Крылья над бездной или ворона-Царевна (джен)

Тот, кто Ворона видал,

Знает силу мрака,

Ворон к Одину летал,

В вечный он глядел кристалл,

Принял тайну знака.

Бальмонт

Дверь захлопнулась за Дамблдором и Гарри, и дом погрузился в мёртвую тишину.

Я всё ещё сидела на шкафу, невидимая благодаря руне, которую начертила в панике, и смотрела на кресло. Северус даже не провожал их взглядом. Он вообще никак не реагировал — ни на звук закрывшейся двери, ни на уход мальчика, которого он спас ценой собственного душевного равновесия. Просто сидел, уставившись в пустоту, и казалось, что внутри него не осталось ровным счётом ничего.

Ну и директор! И Гарри забрал, и Северусу не помог. А я тоже ничего не придумала.

— Эх, пр-ро-воррронила вор-р-рона вор-р-ронёнка!

Я слетела вниз и приблизилась к сидящему (а как ещё его назвать? На человека, профессора, Принца и Северуса он сейчас не тянул). Осторожно устроилась на подлокотнике кресла, стараясь не касаться его тела, и заглянула в глаза. Чёрные, открытые, но абсолютно пустые — как окна в доме, который давно бросили. Ни боли, ни гнева, ни даже той привычной мрачной усталости, которую я замечала раньше. Только пустота.

"Ворона и Пустота" — всплыло в памяти название книги, хотя, нет, там кто-то другой был в этой фразе, не ворона... Тем не менее, перед внутренним взором бегущей строкой уже мигал текст: "Любая форма — это пустота. Но это значит, что пустота — это любая форма".

Как-то сложно, но посыл ясен: пустоту Северуса со временем можно заполнить смыслами.

— Пр-р-ринц, — позвала я тихо, хотя с тем же успехом могла каркать на всю громкость, — Север-р-рус!

Никакого ответа. Даже веко не дрогнуло.

Я ткнулась клювом в его руку, лежащую на подлокотнике, сперва легонько, потом сильнее. Он не моргнул. Я попробовала клюнуть чувствительную кожу между пальцами — бесполезно. Живое тело сидело передо мной, но человека внутри словно не было.

— Чёрррт, — выдохнула я шёпотом. Это слово у меня получалось лучше всего, хоть и с лёгким каркающим оттенком.

— По Фрейду, моё желание помочь Северусу можно было бы объяснить материнским инстинктом, — опять полезли из меня умные словечки, — по Юнгу архетипом Спасателя, а по мне — так обычной человеческой жалостью, которая почему-то сохранилась даже в вороньем теле.

Я сидела на подлокотнике и лихорадочно соображала. Если он продолжит сидеть так, он умрёт, не от ран или проклятия — просто перестанет существовать, потому что забыл, как дышать, как моргать, как хотеть жить. А я всего лишь ворона. Не человек, не волшебник, не целитель. Что я могу сделать?

И вдруг меня осенило. Руна. Ещё одна, что всплыла у меня в памяти, когда я пряталась от Дамблдора. Древний символ, который я откуда-то знала, но не могла назвать. Что-то связанное с восстановлением, с выравниванием, с возвращением того, что ушло слишком далеко.

Я не знала, сработает ли руна на человеке, но выбора у меня не было.

Я перелетела на стол перед креслом. Деревянная поверхность была покрыта тонким слоем пыли — идеально для черчения. Я напрягла память, пытаясь вызвать чёткий образ. Руна оказалась сложной: переплетённые линии, изящные завитки, срединный ромб в центре. Клюв не самый удобный инструмент для такой тонкой работы, пришлось чертить медленно, то и дело останавливаясь, чтобы поправить кривую линию. Получалось коряво, но, кажется, похоже. Когда последний штрих лёг на место, я почувствовала слабое покалывание в кончиках перьев — руна откликнулась.

Теперь нужна была кровь, чтобы вдохнуть в рисунок силу.

