Мораль в полутенях (джен)

После трёх недель путешествий по диванам Хейзел наконец-то может расслабиться в своей квартире. Теперь она уверена в том, что никто не заявится к ней в её отсутствие, потому что, если верить смелым заявлением Освальда, никаких бандитов, вымогающих деньги, на хвосте больше нет — значит, беспокоиться не о чем.

Она уже успела позабыть, что это такое — нормально жить, когда тебя никто не преследует и не ждёт, пока выплатишь долги, которые тебе даже и не принадлежат. Заходить в свою квартиру, будучи уверенной, что не встретишь кого-то, кто будет требовать от тебя невозможного на данный момент. Не думать, сколько денег нужно заработать, чтобы выплатить хотя бы самую малую часть долга и при этом умудриться купить еду и заплатить за жильё. Не опасаться каждый раз при выходе из дома, что за тобой следует хвост. Не бояться, что однажды угрозы будут воплощены в реальность.

И этому долгожданному спокойствию Хейзел обязана именно Освальду; тому, кто в её глазах представляется далеко не хорошим человеком, потому что вся его карьера выстроена на крови и боли, но в ком она так отчаянно ищет что-то доброе, ведь считает, что в каждой тьме есть хотя бы какой-то лучик света. Увы, за всё время, что работает на него, она убедилась лишь в том, что в каждом свете есть сгустки тьмы.

К случившемуся на кухне Фрэнсис разговору Хейзел возвращается изо дня в день, и неважно, хочет она того или нет — мысли сами каждый раз уносят её в тот самый вечер. Оз прав: в каждом есть тьма, но принять эту правду получается с трудом. Многие годы помогая людям и пытаясь хотя бы чуточку улучшить этот мир, нельзя в один момент осознать, что какие-то действия могут иметь знак «минус», пусть даже и не было злого умысла. Хейзел с детства учили, что злые поступки — для злых, да и наглядный пример был совсем под носом; но насколько такое чёткое деление на белое и чёрное было оправдано? Неужели люди не могут поступать плохо, чтобы потом было хорошо? Неужели «плохие» люди совсем не делают что-то доброе? А «хорошие»? Неужели у них даже не проскальзывает «неправильной» мысли? А если проскальзывает — стало быть, не такие они уж и хорошие люди?

Порой размышление об их небольшом разговоре ставит перед Хейзел простой, но вместе с тем крайне занимательный вопрос — какой смысл в абсолютном добре? Почему нужно стремиться к совершению исключительно хороших поступков? Зачем это всё, если в ответ всё равно получаешь не то же самое?

До встречи с Освальдом Хейзел знала для себя ответы на все эти вопросы. Смысл в абсолютном добре, конечно же, есть: если все люди будут плевать на мораль и поступать так, как хочется им, мир придёт в упадок, в нём не останется ничего, кроме ненависти и грязи, от которых уже невозможно будет избавиться. Хорошие поступки помогают остальным, создавая в каждом лучик надежды, который обязательно распустится в ярком бутоне света. Безусловно, остаются и те, кто отвечает злом на добро, но если упорно стоять на своём, то таких людей будет становиться всё меньше и меньше. Мир без зла — не такой уж и недостижимый идеал.

Однако сейчас девушка уже не так сильно уверена в своих убеждениях. Разве возможно, чтобы мир стал лучше только оттого, что сначала один, а за ним и второй, третий, пятый, сотый человек совершал исключительно добрые поступки? Если такое и возможно, то точно не на её веку — и зачем тогда стараться ради того, что она точно не увидит? Добро лишь может сделать мир менее злым, но искоренить тьму не удастся. Сейчас Хейзел это понятно, как никогда, и это приводит её в смятение: неужели до встречи с Освальдом она была настолько наивной?

И что тогда, нужно опускаться на самое дно, как и весь Готэм? Наплевать на чувства других и делать так, как заблагорассудится? Врать, шантажировать, грабить, убивать… не помогать нуждающимся? Тогда город, да и весь остальной мир, превратится в ад на земле, и жить здесь станет невыносимо. Есть столько людей, которые чуть ли не каждый день испытывают боль, страдают, что усиливать всё это кажется… бесчеловечным.

