глаза — даже не глаза, а очи — женщины, вошедшей в его кабинет в сопровождении дюжей надзирательницы, начальник московской сыскной полиции прекрасно осознавал, что ступил на весьма тонкий лед.

Выглядела она не то как актриса — коей фактически и являлась, — не то как дама полусвета, содержанка какого-нибудь графа: дорого, хоть и несколько вульгарно разодетая по последней моде в вишневое платье с глубоким вырезом и облегающий серебристый жакет, со спускавшимися на пышную грудь завитыми воронеными локонами и серьгами, сверкавшими в мочках ушей. Будь на ее месте действительно задержанная по ошибке актрисулька, воровки в законе живенько оставили бы ее и без этих серег, и без колец на тонких ухоженных пальцах, и даже без платья с жакетом, пренебрежительно кинув взамен груду вшивого тряпья. Но они первыми безошибочно признали в ней птицу высокого полета.

— Софья Лейбовна Блюфштейн? — с прищуром осведомился Царапко, сразу после ухода надзирательницы поднявшись с места и учтиво придвинув к задержанной стул.

Та одарила его воистину царственным взором, легко переступила по исшарканному паркету кабинета изящными туфельками, уселась, грациозно расправив подол платья, и только тогда осведомилась, насмешливо вскинув тонкие брови:

— Акакий Фразибулович Царапко?

Какова!

Глубокий и мелодичный голос ее мог бы принадлежать сирене.

— Рад знакомству, — весело проговорил сыщик, непринужденно устроившись на краю полированного стола. — Присядем же и побеседуем, как сказал господин кардинал Ришелье юнцу из Гаскони д’Артаньяну в небезызвестном романе господина Дюма-отца. Читали-с? — он тоже изогнул бровь.

Невольная улыбка тронула щедрые губы задержанной, но она промолчала — решила, как видно, держать паузу согласно знаменитому учению господина Владиславского. Принимая игру, Царапко легко произнес:

— По очередному вашему пашпорту, — сыщик приподнял оный со стола за уголок, — ныне вы София Витольдовна Миргородская, не так ли?

Он снова дождался — не ответа, но лишь смешливого взгляда сквозь стрельчатые ресницы.

Начальник сыскной полиции, не отводя собственных глаз от этого прекрасного лица лукавой нимфы, небрежно поворошил кипу других бумаг рядом с собою и невозмутимо продолжил:

— Дела о мошенничестве, кражах и сбыте краденого, в коих подозревается Софья Лейбовна Блюфштейн, она же Сонька Золотая Муфта… другие прозвища и фальшивые фамилии перечислять не возьмусь, лениво.

Тонкие брови женщины снова высоко поднялись в деланном изумлении.

— Да-да, — степенно кивнул Царапко, будто отвечая на ее невысказанный вопрос, — это всего лишь подозрения… которые легко могут превратиться в обвинения, едва только ваши точеные пальчики будут измазаны в краске дактилоскописта. Криминальная наука шагнула далеко вперед в последние пять лет, с тех времен, когда вы только начинали свою… карьеру. А вы и думать не думали о такой мелочи, как отпечатки пальцев.

Теперь была его очередь выдерживать театральную паузу по Владиславскому.

— Не бери на понт, мусор, — пропела Сонька Золотая Муфта своим глубоким голосом и довольно рассмеялась.

Царапко понял, что лицо у него ошарашенно вытянулось, и постарался вернуть ему прежнее спокойно-насмешливое выражение.

— Вы так-то не пугайте, Софья Лейбовна, имейте сострадание, — проговорил он с веселым укором, понимая, что сим почти непотребным в столь нежных устах пассажем авантюристка косвенно подтвердила свою личность и готова его выслушать. — Не к лицу вам такие слова.

— Слушаю, Акакий Фразибулович, — прежним царственным тоном проговорила задержанная, вновь посерьезнев. — У вас на руках все пики-козыри. Только хочу сразу предупредить — вашим агентом я не стану, хоть озолотите.

