Чертоги Тайн (джен)

Когда-то у Гарри была мечта. Не то чтобы совсем давно, — всего лет пять, может, шесть назад — он мечтал стать моряком. Ему казалось, что где-то там, за линией горизонта, на синих морях и бескрайних океанах, его ждёт жизнь, полная приключений и героических сражений. Что однажды ранним утром он будет стоять на палубе исполинского линейного крейсера или даже авианосца, чьи орудия будут сверкать в лучах солнца, а ветер — развевать белый энсин.

Он не мог бы сказать точно, откуда взялась эта мечта. Может, всё началось с того дня, когда он увидел Брайтон-бич из окна гостиничного номера и сине-зелёную гладь Английского канала, уходившую за край земли. А может дело было в картинке в старой книге, где горящие испанские галеоны разламывались надвое от британских снарядов.

Чуть погодя мечта — как и у всех — сменилась на более приземлённую. Он хотел переехать или просто очутиться одним чудесным утром как можно дальше от Лондона и Литтл Уингинга и устроил бы его даже остров Святой Елены. Тем не менее, он пообещал себе, что однажды непременно увидит настоящие боевые корабли и морское сражение — хотя бы на старой видеокассете.

И когда Сэм, захлёбываясь от восторга, описывал ему битвы за Галактику, он, сам того не ведая, задел самое важное для Гарри. Космические корабли, лазерные пушки, дредноуты, идущие на таран. Всё, как в его старой мечте, только вместо моря — космос.

А потому каждая страница, на которой Гарри не находил описания ни одной даже самой маленькой баталии, лишь распаляла его. Ровно до пикировки Дарта Вейдера с командующим Тагге и внезапного приступа удушья последнего. С этого момента сражения больше не имели значения.

Существует ли любовь с первого взгляда? На сей философский вопрос у Гарри было своё собственное мнение, и даже сотни книг или мелодрам, описывающих это чувство, не смогли бы убедить его в обратном. Однако же как иначе было назвать ощущение, когда он понял, что именно Дарт Вейдер одной лишь силой мысли заставил замолчать зарвавшегося офицера? И не просто замолчать — Вейдер едва не задушил его!

Всякие мысли, любые ожидания космического сражения, тут же покинули Гарри. Не помня себя, он перечитывал фрагмент, представляя себе эту сцену с тем лишь отличием, что на месте Вейдера, безмолвно заставившего замолчать комнату, полную командиров, был он сам.

Когда он почувствовал, что страница вот-вот задымится от его взгляда, Гарри настигло непреодолимое желание перечитать все, все до единой сцены с участием так называемого ситха. И вскоре он нашёл это:

«Его пальцы сомкнулись на шее пленного, после чего он без особых усилий приподнял человека над палубой».

Гарри почувствовал, как перехватило дыхание. Он пропустил это? Как он мог пропустить это?! Вейдер одной рукой поднял человека. Одной! И швырнул его с такой лёгкостью, словно законы гравитации для него не писаны!

Как по-детски, как жалко и непростительно глупо вела себя на его фоне эта сенаторша Лея Органа. Дерзкий. Она назвала его дерзким?! После того как застрелила солдата, оскорбила и — полный нонсенс! — плюнула в Дарта Вейдера.

И с какой же невозмутимой решительностью и без единой заминки тот раздавал приказы!

Вечер закончился быстро — возмутительно быстро! Казалось, Гарри только-только обзавёлся любимым героем в этой истории, точно назло исчезнувшим на следующие десятки страниц из повествования, как уже пришла миссис Диггори и наказала спать.

* * *

Утро пришло в комнату вместе с золотистыми полосами света, просочившимися сквозь неплотно сдвинутые шторы. Гарри захлопнул книгу, бесшумно спустился вниз и, как обычно, присоединился к миссис Диггори на кухне.

Когда он вернулся в комнату, Седрик уже сидел на постели. Солнечный свет падал на его спутанные волосы и хмурое лицо, и нельзя было сказать, что он только что проснулся: скорее уж он вообще не ложился.

За завтраком Седрик молчал, но мало-помалу его лицо теряло свою угрюмость; к тому времени, как они вышли из дома, он уже почти пришёл в себя и лишь изредка шелест травы под ногами ребят нарушался его зевотой.

Они вышли к реке. Шириной та была футов двадцать, но Гарри казалось, что до противоположного берега — пропасть. Берег с их стороны круто обрывался, и на последнем ярде земля уходила вниз почти отвесно. Гарри замедлил шаг, потом остановился. Тёмная, спокойная вода отделяла их от плотной зелёной стены кустарников, неподвижно застывшей в утреннем воздухе.

