Крылья над бездной или ворона-Царевна (джен)

Глава 1. Чёрная ворона

— Что это... крылья? Почему у меня крылья? Причем чёрные! Так, версию, что я ангел отметаем... И лапки... Боже, это лапки, какие-то сухие, холодные.

И ещё я почти ничего не вешу! Просто какое-то отсутствие веса. Дышу коротко, часто — воздух свистит в какой-то странной внутренней трубке, которая раньше была горлом.

Попробую крикнуть: "Кар! Кар!.."

Приплыли! Я ворон или всё-таки ворона. Ведь осталось же у меня твёрдое чувство, что я должна была быть женского рода. Память была похожа на огромный, залитый чернилами черновик.

Кто я? Как меня зовут? Где я? Ни одного четкого ответа. Только ощущение, что внутри этой вороньей головы заперт кто-то очень большой и очень растерянный. Но кое-что все же было. Обрывки каких-то мыслей...

"Быть или не быть — вот в чем вопрос". Откуда это? Голос в голове звучал уверенно, даже пафосно. Шекспир? Я знаю Шекспира.

А это? "Мыслю, следовательно, существую." Латынь? Зачем я это помню? Я была философом? Учительницей? Кем-то, кто таскал в голове цитаты, как сойка таскает блестящие фантики в гнездо?

Ладно, Шекспир и Декарт в голове у вороны. Чудесно, просто чудесно! Так, мыслим последовательно: я ворона с человеческим сознанием. Попадание в ворону! Вот это везение! Никаких роялей в кустах не предвидится.

Кстати, о кустах... Кусты в наличии. Деревья тоже. Я сижу на ветке огромного раскидистого дерева (даже могу по листьям определить, что это дуб) в старом очень густом, даже хочется сказать, дремучем лесу. За вершинами деревьев возвышается старинный готический замок с многими башенками, уровнями, стрельчатыми окнами, выбитыми камнями на толстых стенах.

Картина, в целом, достойна лучших готических романов. Таинственный Замок — есть, дремучий лес — в наличии, мудрый ворон — кх-кх, и скромный тоже — присутствует. Тревожная атмосфера — на месте! Просто вторая серия Хичкока "Птицы".

В сознании всплывает заунывная мелодия и строчка песни: "Чёрный во-о-рон, что ты вьё-о-шься над мое-е-ею головой..." Интересненько! Кто я — не помню, где я — не знаю! А какие-то обрывки из произведений мировой культуры в сознании роятся. Помню даже умное слово "амнезия"... Я точно очень умная!

— Ух, ты, вот это у меня зрение! Орлиное! Но орлы не каркают, так что возвращаемся к прежней версии: я ворона.

Моё зрение стало острее чем было: я вижу мельчайшие веточки на дальних деревьях, прожилки на их листьях, узоры и выемки на черепице замковых крыш. Я вижу мир вокруг себя с двух сторон сразу, это как панорама, но с мёртвой зоной прямо перед клювом. Цвета приглушены, но зато малейшее движение, будь то мушка или шевельнувшаяся травинка отдаётся в сознании сигналом тревоги.

Но есть ещё какой-то дополнительный слой видения: будто невидимые нити пронизывают воздух. Многие деревья мерцают призрачным светом. Я вздрагиваю всем маленьким чёрным телом, понимая, что лес не просто скопление деревьев. Он дышит.

В одних местах воздух гуще, будто пропитан мёдом. Там потоки света сгущаются в шары, напоминающие светящихся жуков.

В других — пространство дрожит, как поверхность воды, и если присмотреться, можно разглядеть слабые контуры дверей или арок, которые исчезают при попытке сфокусироваться на них.

Где‑то вдали слышится гул — не звук, а скорее вибрация, проникающая в кости. Он совпадает с пульсацией потоков. Это гудит Замок. Он словно трансформаторная будка... хм, опять крутое словечко!

Суммируя ощущения, можно сказать: Замок, Лес, и Я — волшебные!

Словно в подтверждение моих мыслей из-за дерева выходит Единорог! Он не был просто белым, внутри него пульсировал золотистый свет, и воздух вокруг дрожал как марево в жаркий летний день. Со своим новым зрением я могла рассмотреть это чудо-чудное во всех подробностях! Самые странные в Единороге были его глаза: вместо зрачка лишь вихревые спирали энергии, и этим странным взглядом он будто видел насквозь, сквозь тело и сквозь душу.

Я замерла в немом восхищении, забыв себя и свои недавние проблемы.

Единорог стал удаляться, оставляя после себя запах свежескошенной травы и морозного утра. Невозможное сочетание — подумала я и встряхнулась от наваждения!

На стволе соседнего дерева остался золотистый волос из его гривы. Я слетела и подобрала клювом частицу волшебства. Мне до одури хотелось оставить эту золотинку в полном своём владении. Наверное, подобное чувство испытывают сороки, несущие к себе в гнездо блестящие предметы. Или не только сороки, но и все врановые (откуда я только знаю это слово?), что связывают с высоким уровнем их интеллекта.

Гнезда у меня не было, а потому я несколько неуклюже, с нескольких попыток обмотала правую лапку этим волосом, помогая себе клювом и левой лапкой. Представляю это зрелище со стороны! Но жадность победила законы физики, и в результате моя правая лапка выглядела как окольцованная.

В голове возникла фраза: "Аттракцион неслыханной жадности"! Понятия не имею, откуда появляются все эти словечки. Пассивный словарь мой достаточно богат и разнообразен, а вот активный? Я поднапряглась и выдала: "Кар-раул!"

— Хм, неплохо! Могу привлечь внимание и позвать на помощь!

Суета с волосом единорога и вербальные упражнения вызвали у меня сильный аппетит. Ну, с пропитанием проблем не должно возникнуть. Я видела на ветках деревьев и кустах какие-то незнакомые ягоды, а под моим деревом лежали жёлуди. Некоторые из них были расколоты, и я склевала их. Своим новым магическим зрением я наблюдала лёгкую светимость вокруг этих плодов, но цвет этой светимости был настолько приятен и вызывал такие радостные чувства, что я решила, что такая еда мне полезна. И не ошиблась! Каждый жёлудь словно "маленькая батарейка" зарядил меня силой, бодростью и воодушевлением.

