Nolle prosequi (гет)

Когда они вышли из Хранилища, было уже почти утро. Это была та серая стадия ночи, когда город ещё не проснулся, но уже перестал быть тёмным. Небо над крышами медленно светлело от грязного лондонского рассвета. После нескольких часов под чарами, протоколами и белым светом контуров улица казалась чем-то почти неуместным — слишком живой для их ночи.

Гермиона спустилась по ступеням первой, и Малфой, следуя за ней, понял две вещи. Во-первых, он не был готов к тому, как она выглядит теперь. Во-вторых, ночь совершенно ничего у неё не отняла.

Ни тусклый свет фонарей, ни бессонные часы, ни сухой, серый рассвет не сделали её мягче, бледнее или проще. Наоборот, всё это будто сняло с неё случайное и оставило только линии, которые и без того были в ней всегда: прямую спину, точность движений, тот редкий вид собранности, который у одних людей выглядит как защита, а у других — как оружие. На ней было тёмное пальто, подчёркивавшее тонкость талии и длинную, уверенную линию фигуры; волосы, собранные наверх, всё равно жили своей жизнью, выпуская у висков мягкие пряди, которые только сильнее оттеняли жёсткость её взгляда. Лицо казалось спокойным: высокие скулы, тёмные после бессонной ночи глаза, слишком дерзкие для женщины, у которой только что отняли собственное хранилище, и тонкие, красиво очерченные губы.

Видимо, воспользовавшись одной из тех коротких пауз, когда мужчины рядом были заняты протоколами и чужими распоряжениями, Гермиона успела поправить макияж. Помада снова лежала безупречно, подчёркивая рот с почти оскорбительной аккуратностью, как будто даже этой ночью она не собиралась позволить миру увидеть на себе ни одного изъяна.

Гарри шёл рядом, с шляпой в руке и лицом человека, которого держит на ногах исключительно привычка доживать до конца смены. Малфой — чуть позади, но достаточно близко, чтобы слышать, как скрипит кожа её перчаток, когда она сжимает пальцы.

Они осмотрели ядро, сверили контуры, подняли журналы, прогнали ночную хранительницу через одни и те же вопросы тремя разными способами и не получили ничего, кроме слишком аккуратной пустоты. Следов не было, ну или почти не было. Только задержка отклика, только одно смазанное окно времени, только ощущение, что кто-то работал внутри системы так бережно, будто знал её лучше, чем она сама.

У дверей их уже ждали двое из внутренней безопасности. Один разговаривал с кем-то через внутренний канал связи, второй держал под мышкой тонкую папку с красной лентой. Увидев Гермиону, он шагнул вперёд с тем официально-сочувственным лицом, которое Министерство надевает, когда собирается сломать человеку день корректной формулировкой.

— Мисс Грейнджер, — сказал он. — Временное распоряжение сверху. До завершения первичной проверки вы отстраняетесь от оперативного доступа к ядру хранения, внутренним журналам и персоналу С-7.

Гермиона не остановилась сразу, только замедлила шаг.

— Как трогательно, — сказала она. — А я-то думала, мне позволят продолжить собственное унижение без бюрократического оформления.

Мужчина протянул ей папку.

— Это стандартная мера.

— Конечно.

Она взяла бумаги, даже не разворачивая. Гарри шагнул вперёд.

— Кто подписал?

— Замминистра Боунс, с согласованием по внутренней линии, — ответил сотрудник.

— Она нужна нам по делу, — сказал Гарри.

— Она может быть вызвана на консультацию.

— Это не то же самое, и ты сам это знаешь.

Мужчина не ответил. Люди из внутренней безопасности редко спорили там, где уже чувствовали за собой чужую подпись. Гермиона тем временем всё-таки открыла папку, пробежала глазами по первой странице и коротко усмехнулась.

— “Во избежание конфликта интересов”, — прочитала она. — Как поэтично. Стоило провести в системе пятнадцать лет, чтобы в конце узнать, что она всегда умела говорить “мы тебе не верим” красивым языком.

Она закрыла папку и посмотрела на Гарри.

— Не надо, — сказала она спокойно. — Сейчас это бесполезно.

Гарри сжал челюсть. Малфой видел, как тот пытается решить, что сильнее — злость, усталость или чувство вины, которое у Поттера почти всегда лежало под остальным, как подкладка.

— Ладно, — сказал Гарри наконец. — Тогда что ты собираешься делать?

Гермиона перевела взгляд с него на Малфоя, потом мимо них, на пустую улицу, где под серым небом медленно размывались контуры города.