Сбросив обувь и стянув майки, они подошли к воде. Гарри сел на самый край, свесил ноги и коснулся воды пальцами — но не спешил спускаться дальше.

Седрик опустился рядом, мельком заметив тонкие бледные линии, проступавшие на спине Гарри. Они напоминали следы, остававшиеся на его собственном теле после долгого сна.

Развиться эта мысль не успела. Гарри резко повернулся корпусом, скрестил руки на груди, чуть отодвинулся и застыл, глядя на Седрика. Тот поднял глаза и увидел: на лице Гарри застыли вызов, неуверенность и страх.

Откуда-то донёсся птичий крик. Седрик подобрал небольшой камень, метнул его в реку — плюх! — и, не поворачиваясь, спросил:

— Ты слышал, что отец говорил утром?

Гарри чуть заметно нахмурился:

— О чём именно?

Седрик продолжил, всё ещё глядя на воду:

— Да статья Скитер в «Пророке». Та, что про обыски в Министерстве. Врёт, наверное. Если б Скримджер правда хотел обыски устроить, то не стали бы заранее в газете писать. А то «произвол и насаждение хаоса». — Он изобразил пальцами кавычки. — Сама выдумала.

— Нет, не врёт, — убеждённо сказал Гарри, потом помедлил и, словно нехотя, добавил: — И твой отец раньше что-то такое говорил... Но она всё равно дура. Обыски хотели из-за машины Уизли. Он глава сектора по борьбе с использованием магловских вещей, а сам-то — автомобиль заколдовал! — Мальчик усмехнулся краешком губ так, будто давно перестал удивляться глупости этого мира. — Но это не Скримджер. Нет. Точно не он...

Голос его зазвучал тихо, так словно он разговаривал более не с Седриком, а с самим собой:

— Это Малфой, наверняка... Он и интервью дал в той газете с машиной, и тут упоминался...

Юноша безучастно кивнул. Отец сегодня утром говорил то же самое — почти слово в слово, а Гарри просто повторял. И звучал при этом столь надменно, будто... — впрочем, так разговаривали все на зелёно-серебряном факультете, и Седрик был уверен, что скоро он отвыкнет. Он и спросил лишь для того, чтобы вселить в Гарри уверенность — не потому что ему было дело до очередных фальшивых сенсаций Скитер.

— Ясно, ну, пошли! — выдохнул Седрик и осторожно — река была неглубокой, всего пять футов — прыгнул в воду.

Вынырнул, выплюнул воду, откинул мокрые волосы и увидел, что Гарри не шелохнулся. Он снова сел рядом и, дёргая за ухо, спросил:

— Ну, ты идёшь или как?

— Да, сейчас… — напряжённо отозвался Гарри. — Просто кое-что пришло в голову.

Седрик оглянулся, заглянул за плечо Гарри и увидел: на уровне его груди парил высохший стебель травинки.

— О, я тоже раньше так мог.

Он посмотрел на землю, прищурился — и похожая травинка оторвалась, взлетела, но вскоре дрогнула и упала.

— Э-эх! — с сожалением воскликнул он и махнул рукой. — А вот в детстве я мог левитировать полную чернильницу!

Гарри нахмурил лоб, почти комично поджал губы:

— Я не левитировать пытаюсь, а переломить, — пробормотал он. — Или согнуть хотя бы. — Его заключительный шёпот был едва слышен.

— О? Никогда не слышал, что без палочки такое возможно.

На лице Гарри выступили желваки. Полминуты спустя раздался негромкий треск — две половинки бывшей травинки упали в воду и поплыли по течению. Гарри повернул голову, широко ухмыльнулся и сказал, определённо подражая кому-то:

— Твоё недоверие удручает меня.

Седрик приоткрыл рот, фыркнул, качнул головой — и с силой столкнул его в воду.

Раздался громкий всплеск — речка взметнулась вверх белыми брызгами. Гарри ушёл под воду с головой, вынырнул растерянно, закашлялся и принялся молотить руками по воде — совершенно беспорядочно, без всякой надежды продвинуться в каком-либо направлении. Он ругался, не выбирая выражений, так что Седрик, который не понаслышке знал, сколь нетерпим отец к обсценной лексике, мысленно порадовался, что старика здесь нет.

— Ногами! — крикнул Седрик сквозь смех. — Ногами тоже греби, не только руками!