— Хорошие жёлуди! — решила я и добавила вслух: "Кр-р-асота!"

Ну, вот и прекрасно, получаются слова с "кар" и "кр", буду этакой Элочкой-Людоедочкой в вороньем обличии.

Теперь, когда энергия переполняла меня, я решила лететь к прекрасному Замку на разведку, но некое чувство осторожности заставило меня не торопиться и обдумать риски.

— Если Замок волшебный, в нём могут быть волшебники. Волшебники вам не единороги, они пуляются разными заклинаниями. Что я могу им противопоставить? Пока ничегошеньки!

Однако переполняющая энергия и дикое любопытство гнало меня вперёд. Я пришла сама с собой к компромиссу: полечу, но на глаза показываться никому не буду.

Лететь оказалось легко и приятно, тело само знало, что делать, а картина, открывшаяся мне сверху потрясала воображение своей красотой и торжественным величием.

С одной стороны от Замка расстилались горы, с другой — чернело большое озеро. Лес, из которого я вылетела остался позади, как и небольшая хижина на его опушке. Сверху были видны обширные теплицы и какой-то странный стадион с кольцами на высоких шестах.

Сам Замок имел множество разноуравневых башен и башенок, многие из которых были украшены каменными изваяниями гаргулий, красивые витражные стрельчатые окна добавляли готического колорита.

Смеркалось. Почему-то это слово вызвало у меня приступ безудержного веселья. Мысленно похихикивая, я облетела Замок и выбрала для снижения самую высокую из его башен.

— Упс, как неудачно! В глубине открытой площадки, прислонившись к каменной стене, даже слившись с нею, стоял человек. Он не просто грустил, он выглядел так, будто ищет причину не сделать шаг со стены. Был он в черном балахоне с черными волосами, висевшими тяжёлыми слипшимися прядями, и крючковатым носом.

— О, мне нравятся такие носы, — успела подумать я, но и только, потому что сразу же при моём приближении к перилам Башни, в меня полетел луч света, вылетевший из какой-то палки, которую в одну долю секунды выхватил этот резкий человек. Луч, пронзивший меня, однако не причинил никакого вреда, хоть и затруднил моё приземление на вышеупомянутые перила.

— Ккур-р-ратно! — вылетело из моего клюва.

Незнакомец пробормотал: "не анимаг", рассмотрел моё золотистое колечко на лапе и обратился ко мне уже не так грубо:

— Послание? От кого?

Меня прошиб флешбэк, фу-ты, опять непонятное словечко, смутное воспоминание, что я знаю этого мрачного гота, и если и оставлять ему послание, то предупреждение о грозящей смертельной опасности.

И я "каркнула во всё воронье горло":

— Кар-р-рида! Кар-р-рамба! Кар-р-ма! — я точно помнила, что там ещё должно было быть "Чёрт побери!" или даже "Чь-орт побь-ери!", но мой артикуляционный аппарат такое пока не осилил. Интересно, есть артикуляционные упражнения для воронов? Ведь учат же их как-то говорить?

Чёрный-чёрный человек в чёрном-чёрном плаще, тем не менее, понял главную мысль моего послания, потому что произнёс как бы сам себе:

— А я и не страшусь этой твоей Кармы, даже желаю её уже поскорей, вот только одно дело надо закончить... Дождусь, когда мальчишка поступит, отучится, и вот тогда...

Он глубоко погрузился в свои мысли, а я сочла за лучшее убраться в более безопасное место. Нашла под одной из множества крыш уютное укрытие и задремала.

* * *

Ночью началась гроза.

Небо над Замком разорвало в клочья. Чёрные тучи закрутились, как заколдованные, сливаясь в гигантскую воронку. Молнии как белые когти вонзались в шпили, на миг выхватывая из тьмы зубчатые контуры замка. Гром ударил так, что задрожала каменная кладка: бум‑бум‑бум — будто кто-то колотил в гигантский барабан.

От этого удара я очнулась. Я сидела, прижавшись к холодному камню под карнизом башни. Здесь, в узкой щели между черепицей и стеной было почти тихо. А там, наверху — хаос.

Постепенно под шум дождя стал вспоминаться сон, который успел мне присниться.

Сначала всплыли лишь отблески: тусклый свет сквозь тьму. Потом — линии, знаки, непохожие на птичьи следы на снегу или трещины на старом камне. Это были руны, только не скандинавские, что шепчут о битвах и крови, а русские, славянские, наполненные светлыми энергиями ещё не наступившего времени.

Они висели в пустоте, не привязанные ни к чему: просто светящиеся знаки, сложенные в причудливые узоры. Они пульсировали, дышали, переливались — и каждый имел свой цвет и своё имя.

Я видела их одну за другой, и каждая была как вспышка озарения:

— Моё имя Путь, — словно бы говорила мне первая Руна, светящаяся мягким белым светом. — Я указываю направление в дороге, в жизни, в поиске предназначения. Иди за мной — и не собьёшься.

Я хотела спросить: "Куда идти?", но не успела, так как второй знак вспыхнул золотом. Он кружился на месте, как солнечный зайчик, и от него веяло теплом и лёгкой, пьянящей радостью.

— Меня зовут Удача, — пропела эта Руна. — Я складываю обстоятельства самым благоприятным образом. Со мной даже падая — встаёшь, и даже проигрывая — выигрываешь.

— А со мной легко! — поделилась своей особенностью следующая Руна оранжевого цвета. — Я Лёгкость, я снимаю тяжесть с плеч, с души, с перьев. Я делаю дальние полёты короткими, а трудные решения простыми. Возьми меня с собой и не устанешь.

Я заворожённо смотрела на эту оранжевую пляску, но четвёртый знак уже приковывал внимание. Он переливался всеми цветами радуги сразу: краски струились по его линиям, как живые, встречались, смешивались, расходились, и в этом движении чувствовалась бесконечная глубина.

— Я Портал, — произнёс он. — Я вижу кротовые норы Пространства и открываю двери там, где их нет. Со мной ты будешь везде лететь "коротким путём".