Вот оно — бесчеловечным. Добро в понимании Хейзел — человечность, а зло — её отсутствие. Но как проявлять эту самую человечность в таком месте, как Готэм? В обществе, которое утопает в жестокости и бессердечии. Тут скорее схватишь пулю в лоб со своей человечностью, пытаясь переубедить маньяка, что есть другой выход, не включающий убийство невинных (или виновных, но это немного другой случай) людей.

И всё же Хейзел кажется неправильным, даже недопустимым плохое отношение к окружающим; а после того, как Освальд указал на то, что она тоже не совсем «хорошая», её внутренний мир начал переворачиваться.

Неожиданный стук в дверь заставляет девушку подпрыгнуть на диване, едва ли не выплеснув красное вино из бокала: настолько ушла в собственные мысли, что окружающий мир перестал что-либо значить. Даже не удосужившись отставить напиток на малюсенький кофейный столик, она поднимается, чтобы открыть дверь незваному гостю.

Мелькает мысль, что пришли выбивать долги, однако Хейзел тут же себя одёргивает — это уже в прошлом, теперь за ней нет хвоста. Однако окончательно свыкнуться с этим давно позабытым чувством безопасности не так уж и просто.

На пороге оказывается Освальд, всё в том же неизменном чёрном пальто, которое всегда расстёгнуто.

— Вау, деточка, ты бы завязывала с этим, — усмехается он одними глазами, указывая пальцем на бокал с вином в руках девушки. — Или сегодня какой-то повод? — уточняет, когда она пропускает его в крохотную квартирку и закрывает дверь. — Вижу, ты небольшую перестановку сделала.

Хейзел безучастно окидывает взглядом окружающее её пространство, словно до этого не замечала изменений, которые сама же и сделала. Теперь диван повёрнут к окну, чтобы можно было спокойно расслабиться и смотреть в окно, а не на удручающие отклеенные обои и потолок в трещинах; конечно, вид на такой же скучный серый дом тоже не вызывает восторга, но всё же смотреть на него чуточку приятнее. В углу теперь стоит высокий цветок в большой плошке; его длинные острые зелёные листья привносят красок в жилище девушки. Кровать она решила не трогать, лишь развернула её, чтобы не мешалась дивану.

— Новое начало, — совсем невесело выдыхает Хейзел.

— Как-то ты обречённо звучишь для человека с новым началом, — замечает он, в то время как она проходит мимо него. — Или это уже вино подействовало?

— Просто устала, — отмахивается она, удобно устраиваясь на диване. — Зачем пришёл-то?

— Чтобы послушать, как ты игнорируешь мои вопросы, — с толикой недовольства тут же отзывается он и обходит диван, однако присаживаться не спешит, вместо этого останавливаясь недалеко от девушки.

— Так, значит, пришёл, чтобы узнать, зачем я пью? — с наигранно-скучающим видом осведомляется Хейзел, приподнимая брови. — Мог тогда просто сообщение отправить, — пожимает плечами и делает маленький глоток вина.

— Ты будешь удивлена, но именно за этим я и приехал, — она хмуро на него смотрит, ожидая развязки шутки. — Захотел узнать, как живётся человеку, с которого разом списали огромный долг, — нетерпеливо поясняет он.

— «Списали», — повторяет Хейзел, не сдерживая смешка, который, впрочем, через секунду перерастает в тихий смех. Освальд всё это время неотрывно следит за ней: сидит на диванчике, прижав коленки к груди и оперев на них бокал, вино в котором бесшумно плескается от вызванных смехом содроганий девушки. Когда она наконец успокаивается, смотрит на пришедшего исподлобья, и в серых глазах всё ещё искрятся остатки смешинок. — Так теперь называется доведение до суицида? — без претензии спрашивает она, приподняв правую бровь.

— Называй как хочешь, мне без разницы…

— Спасибо, — перебивает его, резко посерьёзнев. — Ну, не за разрешение называть как хочу, а за… — следует короткий вздох с её стороны. — За то, что поспособствовал списанию моих долгов. Я пока ещё не до конца осознала это, — она отводит полупустой взгляд в сторону окна. — Так странно…

— Странно чувствовать себя в безопасности? — подсказывает Освальд.