Я посмотрела на Северуса. Он сидел всё так же неподвижно. Я вздохнула (насколько ворона способна вздыхать), подошла к его руке и изо всех сил клюнула в указательный палец. Тёмно-красная капля выступила сразу, густая и тёплая. Я быстро, стараясь не размазать рисунок, перенесла её клювом в центр руны.

Кровь впиталась в дерево почти мгновенно, словно дерево было живым и жадно пило. Руна вспыхнула слабым золотистым светом, и я почувствовала, как по комнате прошла волна тёплого воздуха. По спине у меня пробежали мурашки — перья встали дыбом, а в груди что-то странно ёкнуло.

Сначала ничего не происходило. Потом его веки дрогнули — раз, другой. Медленно, словно с огромным трудом, глаза сфокусировались на мне. Пустота в них не исчезла полностью, но сквозь неё проступило что-то похожее на слабое удивление. Он видел меня! Осознавал.

— Ты... — выдохнул он хрипло. Голос звучал сухо, скрипуче, как несмазанная дверь. — Кто...

И тут меня ударило. Острая боль пронзила грудь, прямо в том месте, где у людей сердце, а у ворон — просто центр тела. Я закричала, но из клюва вырвалось только хриплое, каркающее "Кар-р-р-р-а-а-а!". Перед глазами всё поплыло, и я почувствовала, как что-то тянется от меня к нему — тонкая серебристая нить, похожая на ту, что я видела, когда он вынимал свои воспоминания. Она протянулась через разделявшее нас пространство и мягко, но неотвратимо привязалась к его груди, прямо в области сердца.

А потом боль отпустила так же внезапно, как и началась. Осталось только странное тепло и ощущение, что я теперь... не одна. Я чувствовала его дыхание, его пульс, его медленно возвращающееся сознание. Словно между нами натянулась невидимая струна, и каждое его движение отзывалось где-то глубоко во мне.

— Что ты наделала? — прошептал волшебник, глядя на меня с ужасом. В его глазах впервые за всё время появилось живое выражение: смесь страха и неверия. — Ты... ты привязала себя ко мне... стала моим фамильяром.

Я растерянно каркнула. Я? Фамильяр? Я даже не планировала ничего подобного! Я просто хотела вытащить его из бездны, в которую он провалился!

— Глупая птица, — выдохнул он, но в голосе не было злости. Только бесконечная усталость и какое-то новое, едва заметное тепло, пробивающееся сквозь многолетний лёд. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я отрицательно покачала головой. В буквальном смысле покачала вороньей головой из стороны в сторону.

Северус закрыл глаза на минуту, глубоко вздохнул, потом снова открыл их. Пустота в них сменилась привычной мрачной усталостью, но теперь в ней мелькало и любопытство — холодное, настороженное, но несомненное.

— Фамильяр — это не просто питомец, — произнёс он медленно, словно вспоминая давно забытые слова, — это магическая связь. Мы теперь связаны на уровне души. Если ты умрёшь, я почувствую это как потерю части себя. Если я умру... тебе тоже не поздоровится.

Я каркнула: "Кр-рай! Гр-р-роб! Кр-р-ранты!", что должно было означать: "понятно, что не поздоровится"! Звук получился почти ироничным.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты понимаешь меня? — спросил вдруг.

Я кивнула. Принц-Северус моргнул, потом медленно поднял руку и потрогал палец, в который я клюнула. Кровь уже запеклась тёмной корочкой.

— Ты... ты не просто ворона, — сказал он тихо. — Кто ты?

Я развела крыльями: мол, сложный вопрос. Если бы я сама знала ответ...

Он сидел молча минуту, другую. Потом, в первый раз за двое суток, встал с кресла. Пошатнулся, схватился за спинку, чтобы не упасть — мышцы, наверное, затекли от долгой неподвижности.

— Ты понимаешь человеческую речь. Ты начертила неизвестную мне руну. И ты каким-то образом привязала себя ко мне, — он говорил отрывисто, будто собирал факты, раскладывал их по полкам в своём аналитическом уме. — Либо ты самая необыкновенная ворона в мире, либо...

Он замолчал, и в тишине повисло невысказанное.

— Либо ты не ворона, — закончил он тихо.