Гарри попытался, но его движения оставались настолько неуклюжими, что он скорее стоял на месте, чем плыл. Наконец он добрался до берега — Седрик так и не понял как, — вскарабкался, встал на четвереньки, откашлялся и отряхнулся, будто пёс после купания.

Седрик смотрел на него и чувствовал, как смех душит его, вырываясь наружу.

— О как низко пал факультет Слизерин, — выговорил Седрик, утирая слёзы. — Факультет высоких нравов и чопорных слов. Слушай, у вас есть какой-то факультатив, где учат так отборно ругаться?

Гарри поднял на него мокрое лицо, выдохнул с такой искренней злостью, на какую только был способен, и, не опуская руки, показал ему два пальца:

— Да пошёл ты!

Седрик отсмеялся, вытер глаза и, всё ещё улыбаясь, сказал:

— Ладно, давай ещё раз. Только не так, как ты делал, а иначе. Увидишь сейчас в общем.

Он зашёл в воду и показал, как надо работать корпусом, как держать и поворачивать голову, как дышать, не захлёбываясь, как двигать ногами.

Но Гарри, как ни старался, не мог повторить эти движения. Он шлёпал по воде, как топор, барахтался, ноги раз за разом подобно стальному якорю тянули на дно, и он сам почти не двигался.

В какой-то момент он поймал себя на мысли: вот ведь было бы удобно, если бы существовало что-нибудь эдакое — глотнул зелья или взмахнул палочкой, и ты уже не то что плаваешь, а на Чёрном озере чайку обгоняешь. Чтобы все эти мучительные мокрые часы и речная вода в лёгких оказались просто глупой тратой времени. Чтобы проблема решалась одним движением, одним глотком, одним намерением — и никаких усилий. Но Седрик такого заклинания не знал. Да и, по правде говоря, если бы оно существовало, в мире волшебников вообще бы никто не учился плавать.

Так что Гарри оставалось одно: настойчиво и неутомимо пытаться, прогоняя прочь нарастающую уверенность в собственной бездарности.

Но вот не прошло и двух часов с тех пор, как они пришли, и начал крепнуть ветер. Посеревшее небо над головой сгустилось, и первые редкие капли упали на воду, оставляя на её поверхности быстрые круги. Ребята переглянулись, и без слов поняли друг друга: пора было возвращаться. Накинув на плечи полотенца, они, не сговариваясь, зашагали обратно по размокающей тропе, пока дождь не разошёлся по-настоящему.

Дождь быстро перестал быть мелким и редким. Он хлестал теперь вовсю и по листьям кустарников, и по поверхности земли застучало так часто, что шум воды смешался с шумом ветра.

Гарри, щурясь от летящих в лицо капель, крикнул:

— Неужели нет какого-нибудь заклинания? От дождя?

Седрик тоже крикнул в ответ, перекрывая шум:

— Должно быть, есть! Но я его не знаю!

Он согнулся под новым порывом ветра, промокший насквозь, и добавил:

— Да даже если б и знал, палочка осталась дома.

Гарри посмотрел на него и спросил с почти ледяной злостью:

— А что ты вообще тогда знаешь?

Седрик сверкнул глазами:

— А сам-то?

Гарри прикусил губу и промолчал. Мысль о дневнике пришла почти сразу — он заметил, что в последние дни его взгляд словно притягивает к этой потёртой обложке. Том обещал научить его всему, что знал сам. Тогда, в прошлый раз, Гарри не слишком поверил. Но после обеда он спросил про заклинание от дождя — и Риддл ответил, что знает его и готов обучить хоть сейчас. И Гарри не стал отказываться.

* * *

Наступил июль. За последние три дня июня они с Седриком ещё дважды ходили на реку, но прогресс Гарри оставался едва заметным: он научился держаться на воде, но двигался вперёд с таким трудом, что казалось, будто река нехотя отпускает его, дюйм за дюймом. И Седрик, глядя на его руки и ноги, что жили отдельной жизнью друг от друга, лишь вздыхал и показывал снова.

Место, к облегчению Гарри, было глухим — кроме Седрика, свидетелей его бесславных попыток не было. Лишь однажды они встретили знакомых Седрика — те возвращались с более широкого русла и уныло тащили лопнувший матрас.

В среду утром Седрик проснулся в дурном расположении духа. Он коротко обронил, что не собирается сегодня возиться с Гарри, и сразу после завтрака исчез. Гарри, оставшись один, только пожал плечами и погрузился в чтение.