— Да, — медленно кивает она, не моргая. — Мне всё время кажется, что я сплю. Что это всё… ненастоящее. И я боюсь просыпаться.

— Не проснёшься, это я тебе гарантирую, — серьёзно произносит он, и проходит всего секунда, прежде чем со стороны Хейзел слышится смешок.

— Ты понимаешь, как это двусмысленно звучит? — с задорной улыбкой спрашивает она, глядя на Освальда, и тот одобряюще улыбается, усмехаясь. — Вино будешь?

— Какая резкая смена темы… У тебя есть второй бокал?

— Обижаешь, — прикладывая руку к сердцу, театрально хмурится она. — Мне вообще-то хорошо платят, знаешь? — с намёком продолжает она, отставляя свой бокал на кофейный столик. — Сейчас принесу.

Встаёт и неспешно направляется в сторону кухни, хотя медлить в её планы не входит — увы, вино слишком хорошо расслабляет, особенно когда нервы на пределе. Когда достаёт второй бокал из шкафчика, на несколько мгновений останавливается, не понимая, почему незваный гость согласился на вино: у него что, дел никаких нет? Поздний вечер ведь его основное рабочее время! Впрочем, какая разница, если теперь нет никаких проблем?

Последняя мысль окрыляет, и Хейзел выпархивает из кухни, чувствуя непривычную лёгкость на душе.

— Ты просто так согласился на вино или у тебя на меня сейчас какие-то планы? — с хитрым прищуром спрашивает она, ставя пустой бокал на кофейный столик. Освальд, который уже успел снять пальто и присесть на диван, кидает на неё вопросительный взгляд. — «У меня сегодня дела», — с напускной важностью передразнивает она его излюбленную фразу, которую тот всегда произносил, когда отказывался оставаться на бокал вина. Освальд чуть склоняет голову, тихо усмехаясь её манерности.

— Сегодня их нет, поэтому решил отдохнуть, — отвечает он. — Заметь, я на твои вопросы отвечаю, — с намёком произносит он, и девушка тут же театрально удивляется.

— Надо же! А я и не заметила… — качает головой, смотря невидящим взглядом прямо перед собой. Когда со стороны собеседника слышится смешок, она отбрасывает всякую наигранность и устало вздыхает. — Отдохнуть и правда не помешало бы… — плюхается на диван, откидываясь на его спинку, и на мгновение прикрывает веки, однако взявшийся из ниоткуда тик в уголке левого глаза не даёт сделать даже такое простое действие. — Не помню, когда в последний раз вот так сидела у себя дома, с бокалом вина, со спокойной душой… Представляешь? — грустно усмехается она.

— Но ведь сегодня ты спокойна?

Хейзел хмурится и поворачивает голову в сторону Освальда, по-прежнему не отрываясь от спинки дивана. Он едва заметно кивает, подначивая её ответить, однако в квартире повисает задумчивая пауза. Так и не отводя взгляд от его глаз, девушка уходит в собственные мысли, одни только ей доступные. Стоит ли ему рассказать о том, что беспокоит прямо сейчас, или они недостаточно близки? Но ведь всё, что говорится за вином, остаётся там же…

— Не совсем, — наконец отвечает она. — Сегодня день рождения тётушки Энн. Она… вырастила меня, — ей становится некомфортно, и она тянется к своему бокалу, ведь с ним весь мир кажется нестрашным. Освальд, подозрительно прищурившись, наливает себе вино. — Сегодня ей бы исполнилось шестьдесят шесть.

В воздухе чувствуется напряжение. Освальд не знает, как вести себя в ситуациях, когда кто-то, кто вроде бы тебе не безразличен, но в то же время малознаком, делится куском прошлого, которое наверняка причинило немало боли, а Хейзел не понимает, стоит ли вообще рассказывать ему об этом всём, потому что может предугадать, что ему не будет интересно.

