Четыре болта (джен)

Тишина пришла не сразу.

Сначала ушли птицы. Минуту назад сороки скрипели на водосточной трубе, и вот их нет. Нунан заметил не сразу: шли привычным маршрутом, южнее складов, через промзону. Октябрь. Восьмая ходка.

Потом стих ветер.

Разом. Запах — мокрый бетон и прелая листва — повис, не двигаясь. Ржавчиной тянуло откуда-то сбоку, от труб.

Лещ остановился. Гайка замерла в руке.

— Стой.

Четверо на тропе между корпусами. Нунан слушал. Ничего: ни шороха, ни потрескивания, к которому привыкли за полгода.

Гром повернул голову. Медленно.

Кожу на предплечьях стянуло. Волоски встали, все, от запястий до локтей. Покалывание, мелкое, как от свитера в сухой день. Нунан потёр руку, не помогло.

Филин стоял рядом. Пальцы перебирали ремень рюкзака.

— Что это? — спросил он.

Никто не ответил.

Небо изменилось. Серое ушло, на его место наплыло жёлтое, тяжёлое, низкое.

Гул.

Давление. Вибрация в грудной клетке, от которой заныли зубы. Земля дрожала мелко, на грани. Стёкла в ближайшем корпусе зазвенели тонко, жалобно.

— Бежим, — сказал Лещ.

Побежали.

Лещ первый. К ближайшему зданию. Корпус бетонный, двухэтажный, окна первого этажа заложены кирпичом. Дверь железная, один замок выбит. Рванул. Петли заскрежетали.

Лестница вниз. Подвал. Капель, гулкая, редкая, где-то впереди. Пахло сыростью и чем-то кислым, застоявшимся. Стены бетонные, толстые, без окон. Трубы под потолком.

Забились в угол. Лещ щёлкнул фонарём. Жёлтый круг на потолке. Круг дрожал. Не фонарь — рука.

Гул нарастал. Из далёкого давления в рёв, низкий, тяжёлый, от которого вибрировали стены. Зубы стучали, Нунан сжал челюсти, не помогло.

Дыхание Филина, частое, мелкое, собачье. Колени к груди. Гром прижался спиной к стене, ладони плоско на полу, будто держал его. Лещ стоял.

Удар.

Белое — сквозь стены, сквозь закрытые веки, сквозь ладони на лице. Полсекунды. Уши заложило. Фонарь мигнул, погас. Темнота. Пол дёрнулся, и Нунан упал на четвереньки, и желудок вывернулся без предупреждения. Спазм. Ещё один, пустой.

Рядом хрип. Короткий.

Потом ничего.

Тишина. Не та, что была до, — напряжённая, живая. Эта мёртвая, ватная. Звон в ушах, тонкий. Нунан провёл пальцем под носом. Мокрое. Лещ включил фонарь. Кровь.

У Филина тоже. Из носа, из правого уха.

— Все целы? — Голос Лёща, глухой, как из-под воды.

— Целы, — сказал Нунан.

— Тарас?

— Да.

Пауза.

— Лёха?

Филин поднял голову. Сглотнул.

— Целый.

Сидели. Капель вернулась, единственный звук. Наверху скрипело, медленно, протяжно.

Нунан открыл рот. Закрыл. Открыл.

— Ну, — сказал он. — Красота.

Филин хмыкнул коротко, носом.

* * *

Вышли через час. Лещ первым. Дверь на ладонь, голова в щель. Привычка из прежней жизни.

Воздух пах озоном и горелым. Над землёй стелилась дымка, тонкая, невесомая, и сквозь неё проступало серое октябрьское небо.

Промзона та же. Те же корпуса, труба на горизонте. Только дымка и тишина. В ушах ещё звенело.

Лещ бросил гайку вперёд, на тропу, по которой шли два часа назад. Гайка пролетела три метра и дёрнулась влево, резко, как на нитке. Ударилась о стену.

Тропа была чистой два часа назад.

Бросил вторую левее, где обычно обходили корпус. Гайка зависла. Полсекунды неподвижная. Потом рванулась вниз и впечаталась в асфальт. Филин отступил.