Я неосознанно втянула голову в плечи и вся съежилась.

— Чёрт, — сказал Снейп совершенно будничным тоном. И это было так неожиданно (он, такой мрачный, с его трагическим пафосом, и вдруг просто "чёрт", как обычный раздосадованный человек), что я чуть не рассмеялась.

— Чёр-рт! — вырвалось у меня в ответ. Получилось очень похоже скопировать его интонацию.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Ты смеёшься?

Я снова кивнула, и вдруг меня осенило. Нужно показать ему, что я не просто понимаю, но и могу соображать. Я перелетела на стол, где лежала стопка старых книг, и клювом подвинула ближайшую к нему.

— Ты хочешь, чтобы я нашёл что-то в книгах? — удивился маг, но медленно поднялся. Всё ещё двигаясь как сломанная кукла, подошёл к столу и опустился на стул. Я перелетела ему на плечо (теперь это казалось естественным, словно так и должно быть), и мы начали искать. Некоторое время он перебирал фолианты, а я вглядывалась в названия своим острым вороньим зрением.

— "О фамильярах и их связи с волшебниками", — читал он вслух монотонным голосом. — "Природа магической привязки между человеком и животным", "Древние союзы: от тотемов до фамильяров".

Я утвердительно каркнула и ткнула клювом в книгу. Он начал механически читать, озвучивая только ключевые слова: "Фамильяры или магические помощники... служащие ведьмам, колдунам и другим практикующим магию... чаще всего это кошки, совы, собаки или жабы."

После долгого молчания, когда я уже хотела клюнуть его для быстроты реакции, он перевернул страницу.

— "Наиболее примечательны случаи, когда фамильярами становились врановые. ВорОны и вОроны издавна считались проводниками между мирами, и их связь с хозяином часто выходила за рамки обычной магии".

Он перелистнул ещё страницу, пробегая глазами по строчкам, и снова замер, но теперь его пальцы, лежавшие на странице, сжались так сильно, что костяшки побелели. Впервые за всё это время в его глазах появилось что-то, отдалённо напоминающее интерес.

— "Это связывают с древними культами. В частности, с почитанием Морриган — Великой Госпожи Ворон, богини Войны, Смерти и Судьбы в кельтской мифологии".

Я вздрогнула, так как названное имя отозвалось во мне эхом.

— "Морриган изображалась высокой женщиной в доспехах, с чёрными волосами и копьём. Её боевой клич был громким, как клич десяти тысяч воинов. Она могла появиться в облике прекрасной девушки или безобразной старухи. И часто обращалась в ворону".

Он взглянул на меня нечитаемым взглядом.

— Морриган… — произнёс он, и голос его дрогнул, обретя интонацию. — Великая Королева... Королева Призраков... Богиня Смерти...

Я вздрогнула всем телом. Перья на загривке встали дыбом, а крылья непроизвольно дёрнулись. Из горла вырвался странный, глубокий звук, которого я у себя раньше не слышала: "Морр-р-ри-гар-р-р!" Звук получился не просто каркающим, он резонировал где-то глубоко внутри, отзываясь в самой моей сути.

— Ты что-то почувствовала? — спросил Северус напряжённо. — Что именно?

Я не могла ответить словами, потому что этот момент меня накрыло видение. На миг я перестала быть вороной, сидящей на плече усталого человека в пыльной комнате.

Я увидела древнее поле битвы, усеянное телами с мечами и щитами. Надо мной кружили вороны, выстраиваясь в странный строй, будто по чьей-то незримой команде. И я чувствовала власть, но не над жизнью, нет, а над её завершением. Ледяную власть провожать умирающих, забирать то, что должно быть забрано, и возвращать миру равновесие.

Я резко выдохнула, прогоняя видение, и издала короткий, хриплый звук.

Северус смотрел на меня в упор. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала через связь, что внутри него происходила какая-то работа. Он снова уставился в книгу, но теперь читал жадно, лихорадочно и молча, будто искал в этих строках ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

— Богиня смерти... — наконец повторил он медленно. — Предрекает гибель. И если ты... если твоя связь со мной — это не просто магия фамильяра, а отголосок Её силы, то...