— Она была нашей соседкой сверху, — неуверенно начинает свой рассказ Хейзел, сделав глоток вина. — Впервые я у неё очутилась в гостях, когда мне было пять. Вернее… в тот день она сама пригласила меня к себе, потому мои родители… — делает небольшую паузу, испытывая неприязнь к тем, о ком говорит, — повздорили. Напились, разругались, отец поднял руку на мать, она ответила тем же, — морщится, как если бы в воздухе стояла удушающая вонь. — Не хочу вдаваться в подробности. Я тогда выбежала на лестничную площадку, потому что боялась, что во время их пьяных разборок сама пострадаю. Энн нашла меня, одиноко сидящей на холодной ступеньке между третьим и четвёртым этажами. Помню как сейчас: обхватила руками коленки и бесшумно плакала, мысленно кого-то прося, чтобы это всё побыстрее закончилось, — вспоминает она, остекленевшим взглядом смотря в окно. — Энн спросила, что случилось. Я была слишком напугана, чтобы рассказать правду, поэтому соврала, что родителей нет было дома, а я не могла попасть в свою квартиру. Естественно, она не поверила: как маленький ребёнок мог оказаться за пределами квартиры без родителей?

Хейзел не замечает, как Освальд неотрывно смотрит на неё, улавливая любое изменение в выражении её лица. Ему интересно; он и сам этому удивляется, потому что обычно его не трогают чужие сердобольные истории — это всего лишь бессмысленная жалость к себе; вместо того, чтобы ныть о своём прошлом, нужно идти и создавать настоящее. Так он видит это. Но с Хейзел отчего-то по-другому. Ему хочется понять, как сложились её убеждения, ведь убеждения эти ему чужды: ещё никто не встречался на его пути с такими добрыми намерениями.

В особенности она стала ему интересна после их разговора на кухне его матери. Нет, он не проматывал всё сказанное из раза в раз, пытаясь понять, что имела в виду Хейзел, когда говорила, что свет тоже есть в каждом человеке. Он просто запомнил этот диалог, мысленно пообещав к нему вернуться. Её точка зрения крайне любопытная. И неустойчивая, потому что, по всей видимости, он раскрыл ей глаза на её причастность к плохим поступкам, которые она так сильно порицает.

Теперь ему интересно, почему у неё сложилось такое убеждение насчёт добра и зла.

— Тем не менее, она привела меня к себе, — продолжает Хейзел. — Укутала в тёплый плед, заварила горячий чай, угостила вкусным печеньем… Определённо, в тот момент я была в замешательстве, потому что то, с какой теплотой она ко мне относилась, поразило до глубины души. От родителей такой заботы ожидать не стоило, я даже не уверена, были ли они способны на её проявление… — она вновь недовольно хмурится: ей всегда неприятно вспоминать что-то, что связано с её родителями, тем более вкупе с тёплыми моментами времяпрепровождения с тётушкой Энн. — Поначалу мне было некомфортно, но потом так расслабилась, что рассказала ей всю правду. О том, что мои родители пьют, о том, как часто они закатывают скандалы, нередко перерастающие в что-то наподобие драки, и о том, как мне стало страшно, что я аж сбежала из дома. Энн было меня жаль. Искренне жаль. Это не было тем притворным сочувствием от проходящих мимо людей, пока я сидела одна на лестничной площадке. В её взгляде не было ни намёка на что-то плохое. Её глаза были такими добрыми и… положительными.

— Что было дальше? — осторожно уточняет Освальд, так и не сделав глоток вина.

Хейзел тяжело вздыхает.

— Она обратилась в полицию, те направили к нам проверку из органов опеки. Угадай, помогли ли они мне, — растягивает она губы в раздражённо-саркастичной улыбке, а затем тут же сама и отвечает: — Нет, конечно. В районе, где я жила, почти все семьи были такими. Не захотели разбираться и просто пригрозили моим родителям штрафом, желая побыстрее закончить с этим делом. Энн ещё несколько раз жаловалась, и после последней проверки произошёл очередной скандал, вот только в тот раз… — на секунду останавливается, не сразу решаясь продолжить: всё же возвращаться к тем воспоминаниям совершенно не хочется, — в тот раз и мне досталось.