Пики-козыри были пока что на руках у Царапко, это верно, но не он ли самолично собирался сейчас вручить ей оружие против себя? Романтик, как снисходительно поименовал его Легировский. То есть дурак отменный, самой высокой пробы. Незаметно вздохнув, Царапко с расстановкой произнес:

— Сомневаюсь, что смог бы озолотить вас, Софья Лейбовна, вы вон давеча, — он снова кивнул на угол стола, — у фабриканта Окулова взяли куш поболе моего годичного жалованья.

Та возражать не стала, только от души улыбнулась, с любопытством взирая на него. Ждала продолжения. И Царапко продолжал:

— Предлагаю вам то, что дороже всяких денег — свободу. В обмен на одну услугу, опасную не для вас, но для меня, — он склонил голову, становясь прямо перед нею. — В руки ваши предаю себя, Софья Лейбовна, полагаясь на ваше благородство.

Он был искренен и знал, что она это оценила и была польщена. Если она легко читала в его душе, то и он сейчас видел ее насквозь.

— Здесь замешана женщина? — коротко и тихо спросила она, и с губ ее сбежала улыбка, а глубокие глаза блеснули.

Царапко снова склонил голову, на сей раз в подтверждение.

— Невеста моего друга, — поправил он, — стремящаяся с ним воссоединиться. К сожалению, самолично ничем не могу им помочь, связанный своим положением, ведь она, дабы сбежать к нему из родительского дома, пошла на подлог, воспользовавшись чужим пашпортом. Прибыла в Москву и была задержана в облаве. Мне нужно, чтобы вы очутились с нею в одной камере.

Он вновь незаметно, как ему казалось, перевел дух под ее проницательным — слишком проницательным! — взором.

— Она здесь, в полицейской части? В одиночке? Привезли недавно, как и меня? — быстро спросила женщина, и Царапко опять лишь кивнул в подтверждение.

— Ваши надзиратели и дознаватели меняются раз в сутки, по утрам, — раздумчиво продолжала она, непринужденно покачивая туфелькой. — Они не возьмут в толк, кого задержали в прошлую смену, поэтому вы отдадите распоряжение, чтобы выпустили Софью Миргородскую, — разумеется, с пашпортом. А вместо меня выйдет она. Ваша невеста. Ладно, ладно, пусть не ваша, — нетерпеливо отмахнулась она, заметив, что Царапко готов возразить. — Однако, вам очень дорог ваш друг, коль ради его матримониальных устремлений вы хотите рискнуть своим положением, отдавшись мне на милость. Хорошо же, — лукаво усмехнулась она, когда Царапко промолчал. — Допустим, этот план удастся. Допустим, я прикинусь, что спала, когда эта негодяйка, моя соседка, ускользнула под моим именем. Допустим, я буду кормить клопов в этой камере еще пару дней, прежде чем поднять шум, и меня отпустят. Но что еще я получу от вас за эту услугу?

Брови ее сдвинулись, темные глаза сверкнули почти грозно.

Какая там нимфа?! Персефона, владычица подземного царства, да и только!

Царапко с минуту поразмыслил, хотя уже знал, что именно предложит ей. Он даже слегка улыбался, когда спокойно сказал:

— Еще одно мошенничество в Москве на любую сумму, которое не станут расследовать, Софья Лейбовна.

После секундной паузы она звонко рассмеялась, блеснув жемчужными зубами:

— Вам трудно отказать, господин начальник сыскной полиции.

Теперь она глядела на него так, что он едва не покраснел, как мальчишка-гимназист, — глядела по-женски оценивающе, и он прочел в ее сияющих глазах одобрение.

Но она тут же величаво поднялась с места, протягивая точеную руку:

— Что ж, по рукам.

И тогда он крепко, так что она чуть поморщилась, сжал ее тонкие пальцы, а потом торжественно поднес к губам. Так почтительно, будто она была королевой, — и вдруг почувствовал, как пресеклось ее дыхание и опустились ресницы.

Они не обменялись более ни словом.