В первой трети книги он так и не встретил ни одного стоящего космического сражения. Вместо этого на страницах кипела иная жизнь: солдаты и офицеры, перестрелки и взрывы. Была ещё принцесса Органа — капризная, заносчивая и совершенно не способная держать язык за зубами, но Гарри старался не обращать на неё внимания. Он читал и читал, но мысли его, подобно реке, текущей в сторону от основного русла, уходили всё дальше.

А где, собственно, в Магической Британии такая армия? Где их лорд Китченер и Джон Булль, сурово и укоризненно зазывающие на службу Её Величеству? Кто защищает волшебные земли и моря и отвечает за гражданскую оборону? Кто сражался в пресловутых войнах с Гриндевальдом и Волдемортом? Кто поддерживает порядок в колониях — если они, конечно, вообще есть у магов? Или волшебникам, в отличие от Тэтчер, нет никакого дела до Фолклендских островов? А элитные полицейские? Разведчики и шпионы? Неужели всем этим занимаются мракоборцы? Всем-всем? Их что — сотни? Но ведь Гарри слышал, что в академию к ним попадают единицы.

Он почти рассмеялся, представив, как вываливает этот ворох вопросов на мистера Диггори — человека, который работает с домовиками и животными. Тот бы только глаза выпучил. Но смех застрял где-то в горле. Возможно, думал он, отец Терри знал ответы на все эти вопросы. Вот только ни Терри, ни Тео не писали ему, и даже на письма из Косого переулка не ответили.

Гарри отложил книгу и уставился в одну точку. А что если?.. Ему, конечно, всего шестнадцать, но он учился в Хогвартсе, когда шла война с Гриндевальдом. И Том был полукровкой, как и Гарри. Он бы наверняка понял.

«Том, почему у Британии нет армии?»

«И тебе здравствуй, Гарри

Знаешь, я был бы благодарен, если бы ты писал дату. Так наше общение будет более конструктивным.

Означает ли этот вопрос, что твоё увлечение арифмантикой и желание изучить окклюменцию иссякли?»

Гарри тут же вывел:

«1 июля

Я просто забыл про окклюменцию. А арифмантика ну, мне не хотелось и»

Он зачеркнул букву «и», разозлившись на себя за то, что стал оправдываться, и требовательно написал:

«Если не знаешь, мог бы так и сказать»

Строчки Тома невозмутимо, не спеша, одна за одной проступили на странице:

«Спасибо

Не злись, Гарри, и прости, если моё любопытство показалось тебе неуместным. Так уж и быть мы можем вернуться к этой теме позднее.

Возвращаясь к твоему вопросу: что ты имел в виду? Почему у Британии нет армии, наподобие гоблинских формирований в Средние Века? Или ты подразумевал нечто другое?»

«Другое... Ну, армия — как у маглов на воде или земле.

Кто-то же сражался с Гриндевальдом, верно?»

«Ах, вот ты про что.»

Почерк был аккуратным, слегка размашистым — Риддл писал так всегда. Но в этот раз Гарри показалось, что слова звучат покровительственно.

«Видишь ли, в волшебном мире просто не было нужды в регулярной армии, как у маглов. Римская армия, с её профессиональными легионами и долгим сроком службы, стала прообразом современных вооружённых сил. Но после падения Рима в Европе почти на тысячу лет восторжествовала иная система: феодальные ополчения и отряды наёмников.

Маглы пошли по пути создания массовых армий, когда огнестрельное оружие сделало любого обученного крестьянина опасным для закованного в латы рыцаря. Им нужно было количество.

У нас, магов, иной путь. Мы никогда не полагались на толпу. Ни сейчас, ни две тысячи лет назад. Качество всегда побеждало количество. Один обученный боевой маг стоит сотен, а иногда и тысяч. Поэтому и нужды в огромных армиях не было. Были отряды профессионалов — дружины при знатных домах, стражи королей, наёмники.

Следишь за мыслью?

И до Статута Секретности такие маги часто служили при дворах магловских королей и знатных лордов. Их нанимали как элитных воинов — за хорошую плату.

Но затем приняли Статут — и магам запретили вмешиваться в дела маглов. А войны между магическими государствами случались гораздо реже, чем между магловскими. Спрос на боевых магов упал, и отряды переформировали в мракоборцев.

Однако в их обязанностях — по крайней мере до конца моего пятого курса — оставался пункт по обеспечению государственной безопасности при необходимости. И если говорить о Гриндевальде, то именно в противостоянии с ним был задействован этот пункт, насколько мне известно, в последний раз: в 1927 году целый корпус британских мракоборцев был отправлен в Париж для ареста Гриндевальда. Впрочем, они потерпели неудачу.»