Она отпивает вино, в то время как в её голове мелькают неприятные воспоминания, вызывая холодок по всей коже; кажется, она настолько уходит с головой в тот вечер, что уже и ног не чувствует от тянущегося тонкой нитью вдоль всего тела страха.

— Это… как-то связано с ожогом на ноге? — чрезвычайно аккуратно спрашивает Освальд, и Хейзел резко поворачивает голову в его сторону, смотря взглядом, выражающим злобу и непонимание. — Я видел его, когда ты ночевала у меня первый раз.

Она поджимает губы, явно не ожидав такого поворота. Ей не хочется, чтобы кто-то видел этот уродливый шрам, оставшийся после того злополучного вечера, потому что это ужасно; ужасно видеть то самое сочувствие, переносящее её в воспоминания о тётушке Энн, в её заботу и всяческую поддержку. Ужасно, потому что этого давно уже нет.

— Да. Я его тогда и получила, — сухо отвечает девушка, отстранившись от всех эмоций, и мужчина уже начинает жалеть, что задал этот вопрос, заставивший её отгородиться от него хотя и тонкой, но прочной стенкой. — Родители были очень злы от частых проверок от органов опеки, и недовольны они были в первую очередь мной. Считали, что это я виновата в том, что происходило в нашей семье, — от злости так сильно сжимает бокал, что рука чуть дрожит. — Разразился очередной скандал. На кухне. Возле плиты. Около кипящей в кастрюле воды, — Хейзел упорно старается отгородиться от воспоминаний, лишь сухо излагать факты, никак не реагируя на это эмоционально, но все её попытки с треском проваливаются: мысленно она не здесь, а там, в прошлом, в том самом вечере, после которого её жизнь повернула в совершенно другую сторону. — В порыве гнева мать перевернула на меня эту кастрюлю, — широко распахнутыми глазами смотря прямо перед собой, шепчет она. — Я не помню, как кричала от боли, не помню саму боль… — в глазах скапливается влага. — Но помню, что я была… — она открывает рот, но нужного слова подобрать не может.

— Разбитой? — подсказывает Освальд, и девушка, с трудом вынырнув в реальность, переводит на него взгляд, отчего некрупная слезинка скатывается из левого глаза. Он серьёзен. Внимателен. И чрезвычайно осторожен.

— В какой-то степени, — кивает она, не моргая. — Если я скажу, что это было ужасно, то преуменьшу всё случившееся, — опускает взгляд чуть ниже, скользя им по его идеальной тёмно-серой рубашке, в задумчивости молча. — Собственно, — резко выпрямляется, натягивая на лицо нейтральную улыбку, — так я и оказалась на попечительстве у тётушки Энн в семь лет. Она всё же добилась того, чтобы у отца и матери отобрали родительские права, а сама оформила опеку надо мной. Было очень странно жить в этом же доме этажом выше, но уже в нормальной обстановке.

— Тебе повезло с Энн, — произносит Освальд. — Действительно повезло. Если бы не она…

— Родители меня бы однажды убили, — заканчивает за него, однако в этот раз её голос звучит отстранённо, так, словно она тысячу раз думала об альтернативном развитии событий. Впрочем, она и думала. Долго, усердно размышляла, чем могло закончиться её проживание с родителями. Вариантов было немного: либо их где-то бы убили, а Хейзел попала бы в детский дом, либо в очередном из скандалов забили бы её до смерти. Варианты со счастливым исходом на ум почему-то не приходили. — Так что да, мне очень повезло, что рядом оказался хороший человек, не брезгающий помогать другим.

Последнюю фразу Хейзел выделяет особой интонацией, после чего делает очередной глоток вина. Освальд понимает, что она имеет в виду их тот самый разговор на кухне Фрэнсис, чему лукаво улыбается: всё-таки упрямо настаивает на своём.

— Я не отрицаю, что этому миру нужны хорошие люди, — отвечает он, и девушка выгибает правую бровь, имея в виду: «Да ну?» — Но быть хорошим себе же дороже. За доброту в Готэме «спасибо» не говорят.