Пятый появился не сразу. Сначала я почувствовала уютное тепло как от печки в зимний вечер, и только потом увидела его. Он светился мягким зеленовато-голубым светом. Линии его были плавными, округлыми, они словно обнимали сами себя.

— Я Мир Линий, — сказала Руна тихо. — Я усиливаю магическое зрение, а ещё сшиваю и лечу разорванное: отношения, раны и судьбы.

Я хотела подойти ближе, рассмотреть их всех, потрогать, но знаки вдруг закружились вокруг меня, быстрее, быстрее, сливаясь в световой вихрь. Цвета смешались в белый, белый распался на искры, искры впились в меня со всех сторон, прожигая перья, проникая внутрь, в самую суть...

— Запомни, — услышала я напоследок многоголосый шёпот. — Ты знала нас раньше. Ты вспомнишь.

Я откуда-то знала Руны, каких еще нет в этом времени и в этом мире.

* * *

Дождь лил стеной. Струи били по крыше, отскакивали, превращались в брызги-искры при каждой вспышке молнии.

Я втянула голову в плечи и всё равно смотрела на разбушевавшуюся стихию, потому что это было красиво.

Ещё одна молния. На этот раз совсем рядом. Свет был такой яркий, что на миг ночь стала днём. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела на карнизе рядом со мной упавшую сову. Она тяжело дышала, перья слиплись от дождя, один глаз залит водой.

Рядом с ней, прилипшее к черепице, лежало письмо. Мокрая пергаментная трубочка, перевязанная тонкой шёлковой лентой, уже почти расползлось от воды.

Я осторожно подвинулась, подцепила когтем край письма. Сова лежала с закрытыми глазами, ей сейчас не до церемоний. Я развернула пергамент клювом, осторожно, чтобы не порвать. Буквы поплыли, но при свете молний был различим такой текст:

"Директору Школы Магии и Волшебства Хогвартс

профессору Альбусу Дамблдору

Доклад‑отчёт № 47/ГП/20

Объект наблюдения: Гарри Джеймс Поттер (10 лет)

Место пребывания: дом № 4, Тисовая улица, Литтл‑Уингинг

Физическое здоровье объекта неудовлетворительное. Мальчик выглядит худым, истощённым и испуганным. Наблюдаются синяки на предплечьях. Питание его продолжает быть скудным. Часто бывает лишён ужина.

Гарри так и продолжает жить в чулане под лестницей, крайне тесном. Постельные принадлежности чистые, но изношенные.

Настроение мальчика подавленное. Эти маглы ужасные люди. В очередной раз прошу принять меры!

Миссис Арабелла Фигг,

наблюдатель по району Литтл‑Уингинг"

Ветер снова взвыл, молния рассекла небо надвое. В её свете я увидела, как дрожит письмо в моих когтях, как капли дождя размывают чернила, превращая важные строки в тёмные ручьи.

Сова открыла глаза, выхватила клювом свиток из моих лап и полетела к соседней башне, где стала стучаться в одно из окон, куда её скоро и впустили.

Я же стала делать выводы из свалившейся на меня информации. Первое — Замок оказался Школой Волшебства.

Второе: за будущими учениками ведётся наблюдение, причём результаты этого наблюдения попадают к будущему директору школы, а не в Органы Опеки. Я откуда-то знала, что это словосочетание уместно в случае издевательств над детьми.

Третье: у меня всё равно нет личных целей и планов в этом мире (ну, не вить же мне гнездо!), слетаю, посмотрю, что за Литтл-Уингинг такой.

В-четвёртых, ну не зря же мне во сне Руны показали, попробую использовать для быстрого и лёгкого перелёта, естественно, когда дождь закончится.

Я еще немного подремала под стук утихающего дождя. Но теперь вместо тайных Знаков у меня в голове вертелся глупый детский стишок:

Ворона на свалке

Отрыла корону,

Теперь я, наверно,

Ворона-Царевна!

Я точно помнила, что существует Царевна Лягушка, и никаких Царевен Ворон, от этого мне было смешно: буду первой в истории Вороной Царевной. И пусть никаких корон я еще не находила (хотя всё у меня ещё впереди), я решила, что таинственные Руны из сна и есть моё настоящее сокровище.

Надо их как-то активизировать. Начертить лапкой? Клювом? Выложить маленькими камушками? Последнее показалось мне самым фундаментальным способом, и скоро вокруг меня красовались символы из выпавших камушков замковой кладки.

Я Ворона Достигатор — использую сразу всё по-полной, любые способы и побольше! Ага-ага, "дайте мне таблеток от жадности и побольше-побольше!" — опять спонтанно всплыло в памяти!

Как только последний камушек лёг в задуманную мной композицию, как Руны озарились каждая своим цветом, а потом вдруг Замок откликнулся! Статуи ближайших ко мне Гаргулий повернули головы, их каменные глаза замерцали таинственным блеском. Тонкие нити света протянулись от стен Хогвартса и образовали кокон вокруг моего рунного круга.

Всем своим птичьим телом я почувствовала как наполняюсь теплом — мягкой силой, словно Замок участвовал в ритуале, принял меня за свою.

"От радости в зобу дыханье спёрло" — возникла мысль (и, кажется, опять не моя), и от этой радости я снова каркнула во всё своё воронье горло: "Кар-Кар-Кар!", отчего мои камушки словно втянулись в перекрытие замка, на котором я сейчас находилась.

Хогвартс принял мой подарок, а одно из перьев у меня на груди приобрело серебристую каёмку. Возможно, это ответный подарок Замка? Я и так, и сяк подёргала за это пёрышко, но никаких новых волшебных свойств у себя не обнаружила. Ну и ладно! "Для полного счастья чего-то всё время должно не хватать!" — возникла у меня в сознании ещё одна мудрая мысль.

Дождь тем временем уже кончился, занималось утро хорошего нового дня.

Где-то там, за горизонтом жил мальчик в чулане под лестницей.

— Ну что, Ворона-Царевна, — сказала я себе. — Полетели. Посмотрим, что там за Гар-р-ри такой.