Он замолчал, но мысль повисла в воздухе. Его пальцы машинально скользнули к запястью, где под мантией скрывалось переплетение тёмных жгутов, которые я видела магическим зрением, а теперь и чувствовала тупой болью через связь фамильяра. Я вдруг отчётливо поняла, о чём он думает: о смерти, которая всегда рядом, о своей собственной смерти, которую он так долго ждал и которая теперь, возможно, обрела новый смысл.

"Так, дело приняло иной оборот! Какие-то не такие смыслы его наполняют!" — подумала я растерянно.

Северус закрыл книгу и погрузился в глубокие раздумья.

Ну, что ж, мне тоже есть о чём поразмышлять... Я удобно уселась на спинке кресла и стала складывать своё мнение о нём, нанизывая на ниточку смыслов известные мне уже факты из его жизни как бусинки (или те самые стеклянные шарики), собирая мрачное ожерелье его судьбы.

Для отца он был боксёрской грушей, о которую сбивают кулаки после тяжёлого дня. Для матери — тенью, которую она давно перестала замечать. Для сверстников и однокурсников — нелепым чудиком в слишком большой и старой одежде, идеальной мишенью, на ком можно оттачивать остроумие и жестокость. Даже для той странно-живой магической тюрьмы он был телом, которое можно пытать, и душой, которую можно высасывать.

Бусинок становилось всё больше, и в каждой он был инструментом, мишенью, угрозой, слугой, рабом, пешкой, предателем, чудовищем.

Не удивительно, что он так отреагировал на имя Морриган, по сути он женат на Смерти: носит её знак на левой руке, варит зелья, которые могут подарить вечный сон или страшные муки, и каждую ночь стоит на башне, глядя в бездну и думая: "Позвать или подождать?"

Да, это точная аллегория, он женат на Смерти. Обручён с ней с того самого дня, как зелёная вспышка унесла его рыжеволосую подружку. Он не искал другой невесты, только ждал, когда другая, чёрная, наконец придёт за ним.

Но смерть — капризная дама. Она не любит, когда её ждут, не терпит, когда её зовут. Она приходит сама, и всегда не тогда, когда ждёшь.

И вот она пришла к нему не в облике старухи с косой, не в ледяном вихре, не в зелёной вспышке. Она явилась маленькой, нахальной, каркающей вороной, которая вцепилась когтями в его мантию и отказалась улетать.

Но смерть выбрала его не для того, чтобы забрать. А для того, чтобы остаться.

* * *

В ту ночь мне снилось поле, что простиралось до самого горизонта, серое от утреннего тумана, изрезанное оврагами и следами битвы. В воздухе пахло железом, дымом и сладковатым запахом смерти.

Я летела низко над землёй, но не как ворона, а как бесплотная тень. Внизу лежали тела воинов в измятых доспехах, с застывшими лицами, обращёнными к небу. Над каждым вилось последнее тепло уходящей жизни.

И среди этого поля, на единственном уцелевшем холме, стояла Она. Высокая, тонкая, как копьё. Чёрные волосы, размётанные ветром, плащ цвета воронова крыла на плечах. В руке она держала посох, увитый сухими травами.

Она пела низким вибрирующим голосом, который стелился над землёй, как туман, проникал в каждую трещину, в каждую рану, в каждое остановившееся сердце. Слова были древними, старше камней, старше этого мира. Я не понимала их, но кожей чувствовала: это не песня, а заклинание. Она заклинала имена, и каждое имя, пропетое ею, отзывалось эхом где-то в самой глубине мироздания. И те, кого она называла, замирали навсегда — даже те, кто ещё дышал. Я поняла, что она убивает не мечом, а Голосом и Словом.

Она оборвала песню на полуслове, словно поняла, что моё присутствие испортило её словесный узор. Медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня.

— Подойди, — сказала она просто.