— Это я усвоила давно, — кивает она. — Тётушку Энн никогда не благодарили, считая, что её добрые действия по отношению к окружающим — само собой разумеющееся и что так и должно быть. Добрым человеком легко пользоваться, это правда, — с грустью в голосе произносит она. — Но такими, как мои родители, легко управлять, потому что они — тупорылое стадо, руководствующееся лишь своим эгоизмом и отсутствием хотя бы какой-то человечности, — презрительно выплёвывает она, сморщившись.

— Что случилось с Энн? — прищуривается Освальд, подозревая, что никакой хорошей истории девушка сейчас не расскажет: судя по её последнему высказыванию, с тётушкой случилось что-то очень и очень плохое.

— Убили, — тихо отзывается она. — Она не сделала никому ничего плохого, — в её взгляде читается смесь непонимания и гнева. — Убили, чтобы ограбить… — тише прежнего произносит она, и Освальд замечает, что её начинает потряхивать от злости. — Меня не было дома в тот момент… Чёрт возьми, да она бы им ничего не сделала! — гневно восклицает она, вмиг повышая голос, и поднимается с дивана. — Убивать беспомощного человека?! — непонимающе вопрошает она, сжимая в руке практически пустой бокал. — Как низко нужно опуститься, чтобы совершить такое?

— Спокойно, милая, — твёрдо произносит Освальд, тоже поднимаясь с дивана и отставляя свой бокал на кофейный столик.

— Спокойно… — нервно усмехается она. — Я не могу быть спокойна, зная, что могла предотвратить её смерть!

— Да, и как же? — с вызовом спрашивает он, становясь прямо перед ней. Она в непонимании распахивает глаза: как он может задавать такие вопросы, если и так всё очевидно? Для Хейзел, по крайней мере. — Думаешь, смогла бы мило попросить грабителей вас не убивать? — он чуть повышает голос, и это отрезвляет девушку. — А они что, послушались бы тебя? — совсем недружелюбно усмехается он, а в следующее мгновенье забирает бокал из рук девушки и отставляет его на столик: он это хотел сделать ещё на моменте, когда она вскочила с дивана, клокочущая от злости. Для безопасности. — Если бы в тот день ты была дома, убили бы и Энн, и тебя, — вкрадчиво объясняет он.

— Как ты можешь так размышлять? — шокировано спрашивает Хейзел, качая головой. — Ты фактически убеждаешь меня в том, что её смерть — это лучший исход…

— Представляешь, да! — не сдержавшись и повысив голос, восклицает Освальд. — Сейчас ты жива, потому что в тот день не была дома. Твою Энн в любом случае бы убили!

— Нет! — упрямо возражает она, гневно хмурясь. — Я… могла предотвратить события того вечера, если бы, — отводит взгляд, морщась от чувства вины, — поместила её в дом престарелых, — выражение её лица становится мрачнее тучи. — К тому моменту она уже мало узнавала меня. Ей нужен был постоянный уход, а я… — в её голосе явно слышится отвращение к себе, — я была слишком самонадеянной, чтобы признать свою беспомощность. Мне нужно было учиться, я физически не могла находиться с ней рядом круглыми сутками…

Освальд молча выслушивает её, ненамеренно перенося ситуацию с тётушкой Энн на его собственную жизнь. Состояние Фрэнсис тоже начинает ухудшаться; медленно, но заметно — порой она считает его братьев живыми и даже разговаривает с ними; что уж говорить о моментах, когда она выходит на улицу и забывает, зачем это сделала? Однако когда врач говорит о возможности поместить Фрэнсис туда, где о ней позаботятся, Освальд яростно протестует: он убеждён в том, что там ей не помогут. Убеждён, что его собственная мать возненавидит его, ведь, по сути, он отказывается от неё, отправляя в дом престарелых.

В какой-то степени Освальд понимает Хейзел. Нежелание отпускать человека, которому действительно нужна помощь и слепая уверенность в том, что собственных сил окажется достаточно. Это ему более чем знакомо.

— Это моя вина, что её убили, — вслух признаётся девушка, и эти собственные слова режут её сердце без ножа.