«Что с ними стало?»

«Из трёх дюжин выжило лишь четверо.»

О. Чёрт возьми... Мерлиновы панталоны, кальсоны, подтяжки и прочие предметы одежды...

Если каждый мракоборец стоит сотни обычных магов, то Гриндевальд... А Дамблдор, Мерлин упокой его душу поскорее, одолел Гриндевальда... Мысль его так до конца и не оформилась.

Гарри обмакнул перо в чернильницу и принялся писать, лишь бы направить поток сознания в прежнее русло:

«А сколько мракоборцев всего?»

«Я бы сказал, что около сотни».

«В твоё время или моё?»

«В твоё. Магический мир меняется очень неспешно и неохотно — люди цепляются за то, что знают, даже если это не работает. И того, что ты мне рассказал, достаточно, чтобы убедиться, что эта динамика сохранилась.»

Гарри на мгновение задержал взгляд на строчках. Дамблдор говорил нечто похожее — о том, что люди не хотят меняться, потому что боятся неопределённости, боятся потерять своё положение. И в то же самое время они с Риддлом имели в виду что-то совершенно разное.

«А сколько мракоборцев было раньше?» — упорствовал Гарри.

«Порядка восьмидесяти, и потеря трети из них послужила одной из главных причин, по которой в дальнейшем Британия не вмешивалась в дела на континенте.»

«Что?»

Гарри охватило недоумение, смешанное с праведной яростью, от которой задрожали плечи.

«Подожди, подожди, подожди!

Британцы просто отсиделись?!»

«Да», — последовал неутешительный ответ.

Это было неправильно.

Совершенно неправильно, в корне. Это было несправедливо, нелепо, трусливо и чёрт знает сколько ещё наречий пронеслось в голове у Гарри, прежде чем он перевёл дыхание.

За чужими спинами прятались ирландцы, в чьём языке слово «честь» пылится на страницах толковых словарей. Это французы складывают оружие и размахивают белым флагом после первых неудач, а потом и вовсе сотрудничают с врагом.

Британцы сражаются. Сражаются всегда, сражаются до последнего. Невзирая на кровь, пот и слёзы. Сражаются любой ценой. Везде. На морях и в воздухе, на пляжах и полях, на улицах и в горах.

«Почему их было так мало?» — спросил Гарри, изо всех сил пытаясь скрыть, сколь сильно была уязвлена его национальная гордость парой фраз.

«О? И сколько же их должно быть по-твоему мнению?»

«Ну, если всего в Британии примерно 15.000 магов, — вывел Гарри; перо задумчиво застыло в воздухе. — Может, 750?»

«750, — повторил Том, и хотя это было всего лишь число, Гарри почувствовал, как Риддл развеселился. — Мой дорогой Гарри, скажи, ты что-нибудь знаешь об устройстве Пруссии за несколько десятков лет до принятия Статута?»

Гарри скривился, выводя короткое «Нет».

«Жаль. Хотя мне бесконечно импонирует образ твоего мышления — у тебя врождённое чувство того, что делает общество стабильным, — увы, содержать такое количество мракоборцев не выйдет никак.

Но давай теперь вернёмся к арифмантике и окклюменции. Расскажи поподробнее, что ты имел в виду».

Это была не та тема, на которую Гарри хотел вести беседу. Ему и говорить-то особо было нечего. Арифмантика? Вот уже неделю он не прикасался к этому предмету без особой на то причины. Окклюменция... стоило ему узнать, как Риддл собирается проверять его — желание пропало. Даже мысль о том, что легилимент всегда отличит правду от лжи — и что это едва ли не самый базовый навык в науке чтения разума, — не добавила энтузиазма.

Описывать Риддлу буквально каждый мордредов день на протяжении нескольких лет? Ну уж нет! Этого Гарри совсем не хотелось. И кроме практических проблем — как к примеру иссякаемость чернил — Гарри было невмоготу от того, насколько лучше Том владел словом. Вот если бы существовал другой способ...

Вопрос уже вертелся на языке, но Гарри не решался его написать. И тогда Риддл, словно зная о его колебаниях, взял инициативу в свои руки:

«Не обязательно писать, Гарри. Ты можешь показать.»

Не раздумывая, Гарри уточнил:

«Как ты, да?»

«Почти. Как я у тебя пока не выйдет.»

Это было бы здорово, думал Гарри. В один миг все препятствия и трудности исчезли, но...