— Выпить, — сказала она.

Гарри моргнул.

— Сейчас?

— Ага.

— Уже почти утро.

— Именно поэтому, — ответила Гермиона. — Ночь ещё недостаточно закончилась, чтобы делать вид, будто это нормальный рабочий день.

Она запахнула мантию крепче.

— Здесь за углом есть паб, который открывается раньше остальных. Для тех, кто либо заканчивает смену слишком поздно, либо начинает пить слишком рано. Подозреваю, сегодня мы подходим под обе категории.

Гарри посмотрел на неё, потом на Малфоя.

— Это приглашение? — спросил он с осторожностью.

— Нет, — сказала Гермиона. — Это скорее жест отчаяния. Но можешь считать его личной просьбой, если так тебе легче.

Малфой чуть наклонил голову.

— И ты часто водишь отстранённых заведующих в пабы на рассвете, Поттер?

— Я ещё не решил, что именно в этой ночи утомляет меня сильнее, — сказал Гарри. — Но ладно. Веди.

Паб оказался в двух кварталах от Хранилища, на тихой боковой улице, где ставни ещё были полузакрыты, а вывеска над дверью едва светилась сквозь остатки дождя. Внутри пахло старым деревом, пролитым элем, кофе и чем-то жареным, что начинало готовиться ещё до полноценного утра. Несколько человек уже сидели у стойки: двое рабочих в светоотражающих куртках, ведьма в форме ночной почты и мужчина с газетой, который выглядел так, будто не уходил отсюда вовсе.

Они заняли дальний стол у окна. Гермиона села первой, сняла перчатки и положила их на стол так аккуратно, будто даже сейчас не могла бросить вещь просто так. Гарри сел напротив неё, Малфой — сбоку. На минуту никто не заговорил. За стеклом медленно серел город. Внутри кто-то включил радио слишком тихо, чтобы разобрать слова.

Подошла усталая барменша и без удивления приняла их как часть вполне обычной лондонской анатомии.

— Что будете?

— Виски, — сказала Гермиона.

— Чай, — сказал Гарри одновременно.

Малфой поднял глаза на барменшу.

— Кофе. И то, что она заказала.

Барменша посмотрела на них с тем равнодушием, которое бывает только у людей, давно переставших делить посетителей на нормальных и ненормальных. Когда она ушла, Гарри откинулся на спинку стула и провёл ладонью по лицу.

— Ты это серьёзно? — спросил он Гермиону. — Виски в шесть утра?

— Не в шесть, — сказала она. — Ещё только половина.

— Это не делает ситуацию лучше.

— А кто сказал, что я пытаюсь её улучшить?

Барменша быстро принесла заказ. Гермиона взяла стакан сразу, не дожидаясь остальных, и сделала первый глоток так, будто не пила, а проглатывала что-то необходимое, как лекарство.

— Тебя надолго отстранили? — спросил Гарри.

— До окончания первичной проверки, — сказала она. — То есть от нескольких часов до нескольких дней, в зависимости от того, насколько срочно наверху захотят показать, что они реагируют.

— Мы это снимем.

Гермиона посмотрела на него поверх стакана.

— “Мы” — это кто именно?

Гарри не ответил сразу. Она мотнула головой, как будто отсутствие ответа и было ответом.

— Неважно, — сказала Гермиона. — Пока это даже полезно. Когда человека отстраняют, все вокруг сразу начинают вести себя искреннее. Особенно те, кто надеется, что он уже не опасен.

— Ты говоришь так, будто собираешься использовать это, — заметил Малфой.

Она перевела взгляд на него.

— А разве нет смысла использовать всё, что тебе дают бесплатно?

Барменша где-то у стойки поставила тяжёлую кружку. За окном автобус прошёл по мокрой улице, оставив после себя полоску воды и полосы грязи. Гарри выпил половину чая залпом и поморщился.

— Мне не нравится, как ты это говоришь.

— Тебе вообще не нравится всё, что не укладывается в инструкцию, — сказала Гермиона.

— Неправда.

— Гарри.

Его имя прозвучало без раздражения, но он ничего не ответил, только отставил чашку и посмотрел в окно, где в стекле отражались они трое — словно кто-то посадил их за один стол по ошибке, которую теперь поздно исправлять.

У Гарри в кармане коротко, резко завибрировал телефон. Он закрыл глаза на секунду, словно уже заранее ненавидел то, что сейчас услышит, потом достал его и отвернулся чуть в сторону. Гарри слушал молча. По мере разговора выражение его лица становилось всё жёстче.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не в восторге от идеи тоже. Да. Понял. Буду.