И тут я увидела, что она не одна. Вернее, одна, но не единая. За её спиной стояли ещё две девушки. Одна в чём-то белом, с серпом в руке, от которого веяло таким холодом, что у меня замёрзли мысли, а другая в зелёном, с глазами-звёздами и неуловимой улыбкой.

— Вас трое, — удивилась я.

— Нас всегда трое, — ответила та, что стояла ближе. — Морриган поёт над полем брани. Мара жнёт души серпом. Моргана ткёт судьбы из тумана. Три имени, три лица, одна суть.

— Морриган... Мара... Моргана, — почти пропела я имена, смакуя звуки. — В них есть общее. Этот корень — "мор-мар"...

— Умная птица, — усмехнулась она. — "Мор" — древнее слово: смерть, морок, мрак, море, в котором тонут все надежды. У кельтов мы были Морриган, Великой Королевой Ночи. У славян — Марой, Хозяйкой Зимнего Леса. У бриттов — Морганой, Владычицей Авалона. Языки меняются, люди расходятся по земле, давая нам новые имена, но суть остаётся.

— А я? — спросила я. — Кто я?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом протянула руку и коснулась моего лба. Холод обжёг кожу, но вместе с ним пришло знание.

Я снова увидела поле глазами тысячи ворон. Я услышала биение сердец каждого воина внизу и поняла, что одни из них замрут через минуту, другие через час, третьи доживут до седин, чтобы умереть в постели под плач внуков. Я увидела нити судеб, тянущиеся от каждого сердца к небу, и поняла, что некоторые из них можно перерезать, а некоторые только проводить.

— Ты наша, — сказала Морриган. — Ты не просто птица, ты аватар, наша воля в мире, где мы не можем явиться сами.

— Но я... я ворона, — возразила я. — Я каркаю, а не пою. Я клюю, а не...

— Ты пока ещё не умеешь, — перебила Моргана из тумана, — но научишься. В тебе мы все три. Я дам тебе голос, которым ты будешь кричать в бою. Мара даст тебе руку, которой ты будешь провожать души. А Моргана... — она улыбнулась той самой улыбкой, — даст тебе глаза, которыми ты будешь видеть будущее.

Она отступила, и вороны взмыли в небо, закружились надо мной, закаркали — и их крик превратился в тот самый боевой клич, от которого стынет кровь.

— Когда придёт твой час — кричи, — донеслось уже издалека. — Кричи, и враги побегут. Кричи, и судьба услышит.

Я проснулась от собственного крика.

* * *

Я проснулась среди ночи от собственного крика и острой боли в груди. Сначала я подумала, что умираю. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило, а перед глазами плыли чёрные пятна.

А потом я поняла: это не моя боль. Это Северуса.

Я метнулась вниз, в подвал. Дверь была приоткрыта, он никогда не закрывал её до конца, словно ждал, что я приду ... или словно ему было всё равно.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Вокруг валялись осколки стекла — он разбил очередной шарик с воспоминаниями, а может случайно уронил. В свете тусклой свечи его лицо казалось мёртвым, серым и застывшим, с открытыми, ничего не видящими глазами.

Но я чувствовала то, чего не видно было снаружи. Внутри него бушевала ледяная буря. Холод скручивался спиралями, вгрызался в грудь, тянулся к горлу, чтобы задушить. И среди этого холода билась одна-единственная мысль: "Хватит. Я больше не могу. Пусть всё кончится".

Я подлетела к нему и села на колено. Он не пошевелился. Я ткнулась клювом в его руку — кожа была ледяной.

— Пр-р-ринц, — позвала я дрожащим голосом. — Север-р-рус!

Никакого ответа. Да, что же это такое! Холод внутри него становился всё гуще, всё тяжелее. Мне казалось, что я падаю в бездонный колодец, и на дне его ничего нет, только тьма.

Я расправила крылья и накрыла им его руку, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. Маленького, вороньего, но живого. И вдруг сквозь ледяную стену пробился слабый отклик — не слово, не мысль, просто ощущение: "Ты здесь?"

— Кар-р-р, — выдохнула я. — Вер-р-рно.

И холод немного отступил. Совсем чуть-чуть, но я почувствовала это каждой клеточкой.