«В чём подвох?» — спросил он.

«Я бы не назвал это подвохом. Скорее небольшими помехами.

Во-первых, тебе нужно чутко следить за самочувствием, чтобы не переусердствовать.

А во-вторых, необходима абсолютная концентрация на том, что именно ты хочешь показать.»

«Как это сделать?» — нетерпеливо спросил Гарри.

«Тебе нужно сосредоточиться на нужном воспоминании. Вспомнить все его мельчайшие подробности.

Может помочь концентрация на эмоциях, если они, разумеется, имели место. Счастье, печаль, гнев, удивление.»

Невидимое перо остановилось. Гарри уже выпрямился, собирая в целое разрозненный клубок из образов того дня, когда на странице проступила ещё одна фраза:

«Или, быть может, страх»

Страницы дневника без предупреждения дрогнули. Они замелькали так быстро, что слились в сплошное тёмно-коричневое пятно, и мир вокруг поплыл. В глазах резко потемнело, закружилась голова. Гарри прижал ладонь ко лбу, пытаясь удержать равновесие, откинулся на спинку стула — и не встретил её.

Вместо этого он обнаружил, что стоит, слегка покачиваясь, в до боли знакомом песочном коридоре у развилки, что одной дорогой вела в совмещённую кухню с гостиной, а другой — лестницей — на второй этаж, куда Гарри было запрещено подниматься в одиночку под страхом вылетевших от визга тётки барабанных перепонок.

— ПОТТЕР! — послышался яростный вопль Вернона Дурсля, и Гарри инстинктивно попятился. — Да как ты посмел, дармоед проклятый!

Послышались тяжёлые шаги, Гарри сглотнул и бросил быстрый взгляд на дверь чулана, где, как он помнил, он был в тот день и в тот миг.

— Нет, нет, нет-нет-нет! — запричитал он, больше жизни желая обратить время вспять.

Он узнал этот день сразу — по тому, как Вернон выкрикнул его фамилию, по тому, как внутри всё оборвалось. Он помнил его до мельчайших подробностей, потому что такие дни не забываются.

Была весна восемьдесят восьмого, ранняя, но уже мягкая. Такая, что можно было не смотреть ежесекундно под ноги, опасаясь гололёдицы и ушибов от последующего падения. И в один из таких дней, а именно в понедельник, ознаменовавший начало новой учебной недели, мистер и миссис Дурсль впервые позволили своему чаду поехать в школу на двухколёсном велосипеде, подаренном на Рождество.

В тот день шайка Дадли, кажется, задирала Гарри сильнее обычного. А может и не задирала вовсе, и Гарри сделал — ну, то, что он сделал, — по совершенно иной причине, не имевшей точек соприкосновения со здравым смыслом. А решился он на, пожалуй, самый дерзкий поступок за все свои десять лет у Дурслей — угнал велосипед Дадли.

Всё же, положа руку на сердце, Гарри не мог не признать, что часть его славы в Литтл Уингинге была вполне заслуженной. Даже у Ночи Гая Фокса есть своя первая искра. Причина таких искр была довольно прозаичной — досуг Гарри был невероятно бедным.

Дурсли не покупали ему игрушек, книг, комиксов или сладкого. Не записывали на секции, не позволяли смотреть телевизор и играть в видеоигры. И тем более не водили его в парки, походы и прочие места, куда водят желанных детей. Увы, первые семь лет — быть может, шесть, Гарри уже не помнил этого точно, — у Дурслей у него было четыре занятия: учёба в школе, выполнение домашних заданий, помощь тётке по хозяйству и бесцельное блуждание по опостылевшим улицам пригорода столицы. Притом последнее имело место лишь в тёплое время года, поскольку на большее доставшейся от Дадли олимпийки хватало очень недолго.

Иными словами, слово «скука» Гарри знал сызмальства, и, может быть, дядя Вернон его бы понял, и дело закончилось бы жалкой поркой... Однако кататься на велосипеде Гарри не умел, и если ускоряться оказалось легко, то вот тормозить и сносно управлять — отнюдь. Развязкой этой истории стало столкновение со столбом: в то время как сам Гарри вполне благополучно вылетел из седла и улетел в кусты, велосипеду посчастливилось куда меньше.

Наблюдая за тем, как Вернон Дурсль подходит к чулану и, едва не срывая с петель, распахивает дверь, Гарри вспомнил, как был уверен, что дядя его прикончит. Он никогда не боялся так сильно — ни до, ни после. И с нарастающей паникой понял, что не знает, как остановить это воспоминание. Он не хотел переживать всё во второй раз, не хотел! Но собственная память не слушалась, и что хуже всего...