Я сосредоточилась на подсмотренном адресе (дом № 4, Тисовая улица, Литтл‑Уингинг) и каким-то шестым птичьим чувством почувствовала направление своего полёта. Вперёд! Навстречу тайнам и приключениям!!!

Глава 2. Гар-р-ри!

Радость полёта! Скорость! Ветер! Всё это полностью завладело моим существом.

Первый портал открылся передо мной как трещина. Я и глазом моргнуть не успела, как нырнула в мерцающий прорыв реальности. Время застыло, пространство свернулось в спираль — я была в каком-то другом измерении. Если это работа Руны Портал, то моё почтение!

Когда я вынырнула из "кротовьей норы", оказалось что я серьёзно сократила время полёта, так как внизу простирался утренний Лондон. Я видела сверху как поднимается влажный туман над Темзой, слышала отголоски городской суеты. Благодаря своей новой зоркости, разглядела трещинки на циферблате Биг-Бена, фигурки моих сородичей воронов на крепостной стене Тауэра, в щели между камнями старого здания заметила спрятанную там кем-то монету, видела капли прошедшего дождя на высоких шпилях.

Во второй портал я влетела, уже понимая, что это. Там было пространство, где законы физики были лишь намёком, игрой теней. Здесь я расправила крылья и полетела быстрее мысли, наслаждаясь скольжением между искрящихся частиц.

Вылетела я в аккуратном пригородном городке. Сверху я видела ряды однотипных домов. Пахло свежескошенной травой и пирогами. Всё было чинно-мирно, обычно и скучно.

Только крыша одного домика привлекла моё внимание: там в странном порядке были расставлены старые разномастные ботинки и из ржавого чайника время от времени вырывался дымок. Рядом мелькнули силуэты очень крупных котов. Я бы приняла этот дом за обитель городской сумасшедшей, но над дымоходом этого домика витали еле заметные магические завихрения.

Недалеко от здания, которое я опознала как школу, разворачивалась неприглядная сцена.

Пухлый мальчик с раскрасневшимся лицом навалился на худого черноволосого, прижав его к земле. Еще двое его друзей не старше десяти лет поддерживали пухляша криками и возгласами. В глазах нападавшего была не злоба, а странное торжество, будто он доказывал что‑то самому себе.

У маленькой жертвы лицо прижато к асфальту, но он упрямо пытался вывернуться — тонкие лопатки двигались под рубашкой, как крылья пойманной птицы. Одна пуговица, видимо оторванная от его курточки, катилась по тротуару, тихонько подпрыгивая.

Полный мальчик занёс ногу для удара. В этом движении было что‑то механическое, будто он повторял увиденное где‑то, не до конца понимая смысл.

Я поняла, что ненавижу буллинг (опять странное слово!), и немедля спикировала молнией.

Мой клюв, твёрдый как кремень, ударил точно в макушку обидчика — не до крови, но достаточно, чтобы тот вскрикнул и отшатнулся.

Я приземлилась на асфальт в трёх шагах, распушив перья, и уставилась на толстого мальчика немигающим взглядом — будто говорила: "Дальше будет хуже"!

Я не ожидала лёгкой победы, но нападавшие вмиг побледнели и с криками "Вот, ненормальный!" бросились прочь. Хм, даже камнями не стали кидаться, какие-то странные хулиганы!

Черноволосый тем временем рывком поднялся, отряхнул рубашку, но не убежал, а стал шарить руками вокруг себя. Я увидела еще одну его потерю, кроме пуговицы — на асфальте поблёскивали покорёженные очки с треснувшим стеклом.

Мальчишка нашарил очки и водрузил их себе на нос, перекошенные дужки придавали его лицу совсем уж жалкий вид. Кроме того, его растрёпанность дополнял довольно свежий на вид шрам на лбу странной формы.

Я подняла клювом пуговицу и подала ее пацану. Мы с ним уставились друг на друга, беззастенчиво друг друга разглядывая. Я видела магическим зрением тёмный сгусток в его шраме, к счастью, закапсулированный магией самого мальчика. Передо мной явно был юный волшебник, возможно, тот самый, которого я прилетела проведать.

Когда мальчишка взял протянутую ему пуговицу и сунул её в карман, я каркнула, слегка кивнув головой: "Кар-р-руна!"

Да, вот такое имя я себе присвоила, состоящее из самого доступного мне слога и намёка на мои любимые руны. Пацан сообразил, что это моё имя и произнес своё:

— А я Гарри! Спасибо, Каруна, что прогнала Дадли с компанией. Я знаю, что умею говорить со змеями, теперь выходит, что с воронами тоже!

— ДиКарр-ри! — охарактеризовала я испарившихся хулиганов.

— Мне теперь опасно возвращаться домой рано, — грустно продолжал рассматривать оторванную пуговицу Гарри, — кузен нажалуется тёте и будет скандал! Каруна, а пойдём, я покажу тебе моё тайное дерево! Дадли с дружками еще не пронюхали про него! Я отсижусь там какое-то время...

Я с важным видом уселась на плечо мальчишки — везите меня, везите! И мы направились в дальний уголок ближайшего парка. Там Гарри действительно остановился перед причудливо согнутым деревом, эка его покорёжило! Но лезть наверх было удобно, а в густой кроне листьев можно было найти неплохое убежище.

— Карр-рабкайся! — крикнула я уже сверху, мигом взлетев повыше.

Гарри ловко взобрался на дерево и удобно устроился в широкой развилке рядом с моей веткой.

— А знаешь, Каруна, ты гораздо умнее тех ужиков, что заползали в садик тёти Петуньи! Их интересовала только еда: "жирные мыш-ш-шки и лягушки", — Гарри явно спародировал змеиное шипение.

Я блестнула хитрым глазом:

— Карр-ртошка! Карр-рамель! Карр-равай!

— Каруна, ты тоже хочешь кушать!? Жаль, я не могу тебя ничем угостить!

И мальчик с горечью стал рассказывать о том, что воспитательное воздействие его тёти и дяди часто заключается в лишении еды. С каждым его искренним словом во мне разгорался праведный гнев!