Лещ поднял руку.

— Подожди. Дай минуту.

Присел. Стал бросать методично, веером. Вперёд дёрнуло. Влево вдавило в асфальт. Вправо чисто. Ещё раз. Узкий коридор, метра четыре, вдоль стены корпуса.

— Туда.

Пошли. Гайка — два шага. Гайка — два шага. Ритм стал плотнее.

— Дёрнулась — не идём, — говорил Лещ, не оборачиваясь. — Легла нормально — три шага. Легла криво — обходим. Запомните.

Филин повторял шёпотом: дёрнулась — стоп, нормально — три, криво — обход.

— Они сместились, — сказал Лещ. — Всё переехало. Старый маршрут — мёртвый.

Новый путь вёл через двор, вдоль забора, мимо трансформаторной будки, в которой потрескивало тихо, ровно. За будкой пустырь. Два часа вместо сорока минут.

Гайки кончились за двести метров до просёлка. Последнюю Лещ бросил у обочины. Чисто. Двести метров шли без проверки, на покалывании кожи, на чём-то, чему ещё не было названия.

На просёлке Лещ сел. Достал блокнот в клетку. Рисовал: линии, крестики.

— Выброс, — сказал он. — Слышал от кого-то на трассе. Когда всё перетасовывается.

* * *

Ноябрь. Двенадцатая ходка.

Возвращались новым маршрутом, через лесополосу, к западному забору. С одиннадцатой ходки перестали выходить на восток. Военные. Лещ узнал от кого-то на трассе: патрули, приказ стрелять. На одиннадцатой проверили: вышли к старому периметру, и очередь ударила правее, метров за сто. Короткая, сухая. Пуля прошла над головой, свист, конкретный, как ничто другое. Легли. Вторая очередь дальше. Ползли назад, за колючку, за забор. Гром порвал куртку. Не заметил.

С тех пор на запад, через лес. Дольше на час, тише.

В лесу гитара.

Нунан услышал раньше, чем увидел: перебор, медленный, один и тот же. Потом голоса, негромкие, неразборчивые. Остановились. Свет оранжевый, низкий, метров за двести.

— Люди, — сказал Филин.

— Вижу, — сказал Лещ.

Стояли в темноте. Нунан считал голоса: четыре, пять. Гитара одна.

— Идём, — сказал Лещ.

Вышли на свет. Пятеро у костра. Котелок на углях, рюкзаки у бревна, автомат прислонён к дереву, один. Лица в огне, оранжевые.

Ближайший, лет сорока, бритый, шрам через бровь, поднял голову. Посмотрел не на лица, на руки.

— Сами по себе?

— Сами, — сказал Лещ.

— Садитесь.

Сели. Гром сел с краю, ближе к темноте. Лещ устроился рядом с бритым, Филин между Громом и Нунаном.

Бритый разлил тушёнку с рисом по мискам, не спрашивая. Горячее, жирное, обжигало нёбо. Ложка чужая, гнутая, рис налипал на алюминий и не отставал. Первая горячая еда в Зоне.

Водка пошла по кругу. Фляга металлическая. Нунан глотнул: тёплая, дрянная, обожгла горло.

— Давно ходите? — спросил бритый.

— С апреля, — сказал Лещ.

Бритый присвистнул.

— Первая волна. — Протянул руку. — Хмурый.

— Лещ. Нунан. Гром. Филин.

Хмурый кивнул. Назвал своих, имена, которые Нунан забыл через минуту. Запомнились лица: гитарист в вязаной шапке, рыжий тощий, не выпускавший нож из рук. Седой, молчавший так, будто разучился говорить. И круглолицый, единственный, кто улыбался.

Гитарист перебирал струны. Мелодия медленная, тягучая.

— Выброс видели? — спросил Хмурый. — Третий с сентября.

— Попали, — сказал Лещ. — Подвал нашли.

— Повезло. — Хмурый отпил из фляги. — У нас двое не дошли до укрытия. Месяц назад. Шли — и легли. Оба. Как выключили.

Треск костра. Гитара.

— Где? — спросил Лещ.