— Ты ещё обвини себя в её болезни, — с сарказмом поддакивает мужчина. — И в долгах, которые на тебя повесили собственные родители.

— Нет, Оз, это другое…

— Это то же самое, милая, — перебивает её, не желая слушать глупых возражений. — Дерьмо случается, — несколько жестоко произносит он. — Её могли убить раньше, могли позже. Во время переезда. Или даже в твоё присутствие, — она качает головой, не желая соглашаться. — Ты знаешь это, — смотрит он в её наполнившиеся слезами глаза. — В этом мире нет справедливости, здесь каждый сам за себя.

— Это ужасно… — выдыхает Хейзел, опуская голову и закрывая лицо руками. — После её смерти я бросила учёбу, потому что нужно было зарабатывать. Я начала с дома престарелых, но… чувство вины никуда не уходило, — она убирает волосы с лица и растерянным взглядом скользит по темноте за окном. — Наоборот, становилось лишь сильнее. Мне было невыносимо видеть всех тех людей, которые хотя бы как-то напоминали о тётушке Энн. Поэтому я стала работать няней, — вздыхает, сдерживая слёзы, которые этим вечером так и рвутся наружу. — Наблюдала, как распускается жизнь, вместо того, как она угасает.

— И тебе стало легче?

— Отчасти, — пожимает она плечами. — Но время от времени я вспоминаю о случившемся и тогда… тогда становится так мерзко, что хочется прекратить существование, — признаётся Хейзел, стирая слезу, успевшую скатиться по правой щеке. — Я не должна была тебе это рассказывать, — качает она головой, понимая, что Освальду не сдалось её нытье по поводу нерадостного прошлого. — Извини.

— Всё хорошо, — спокойно убеждает он, и она кидает на него неуверенный взгляд. — Мне не в тягость. Да и, уверен, тебе больше некому высказаться.

Он абсолютно прав: у Хейзел нет и не было никого, с кем она могла бы поделиться своей болью. Все года после смерти Энн она провела в одиночестве, хотя и была окружена обществом. От последнего становилось ещё тягостнее: вокруг столько людей, но никому из них она так и не решилась раскрыть душу, никого не подпускала к себе, боясь, что однажды это закончится чем-то плохим. Она боялась снова потерять. Снова ощутить ту развёрстывающуюся на душе дыру, засасывающую в себя всё хорошее.

— Ты прав. Некому, — печально улыбается она, однако в следующую же секунду сдвигает брови друг к другу, пытаясь сдержать вновь подступающую волну слёз.

— Иди сюда, — Освальд отводит правую руку в сторону, приглашая её в объятья, а Хейзел с недоверием смотрит, ожидая подвоха. — Я не кусаюсь, — по-доброму усмехается он, вызывая у неё слабую улыбку.

Она робко приближается к нему, и он, не дожидаясь, притягивает её к себе, обнимая. Хейзел бросает в жар, и это вовсе не из-за тёплого свитера, что надет на ней: её просто никто давно не обнимал, поддерживая и сочувствуя. Одиночество перекроило её личность, и теперь ей кажутся странными обычные дружеские объятия.

Впрочем, у Освальда аналогичная ситуация.

— Я беспокоюсь о Фрэнсис, — не разрывая объятий, делится своими переживаниями Хейзел. — Её состояние будет ухудшаться, ты же ведь это понимаешь?

— Понимаю, — с сожалением отвечает он, не отпуская девушку; никого из них не смущают затянувшиеся объятия. — Я слежу за этим.

— Надеюсь, — с явным волнением в голосе отзывается девушка, и Освальд задаётся вопросом, откуда она такая взялась — вся такая добрая, беспокоящаяся о других.

И после сегодняшнего разговора ему стали понятны истоки её убеждений насчёт правильности поступков. Ей посчастливилось встретить хорошего человека на своём пути, спасшего её от ужасных родителей, но не повезло потерять этого человека из-за людской жестокости. Чувство вины наложилось на чувство благодарности и вылилось в… потребность восстановить справедливость путём распространения добра.

Жаль только, что этот холодный мир не любит добрых людей.