— Кар-р-руна кар-р-рмить Гар-р-ри! — я снялась с места.

— Куда ты!? — донеслось мне в след.

Где-то здесь я пролетала кондитерскую, из которой, как ещё раньше заприметила, выходили люди с пакетами и пакетиками, источающими вкусные ароматы. Мне повезло: дверь кондитерской как раз выпустила толстого господина с огромным количеством съедобных покупок. Я на лету подхватила один из его пакетов клювом и под его причитания быстренько взмыла на приличную высоту.

Что делать, буду перстом судьбы, Вороной — Робин Гудом, что отнимает еду у сытых и раздаёт её голодным!

В пакете оказались два еще тёплых пирога. В животе у Гарри громко заурчало, когда он разглядел мою добычу, но мальчик не спешил набрасываться на еду.

— Каруна, что ты наделала! Где ты раздобыла эти пироги?

Упс! Я могла выговорить слово "укр-р-рала!", но вдруг осознала, что это как-то не-пе-да-го-гич-но (всплывающие в моей голове слова становились всё сложнее и длиннее!). Но мальчик уже и сам догадался о происхождении еды и резко погрустнел.

— Каруна, — волнительным шёпотом поведал он мне страшную тайну, — я ведь тоже вор! Правильно дядя грозит мне Школой Святого Брутуса для малолетних преступников! Я однажды украл из магазина шоколадку, а еще раз яблоко у Дадли.

Я хотела бы сказать, что преступники те, кто морят детей голодом, но выдала только:

— Гар-р-ри ка-р-роший! Кар-р-рма кар-р-раул!, — имея в виду, фразу "Это не мы такие, это жизнь такая"!

Как ни странно, даже такая неказистая поддержка подействовала, и скоро мы с удовольствием уплетали доставшееся нам угощение. Однако, как быть дальше? Подкармливать мальца время от времени — решение недостаточное, не решающее проблему в целом. Надо думать!

* * *

После нашего странного времяпрепровождения (ух, ты, какое словечко!) на дереве я проводила Гарри до дверей его дома номер четыре и думала, что моя миссия на сегодня окончена. Посижу на ветке, прослежу, чтобы всё было тихо, и можно будет искать ночлег.

Но то, что я увидела в щель между шторами гостиной, заставило мои перья встать дыбом.

Три силуэта (два круглых, как шары, и один долговязый, лошадиный) надвигались на маленькую съёжившуюся фигурку. Они что-то кричали, размахивали руками, а Гарри стоял, вжав голову в плечи, и становился всё меньше и меньше.

Я заколотила клювом в стекло изо всех сил. Кар-р! Кар-р-раул!

Эффект был нулевой, вернее, отрицательный. Истерические вопли внутри стали громче, толстяк (кажется, дядя) задёрнул штору поплотнее. Последнее, что я увидела — как тётя с лошадиным лицом замахнулась на Гарри своей длинной рукой.

Всё. Конец. Сейчас они его там...

Я отлетела на ветку, тяжело дыша. В голове (вороньей, но с человеческими закидонами) лихорадочно заметались мысли. Кому нужен этот мальчик? Кто может ему помочь? Полиция?Соседи?

И тут перед моим внутренним взором возник Он. Чёрный человек на башне. Тот самый мрачный гот, который смотрит в пропасть с таким видом, будто выбирает место спрыгнуть поудобнее. Он же ждал поступления Гарри в ту школу. Выбора не было и я взлетела.

Обратная дорога к Замку далась легче: я уже знала, куда лечу, и не отвлекалась на красоты полёта. Солнце клонилось к закату, когда я снова вцепилась когтями в знакомый парапет.

Он стоял там же, как будто и не уходил. Ветер трепал полы его чёрной мантии, длинные сальные волосы хлестали по бледному лицу, а во взгляде, устремлённом в пустоту, читалось такое отчаянное, такое страстное желание сделать шаг вниз, что у меня оборвалось сердце. Воронье, крошечное, но очень сочувствующее.

Чёрт возьми, он тут свои проблемы решает, а там ребёнка убивают!

Я спикировала прямо к его лицу, едва не врезавшись в нос, и заголосила, используя весь свой небогатый вороний, но усиленный человеческим отчаянием лексикон:

— Кар-р-р! Кар-р-раул! Гар-р-ри! Гар-р-ри! Варр-вар-ры!

Не знаю, как бы я донесла свою мысль, особенно адрес, по которому срочно требовалась помощь, если бы не догадалась заглянуть в глаза — эти чёрные колодцы. Я вытолкнула образы сегодняшнего дня на поверхность и особенно явственно представила табличку с адресом на доме, а также сцену ночного возмездия.

Вот табличка на садовой калитке: "Тисовая улица, дом 4". Вот трое, нависающих над Гарри родственничков, вот его испуганное лицо, вот замах тётиной руки.

Я вложила в эту мысленную картинку всю свою боль, всю ярость, весь ужас.

Человек вздрогнул, его взгляд сфокусировался на мне, и впервые в нём мелькнуло что-то, кроме бездонной тоски. Удивление, потом гнев.

К моему облегчению, реакция чёрного человека была именно такой, на которую я рассчитывала: он резко развернулся, полы мантии хлестнули меня по клюву, и он почти побежал вниз по винтовой лестнице.

Через несколько минут я увидела, как он выходит из главных ворот Замка и направляется... пешком? Серьёзно? Он что, собрался топать до этого Литтл Уингинга ногами? Пока он дойдёт, от Гарри мокрое место останется!

Я догнала его и бесцеремонно бухнулась на плечо, вцепившись когтями в плотную ткань. Человек дёрнулся, бросил на меня недовольный взгляд, но сбрасывать не стал. Потерпел.

Мы пересекли какую-то странную, видимо, защитную линию, видимую моим магическим вороньим зрением, границу — словно сквозь мыльный пузырь прошли. И вдруг человек крутанулся вокруг своей оси.

Это было отвратительно. Меня сжало со всех сторон, сплющило, перекрутило, перемололо, будто я застряла в гигантской кофеварке, нет — в кофемолке, и с оглушительным хлопком выплюнуло прямо перед знакомой калиткой.