— Признаюсь, — послышался ясный и довольно высокий голос, — я в смятении, Гарри. — Том Риддл, а это был именно он, стоял сразу за спиной мальчика, будто нависая над ним. Взгляд его, однако, нисколько не соответствовал словам. Его тёмные, бездонные глаза с жадностью обшаривали каждый закоулок дома на Тисовой улице.

Щёки Гарри покраснели от злости, и губы скривились в гримасе:

— Это ты сделал, да? Ты специально написал про страх... Ты солгал мне, солгал!

Риддл стал обходить его, совершенно не впечатлённый этой вспышкой:

— Разве, Гарри? Я объяснил тебе, что необходимо сделать, — мягко произнёс он. — Была ли твоя концентрация абсолютной?

Риддл замер напротив пока ещё запертой двери в чулан. Тяжёлые шаги стали совсем близко. Гарри сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь унять дрожь во всём теле от смеси ужаса и гнева.

— Нет! Я тебе не позволю! Никому... не позволю... — Гарри схватился за голову. — Выпусти меня! СЕЙЧАС ЖЕ! — закричал он.

Голова его словно налилась свинцом, и каждый удар сердца отдавался в висках глухим, равномерным толчком. Особенно мучило ощущение тисков — будто кто-то невидимый сжал его череп в железных пальцах и с каждым мгновением сжимал их всё плотнее, плотнее, пока в ушах не начинал пульсировать глухой, металлический звон, а под веками не вспыхивали белые искры. Гарри хотел закричать снова, но язык не слушался — только сухой, рваный выдох, и перед глазами поплыли красные круги, переплетаясь с серой мутью.

Он проваливался в эту муть, теряя опору. Потолок коридора, песочные стены, лицо Риддла — всё смешалось, поплыло, перестало существовать. Только падение в пустоту, где не было ни звука, ни света, ни дна.

И вдруг, без предупреждения, всё оборвалось. Точно кто-то изо всей силы толкнул его в грудь; Гарри отшатнулся назад, потерял равновесие и рухнул на пол, ударившись затылком о стену.

— Кажется, — прорезал зловещую тишину негромкий голос. Некто размеренно продолжил: — Мы только что убедились, что у тебя есть способности к окклюменции.

Гарри поднялся, пошатнувшись, и уставился на говорившего. Лицо Тома Риддла застыло, а ноздри раздувались. Юноша резко отвернулся.

— Даже более того, у тебя есть задатки легилимента — иначе ты бы не смог так настойчиво пытаться проникнуть в мою память. — Он встретился глазами с мальчиком и снисходительно улыбнулся. — Не желаешь насладиться результатами своих трудов?

Гарри не понял, что он имеет в виду. И тогда Риддл обвёл рукой пространство вокруг себя.

Они стояли посреди небольшого, голого дворика с пожухлой травой. Ржаво скрипнула чугунная калитка слева, справа же возвышалось высокое серо-коричневое здание, которое Гарри сначала принял за фабрику, но затем увидел металлическую табличку и резко выдохнул.

— Это приют Вула. Мой приют, — бесстрастно произнёс Том, проследив за его взглядом. — Пойдём.

Гарри оцепенел. Внутри него всё смешалось в один тугой, горячий ком, в котором невозможно было разобрать, где начинается одно чувство и кончается другое. Риддл вырос в приюте?.. Но это значило, что он магловоспитанный. Совсем как он сам.

Им навстречу распахнулась огромная входная дверь из тёмного дерева. За ней — снова тишина. Том уверенно пересёк прихожую с полом, выложенным чёрной и белой плиткой, и стал подниматься по закруглённой лестнице. Железные перегородки на окне, выходившем во двор, усиливали ощущение мрачной безысходности. Они очутились на втором этаже, миновали коридор и остановились у деревянной двери, ничем не отличавшейся от дюжины соседствующих. Повсюду было безукоризненно чисто и тихо. И в голову впервые закралась мысль, что в приютах не настолько ужасно, как рисовало ему воображение.

— А это моя комната. Входи, — Риддл отворил дверь и властным жестом поманил за собой.

Комната была небольшой — вдвое, а то и втрое меньше факультетской спальни, она, тем не менее, была приличной высоты, и потолок не спадал к изножью кровати, как это было в его чулане. В то время как у Гарри в собственности была одна деревянная полочка, в приютской спальне имелся платяной шкаф и стул, а подоконник, если судить по лежавшим на нём книгах, заменял собой письменный стол. Кровать — не голый матрас — застеленная серым одеялом без единой дырки пустовала. В комнате никого, кроме них двоих, не было.