Он погасил зеркало и несколько секунд смотрел на собственное отражение в тёмной поверхности экрана.

— Что? — спросила Гермиона.

— Меня дёргают обратно, — сказал Гарри. — Боунс хочет ещё один брифинг. Плюс проверка внешней линии допуска и допрос ночной смены, уже без твоего присутствия, чтобы всё было максимально отвратительно.

— Очень любезно с их стороны.

— Я постараюсь держать тебя в курсе.

Гермиона пожала плечом.

— Не надо обещаний, которые зависят от Министерства.

Гарри посмотрел на неё, потом на Малфоя.

— Останешься?

— Видимо, — сказал Малфой.

— Не делай ничего, что хоть как-то связано с делом, без меня.

— Обязательно, — отозвался Малфой.

Гарри сунул шляпу на голову, бросил на стол несколько купюр и уже встал, когда Гермиона вдруг сказала:

— Гарри.

Она смотрела на него прямо.

— Спасибо, что не стал защищать меня так, будто я сейчас развалюсь.

На секунду он выглядел почти растерянным, потом кивнул.

— Я знаю, что ты не развалишься, — сказал он.

— Вот именно, — ответила Гермиона.

Он ушёл, и дверь паба закрылась за ним с коротким глухим звуком, после этого за столиком стало тихо. Гермиона взяла стакан и допила виски до дна, Малфой ждал. Он не собирался облегчать ей начало разговора. Это была одна из немногих роскошей, которую он всё ещё мог себе позволить.

Барменша принесла ей второй, не спрашивая. Гермиона поблагодарила лёгким кивком и только потом посмотрела на Малфоя так, будто наконец решила рассмотреть его целиком.

— Значит, вот как ты теперь выглядишь, — сказала она.

Малфой отпил кофе.

— Разочарована?

— Нет, — ответила Гермиона. — Скорее наоборот.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Осторожнее. Ещё немного, и это будет звучать как комплимент.

— Возможно, это он и есть.

Она сказала это спокойно, даже слегка заигрывающе, глядя прямо ему в глаза.

— Ты изменился, — продолжила Гермиона. — Раньше ты был противным мальчишкой, который слишком уверен в своей фамилии. Теперь… — она слегка повела плечом, — теперь в тебе гораздо меньше мальчишеского высокомерия и больше чего-то куда менее безобидного.

— А ты, — сказал Малфой, — всё ещё умеешь говорить так, будто препарируешь собеседника ради науки.

Гермиона взяла стакан.

— Ты не похож на человека, который возражает против внимательного осмотра.

Это уже был не намёк, почти улыбка, если бы улыбки умели быть острыми. Малфой поставил чашку на стол.

— И к чему именно ведёт этот разговор?

Гермиона посмотрела на куда-то в окно, будто силясь разглядеть далекого прохожего.

— К очень простой мысли. Если после всего этого ты захочешь встретиться со мной ещё раз — не в Министерстве, не над журналами и не рядом с чем-то украденным, — я не против.

— Это виски? — уточнил Малфой.

— Нет, — ответила Гермиона. — Виски просто убирает лишний слой приличия. Мысль была и до него.

— Внезапно.

— Тебя это пугает?

— Меня это настораживает.

— Отлично, — улыбнулась Гермиона. — Я бы не хотела производить более скучное впечатление.

— А если я решу, что это последствия бессонной ночи, отстранения и двух стаканов виски?

— Тогда ты можешь решить именно так, — сказала Гермиона. — Но я всё равно повторю это завтра, если хочешь.

Вот теперь он почти улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я захочу.

Гермиона выдержала его взгляд.

— Вот и прекрасно.

Она наконец допила второй стакан, как будто всё остальное было лишь необходимой прелюдией к этому движению.

За окном окончательно наступало утро. Город становился резче, грязнее и обыденнее. Всё самое худшее в Лондоне всегда происходило не ночью и не днём, а в этот промежуток между ними, когда люди уже достаточно устали, чтобы не лгать себе слишком тщательно.

Они сидели за столом друг напротив друга, с остывающим кофе, пустым стулом Гарри и новостью, которая уже начала гнить в коридорах Министерства. И впервые за всю эту ночь у Малфоя возникло ощущение, что пропавший Регистр это не единственное опасное исчезновение. Потому что что-то ещё — годы, расстояние, школьная неприязнь, удобная версия прошлого — только что перестало существовать между ними тоже.