Я еле удержалась на его плече, судорожно перебирая лапами. Человек же выглядел так, будто только что прогулялся по парку. Ноль эмоций, кроме разве что лёгкого раздражения на мою тушку. Он мягко, но решительно толкнул калитку, подошёл к двери и просто... взмахнул своей палочкой. Дверь открылась без звука.

В доме было тихо. Телевизор бубнил где-то в глубине. Человек, не колеблясь, направился в гостиную. А я рванула в другую сторону. Меня вёл запах. Металлический, тошнотворный запах крови.

Каморка под лестницей... Дверь приоткрыта... Я влетела внутрь и чуть не задохнулась от ярости и жалости. Гарри лежал на куче тряпья, скорчившись в комок. На бледном лице запёклась струйка крови из разбитой губы, под глазом расплылся синяк. Он был без сознания.

Меня затрясло. Я вылетела обратно в коридор и ворвалась в гостиную.

Картина маслом: на диване, как три мешка с картошкой, сидели дядя, тётя и тот жирный уродец, их сынок. Сидели не шевелясь, с остекленевшими глазами, уставившись в одну точку. На их лицах застыло выражение животного ужаса. Парализованы? Хорошо. Так им и надо!

Чёрный человек стоял посреди комнаты и смотрел на них с брезгливостью, словно на тараканов.

Я дёрнула его за полу мантии клювом, потянула к двери. Он понял сразу.

Увидев Гарри, он замер. На секунду его лицо исказилось — то ли от гнева, то ли от боли, то ли от того и другого вместе, потом он молча подхватил мальчика на руки, бережно, почти невесомо, прижал к себе.

И снова крутанулся. Я едва успела вцепиться когтями в край его мантии. Кофемолка провернулась снова, выплюнув нас на этот раз в полумраке какого-то странного жилища.

Пахло здесь так же, как от нашего спасителя: горькими травами, пылью, старыми книгами и ещё чем-то... застарелой тоской. Человек опустил Гарри на потёртый диван и скрылся за дверью, откуда сразу же донёсся звон склянок.

Я огляделась. Мрачно, темно, везде банки с непонятными субстанциями, книги, пыль. Но это было убежище.

Он вернулся быстро, с несколькими флаконами в руках и ловко, уверенно, напоил мальчика какими-то пахучими жидкостями, протёр раны, наложил на разбитую губу что-то, отчего кровь остановилась мгновенно. Гарри вздохнул во сне, расслабился, и личико его разгладилось.

Человек выпрямился, посмотрел на спящего мальчика, потом перевёл взгляд на меня. В его чёрных глазах больше не было той бездонной тоски, с которой он смотрел с башни. Там была усталость. И, кажется... он внимательно изучал меня как феномен (вот еще словечко!).

— Укр-р-рой, — тихо сказала я, скорее для порядка.

Гот хмыкнул, покачал головой, но ничего не ответил. Он накрыл Гарри каким-то старым пледом, поправил подушку, зачем-то задержал ладонь над его лбом, словно проверяя, не горячий ли. Потом выпрямился и бесшумно вышел из комнаты.

Я осталась одна в полумраке. За окном давно была ночь, где-то в доме тихо звякнула посуда, скрипнула половица. Я сидела и удивлялась, что зрение мое даже ночью остаётся острым. На столе, заваленном книгами, в том числе и распахнутыми, я разглядела надпись на форзаце: "Собственность Принца-полукровки".

Ага, наш спаситель оказался Принцем! Под стать мне, Царевне!

Гарри спал, дышал ровно, спокойно, а я сидела на скрипучем стуле и думала о том, что только что произошло. Я, ворона, всего за пару дней в этом мире умудрилась влезть в чужую жизнь, прочитать чужое письмо, украсть чужого ребёнка — ну, ладно, не украсть, но поучаствовать в похищении, и теперь сижу в доме мрачного тёмного мага.

Что дальше? Куда я ввязалась?

Ответов не было. Была только тяжёлая усталость, навалившаяся на каждое пёрышко. Я уронила голову на грудь и прикрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра я узнаю, что делать дальше.

Ночью я проснулась от странных звуков, доносящихся из подвала. Своим чутким ухом я услышала звон склянок, бормотание и тихий стон. Пришлось тихо слететь по лестнице и заглянуть в щель приоткрытой двери.

Принц сидел за столом, и вокруг него вились тёмные жалящие мысли, которые я видела магическим зрением. Впервые я поняла смысл пословицы: "Вина без зубов, а грызёт", или там была совесть? В любом случае, человека передо мной терзали его мысли и чувства в буквальном смысле этого слова!

Перед ним стоял флакон с дымящейся жидкостью. Он отпил глоток и поднёс палочку к виску. Рука его дрожала. На лице застыла невыразимая мука, чувство вины, раскаяние, боль, отчаяние читались в чёрных глазах. Он бормотал себе под нос:

— Глаза... его глаза... Надо заклинание посильнее, но мальчик важен... Запомнить только, что мальчик важен...

Что он собрался делать? Я боялась пошевелиться — вдруг от неожиданного звука он совершит что-то непоправимое?

— Обливейт.

Это слово прозвучало для меня как выстрел, а из его виска вытекла тонкая струйка серебристого света, словно жидкая боль. Она стекла по щеке, упала на пол и... превратилась в маленький серый шарик.

Принц машинально бросил шарик в нижний ящик стола, и я успела заметить, что тот полон множеством маленьких серебристых шариков. "Его вынутые воспоминания, которые он не в силах вынести" — догадалась я. Они лежали там, как жуткие трофеи. Каждый шарик — кусок его прошлого, который он счёл слишком болезненным, чтобы носить с собой.

Хозяин дома сидел неподвижно минуту, две, потом открыл глаза. В них была пустота. Абсолютная, мёртвая пустота. Он посмотрел на свои руки, на стол, на флакон — и не вспомнил, зачем он здесь. Потом медленно встал и пошёл наверх, ни на что не глядя.

Я замерла в ужасе. Я только что увидела, как человек стирает сам себя.