Глаза Риддла с любопытством сверлили Гарри, вынуждая его замереть. До него вдруг дошло с какой целью они здесь — не нужно обладать сверхъестественной проницательностью, чтобы связать окрик «Поттер!», чулан и магловский дом воедино. Он ждал, что почувствует облегчение — или хотя бы неловкое родство. Вместо этого его разъедала злость на самого себя и зависть. Злился, что не смог вытолкнуть Риддла быстрее, что позволил ему увидеть чулан — заглянуть в самый тёмный угол своей жизни. Завидовал же он тому, что у Риддла было своё место. Пусть казённое и пустое, но своё. Комната. Шкаф. Кровать.

— У тебя даже окно было, — глухо выдавил Гарри и не узнал собственный голос.

— Ты мне завидуешь, — с изумлением отметил Риддл. Лицо его потеряло всякую статичность, глаза скользили по лицу Гарри, а брови живо изгибались. — Хотя учитывая характер твоих взаимоотношений с...

— Всё могло быть хуже, — монотонно перебил Гарри, будто читал вслух эссе по истории магии. Удивительно, что всего четыре года назад он думал иначе. — Гораздо хуже. Они не убили меня и не... — он замотал головой, отмахиваясь от всплывших передовиц про Дорин Мейсон и Кливлендский скандал. — Детей должно быть видно, но не слышно. — Он замолчал, дёрнул плечом.

— Это... Это были мои родственники. Дурсли. Знаешь, как я к ним попал? Я знаю. Подслушал, когда мне было лет шесть или семь. Меня подброси... — Он метнул быстрый взгляд на внимательно слушавшего Риддла и поправился. — Меня отдали им в год с четвертью. Когда родители умерли. Без магловских документов, одежды там. Просто в одном одеяльце. Они всё сами купили, всё сделали. И я вот думаю: а почему они не избавились от меня просто? Сели в машину, поехали к реке. Документов на Гарри Поттера ведь нет. Вот и... Почему они так не сделали? Это ведь проще.

— Ты в самом деле размышляешь над этим? — негромко спросил Том, рассматривая так, словно впервые увидел. Взгляд этот был тяжёлым, и Гарри сразу захотелось отвернуться. — И не догадываешься отчего они так не поступили?

— Ну... да. — Пожал плечами Гарри.

Он не знал, что ещё сказать. Тишина затягивалась, и Гарри чувствовал, как она давит, как Риддл продолжает смотреть на него — уже не с любопытством, а с чем-то другим, чему Гарри не мог дать имени.

Он подошёл к окну и, глядя на серое небо за мутноватым стеклом, спросил то, что не давало ему покоя уже некоторое время:

— Что происходит, когда дневник закрыт? С тобой.

Риддл вмиг помрачнел, и тон его стал прохладным:

— Это не должно тебя заботить. Можешь считать, что я засыпаю.

— Ладно, — протянул Гарри. Он, казалось, понял, почему Том так хотел научить его арифмантике, окклюменции или чему угодно. Но сочувствия в себе не обнаружил. — Значит, ты здесь вырос... И пошёл в Хогвартс в... тридцать восьмом, верно?

Он внезапно совершенно ясно понял, что Том жил во время, которое в учебниках по истории занимает, наверняка, не одну сотню страниц. Каким тогда был Лондон? Видел ли Том Черчилля вживую? А...

— А про Мосли, это правда? — выпалил он вместо этого.

Риддл чуть склонил голову, рассматривая Гарри с выражением, которое невозможно было назвать ни насмешкой, ни сочувствием. Стало ясно, что резкая смена темы не укрылась от него.

— Это твой первый вопрос? — спросил он. — Не о том, каково это — жить в приюте, не о войне, а о Мосли?

Гарри почувствовал, как щёки начинают гореть, и тупо уставился в стену.

— Так или иначе, — мягче продолжил Риддл, — чтобы ответить на этот вопрос, мне нужно знать больше о твоём времени, а тебе стоит отдохнуть. Мы можем обсудить это и твою неудачу с концентрацией позднее.

Верно. Гарри уже почти и забыл, с чего всё началось. И прежде, чем он успел возразить, комната закружилась у него перед глазами, и тут же упала тьма. Гарри куда-то провалился, и его рывком вытолкнуло на стул в их с Седриком комнате.