— Рыжий лес. Укрытий нет. Деревья и поле, ни одного подвала на два километра.

Лещ кивнул. Нунан видел: глаза сузились, пальцы сжали блокнот в кармане. Рыжий лес. Нет укрытий.

— Вчетвером ходите? — спросил Хмурый.

— Вчетвером.

— Правильно. Одному тут — дурь.

Рыжий перестал чистить нож.

— Не всем дурь, — сказал он.

Хмурый махнул рукой.

Нунан грел ладони о пустую миску. Алюминий ещё держал тепло. Огонь выхватывал пять метров. Дальше темнота.

— Кто хочет анекдот? — сказал Нунан. — За бесплатно, первый раз.

Хмурый прищурился.

— Мужик приходит к врачу. Доктор, я стал видеть сквозь стены. Врач: давно? Мужик: как забор сломали.

Пауза. Гитарист не прервался, но один аккорд вышел мимо, палец соскользнул. Круглолицый засмеялся громко, откинув голову. Хмурый качнул головой.

— Ещё, — сказал круглолицый.

Нунан рассказал ещё. Старые, с дворовых скамеек, с чужих кухонь. Не выбирал, шли сами. Круглолицый смеялся после каждого. Хмурый через раз, коротким выдохом через нос. Рыжий один раз, сухо, сквозь зубы. Лещ слушал молча, но уголок рта дёрнулся дважды.

Филин сидел рядом с седым. Тот молчал весь вечер.

— У тебя нормально всё? — спросил Филин.

Седой повернул голову. Посмотрел долго, секунды три.

— Нормально, — сказал он. Слово вышло коротко, как выдох.

Филин кивнул.

Хмурый заметил.

— Первый раз вижу, чтобы у костра спрашивали «как дела», — сказал он. — Тут спрашивают «чем торгуешь» или «куда завтра».

— Мы воспитанные, — сказал Нунан.

Водка пошла по второму кругу. Гитарист играл ту же мелодию, печальную. Знакомую, как сон, забытый к утру.

Лещ встал.

— Проветрюсь, — сказал он.

Ушёл за деревья. Минуту не было. Две. Вернулся, сел. Нунан не спросил.

Седой заговорил. Без предисловия, глядя в огонь.

— Хожу с июня. Думал — два раза схожу, заработаю и всё. Потом — ещё раз. И ещё. А оно каждый раз другое. Маршрут запомнил — он уже не тот. Аномалию обошёл — через неделю она в другом месте.

Поднял ветку. Поворошил угли. Искры рыжие, медленные.

— Зона живёт своей жизнью. — Помолчал. — Ей до нас дела нет.

Гитара замолчала. Рука на струнах. Тишина. Треск углей. Далеко — тихо, протяжно — что-то выло. Стихло.

Тишина стояла долго. Лещ смотрел в огонь. Гром смотрел в темноту за кругом света. Филин не отвернулся от седого.

Шорох.

Гром повернул голову. Рука легла на цевьё обреза — Лещ достал после пятой ходки — тихо, привычно.

На границе света стояла собака. Одна. Крупная дворняга, из деревенских, из тех, что бродили до эвакуации. Шерсть на боку клочьями, проплешина размером с ладонь, розовая, влажная. Рёбра торчали под кожей. Глаза красноватые, воспалённые, с мутной плёнкой, какой не бывает у здоровых собак.

Хмурый потянулся к автомату.

Собака попятилась. Полшага. Замерла. Хвост прижат к животу, дрожал кончик. Нос работал: дёргался, тянул воздух. Дым, тушёнка, люди. Знакомые запахи.

Костёр щёлкнул. Искра оторвалась, поплыла вверх.

Хмурый убрал руку.

— Пшла, — сказал рыжий. Негромко.

Собака не двинулась. Стояла секунду, две. Потом развернулась и пошла. Не побежала. Пошла, медленно, и темнота закрылась за ней, как вода.

Гитарист тронул струну. Одну, тихую.

Никто ничего не сказал.

Нунан хотел пошутить. Слово было на языке, лёгкое, привычное, как гайка перед броском.

Не бросил.