Я не заглядывала в ящик, полный воспоминаний, специально. Но моё идеальное воронье зрение сыграло со мной злую шутку: сквозь прозрачные стенки я успела заметить, как мерцают смутные картинки.

Самый старый, cамый маленький шарик в углу ящика я увидела его первым. Внутри — мальчик лет шести. Тонкий, темноволосый, в слишком дешёвой нелепой одежде. Он стоит в углу комнаты, сжавшись в комок, и смотрит как мужской ботинок заносится для удара. От этого удара мальчик падает, но не плачет. Он уже знает, что слёзы только раззадоривают отца.

В углу комнаты стоит женщина, её плечи дрожат, но она давно научилась не вмешиваться.

Мальчик смотрит на неё, пока отец бьёт его снова. В его глазах не боль, а вопрос: почему ты меня не любишь?

В следующем шарике жалкая фигурка висит вверх ногами. Рядом — какие-то студенты, они смеются, показывают пальцами.

Вот шарик, где рыжеволосая девушка смеётся и целует другого парня — с растрёпанными чёрными волосами и очками. Наш юноша стоит за углом, и лицо его искажается болью и гневом.

Воспоминание, где безумная женщина направляет на юношу палочку и что-то злобно кричит, залито кровью, но я успеваю рассмотреть красивое и злое лицо мужчины с красными глазами у неё за спиной. Это сцена, от которой у меня самой перья встают дыбом.

Вот почти чёрный шарик, в котором сырость, холод и темнота тюремной камеры. Принц сидит в углу камеры, обхватив колени руками. Перед глазами снова и снова прокручиваются воспоминания. а сквозь решётку к нему тянут склизкие руки какая-то нежить в чёрных рваных балахонах.

Самый большой шарик залит зелёным светом. Плачущий Принц обнимает мёртвую рыжеволосую женщину на полу какого-то дома, а в детской кроватке за его спиной заливается криком маленький Гарри. Этот шарик пульсирует так сильно, что, кажется, даже стекло вибрирует. В нём застыла вся боль, вся вина и всё сожаление мира.

Я поскорее отвернулась. Было неприятно подглядывать за такими личными моментами. А ещё меня напугала моя реакция на эти воспоминания: я ясно почувствовала нездоровое их притяжение. Эта странная тяга призывала прикоснуться к каждому шарику, впитать каждую боль, будто это то, для чего я создана. Неестественное желание даже для волшебной чёрной вороны... или я что-то не знаю о себе?

Однако, ситуация усугубилась. Нодеяться, на то, что утро будет мудренее уже не приходилось!

* * *

Я задремала под утро, устроившись на спинке дивана, рядом с мальчишкой. Он спал беспокойно, вздрагивал, что-то бормотал. Дурсли его так запугали, что даже в безопасности он не мог расслабиться.

Свет едва пробивался сквозь пыльные шторы, когда Гарри проснулся. Сел резко, задышал часто, озираясь по сторонам. Я видела, как расширились его глаза, как он судорожно сжал край дивана. Он не помнил, совсем не помнил, где оказался и как сюда попал.

Я каркнула тихо, чтобы не напугать ещё сильнее, но постаралась взять оптимистичный и бодрый тон:

— Гарр-ри, утр-р-ро!

Он вздрогнул, повернулся на звук. Посмотрел на меня сначала испуганно, потом узнал. Я видела, как плечи его чуть расслабились — рядом кто-то, кому он доверял.

— Каруна? — голос у него был хриплый со сна. — Ты здесь... А где мы? Как мы сюда попали?

Вопрос, на который я не могла ответить. Точнее, могла, но не словами. Я каркнула снова, расправила крылья и слетела с дивана к двери. Обернулась: иди за мной!

Гарри медлил, но встал и пошёл за мной босиком по холодному полу. Я вела его наверх — надо было проверить хозяина. Того, кто нас сюда притащил и того, кто вчера ночью...

Я отогнала воспоминание о подвале. Не сейчас.

Коридор второго этажа тонул в сумраке. Я остановилась у приоткрытой двери и просунула голову внутрь. Принц был там, сидел в кресле. Он не спал — глаза открыты, но в них ничего не было. Совсем ничего, как будто кто-то взял и стёр человека ластиком.

Гарри заглянул из-за моего крыла.

— Сэр? — позвал тихо. — Сэр, вы... вы кто?

Ни звука, ни движения. Я видела, как мальчишка съёжился — ему было не по себе. Ещё бы, я сама чувствовала, как перья на загривке встали дыбом от этой пустоты.

— Дрр-р-руг! Дрр-руг! — постаралась я успокоить Гарри.

— Может, он спит с открытыми глазами? — шепнул Гарри мне. — Миссис Фигг так делала...

Я каркнула коротко: нет, не спит. Но объяснить не могла. Да и зачем пугать ребёнка правдой? Он и так был напуган.

Гарри попятился к лестнице.

— Пойдём... есть хочется, — сказал он виновато, словно извинялся перед хозяином, что не мог помочь.

Я вылетела в коридор и полетела на кухню, словно следуя инстинкту — надо накормить птенца. Кухня встретила нас запахом плесени и запустения. Я открыла клювом шкаф — внутри нашёлся чёрствый хлеб и кусок сыра, похожий на камень. Сойдёт. Вытащила добычу на стол.

Гарри смотрел на меня с таким восхищением, словно я золото нашла.

— Ух ты! Каруна! Ты такая умная!

Если бы он знал, насколько я умная!

— Кр-р-ран! — я указала клювом на старый кран, надеясь, что там есть вода.

Он повозился с краном, пока не пошла вода, сначала ржавая, но потом посветлела — пить можно. Налил в две кружки с отколотыми ручками сомнительной чистоты, одну поставил передо мной. Хм, помыть бы их, но я не нашла в своём лексиконе подходящих слов на "крр" и махнула крылом, сойдут и такие!

Мы сидели на замызганной кухне, жевали чёрствую корку, и я думала. Что делать дальше? Принц в отключке, мальчишка голодный, я — ворона. Хорошенькая компания.

Гарри, кажется, не особо переживал, в еде он был непритязателен, в нелюбимую школу сегодня не пошёл. Для него этот дом уже был лучше, чем Тисовая улица. Он жевал, довольно щурился на солнце, которое наконец пробилось сквозь грязь на окне, и делился со мной своими детскими впечатлениями.

— Вот видишь, Каруна, со мной вечно случается что-то странное! Я уже перестал удивляться! Однажды волосы учительницы перекрасились в синий, когда я на неё разозлился, а ещё раз я вдруг оказался на крыше школы, когда убегал от Дадли с дружками!..

Дожевав хлеб, Гарри заёрзал в поисках интересного занятия.

— Каруна, а можно тут всё посмотреть? — спросил он, кивая в сторону коридора.

Я каркнула: "Смотр-р-ри!" Останавливать его я не собиралась — пусть исследует, это лучше, чем сидеть и бояться. Гарри встал и отправился бродить по дому. Я слетела со стола и устроилась у него на плече — так и удобнее, и контроль лучше.

Первая комната оказалась кладовкой. Там пахло затхлостью, на полках громоздились банки с непонятным содержимым: что-то сушёное, что-то маринованное, что-то просто гнилое. Гарри заглянул в одну банку и поморщился:

— Фу, — сказал он, — что это? Глаза?

Я каркнула: "Карр-р-р, кошмар-р-р!". Что я тебе, эксперт по консервации?

Следующая дверь вела в маленькую комнатушку, похожую на бывшую спальню, но давно заброшенную. Там стоял старый комод с выдвинутым ящиком.

Гарри подошёл, заглянул.

— О! — обрадовался он. — Смотри!

Он вытащил из ящика горсть разноцветных стёклышек. Маленькие, прозрачные, синие, зелёные, желтоватые. Кто-то когда-то разбил здесь целую коллекцию стеклянных флаконов. В ярости? В отчаянии? В каких-то таких растрёпанных чувствах, что не стал даже собирать осколки.

Я насторожилась. Стёклышки как стёклышки, но в доме мага... мало ли что.

— Осторр-рр-рожно! — сказала я не слишком строго, так как тонким зрением не увидела в стёклах ничего магического.

Гарри, уловив мою интонацию, воспринял это предупреждение как разрешение, уселся на пол и начал перебирать найденное, как сокровища.

— Смотри, Каруна, теперь мир похож на море, — он поднёс к свету синее стёклышко. — А так на лимон. А теперь всё красное! Каруна, ты как огонь! А так... — он покрутил коричневый осколок, — на что-то противное...

Но мальчик был счастлив. Сидел на полу, перебирал стекляшки, строил из них башенки. Для него это был праздник — в доме Дурслей ему ничего такого не давали. Там игрушки Дадли нельзя было трогать, а тут целый ящик сокровищ.

Я сидела рядом, следила за игрой Гарри, и тут меня осенило! Мне же некогда скучать, можно попытаться развить свой речевой аппарат!

Я откашлялась. Получилось "кхр-р-р". Начнём!

— Кар-р-р-тошка, — сказала я для разминки.

— Кр-р-ровать, — продолжила я тренировку, — люстр-р-ра, сахарр-р! Кр-р-рыша!

— Каруна, ты, что, тренируешься? — правильно понял меня Гарри и начал подсказывать новые слова, — Пр-р-ривет, хор-р-ро-шо.

В итоге я выдала знаменитое: "Кар-р-рл у Клар-р-ры укр-р-рал кор-р-ралы." И к концу фразы от усердия чуть не свалилась с подоконника, на котором сидела.

— Ч-ч-чёр-р-рт! — выругалась я.

Вот это получилось отлично. Видимо, ругательства даются воронам легче всего.

* * *

К обеду мы снова поднялись проведать хозяина.

— Кар-р-р-тина!

То же кресло, тот же взгляд в никуда. Гарри поставил рядом с замершим человеком кружку с водой, я даже не заметила, когда он успел налить. Мальчишка осторожно тронул Принца за рукав — ноль реакции.

— Вот, — сказал Гарри. — Попьёте, когда захотите. А мы... мы тут, внизу. Если что — зовите.

Человек молчал. Но я, кажется, заметила, как дрогнули его веки. Или показалось?

Вечером Гарри нашёл в шкафу какую-то старую мантию, укутался и забрался на диван. Я устроилась в ногах — тепло. Он пах вкусным детским потом.

— Каруна, — шепнул он в темноту. — А как мы отсюда выберемся? Или мы теперь тут жить будем?

Я тихо каркнула. Что я могла ему ответить? Если завтра Принц не очнётся, надо будет что-то предпринимать...

Но Гарри почему-то успокоился после моего "кар" и заснул. Дышал ровно, сжимал во сне край мантии. А я не спала. Смотрела в окно на луну и думала о том, что видела вчера в подвале. О серебряных шариках, о пустом человеке наверху. И о том, зачем я здесь, в этом мире оказалась.

* * *

На следующее утро пустой пыльный камин в комнате вдруг вспыхнул зелёным пламенем. Я соскользнула за спинку дивана, а Гарри подскочил в испуге, но в комнату из зелёного пламени уже выходил высокий старик с длинной белой бородой и в странных цветных одеждах. Он смотрел на Гарри с приторной улыбкой.

— Ах, Гарри, мой мальчик! Я так рад, что с тобой всё в порядке.

Моя интуиция просто завопила: этот сладкий голос был опаснее любого врага. К тому же аура старика резко контрастировала с его яркой фиолетовой мантией — она была угрожающе серого, даже металлического цвета, а вокруг его палочки, спрятанной в рукаве, и вовсе крутились черные вихри.

Тогда я быстро приняла странное решение. Начертила клювом на пыльном полу за диваном Руну, возникшую в памяти: Ноль. Я почему-то знала, что этот символ сделает меня невидимой на какое-то время. Я встала лапками в срединный ромб Руны, и по мне прошла холодная волна мурашек. Пространство вокруг меня замерцало и слегка сдвинулось. Я теперь наблюдала за происходящим из этого смещённого фокуса бытия. "Сдвинула точку сборки" — мелькнула в голове странная мысль.

А неискренний старик тем временем, оглядев взглядом гостиную, направился к лестнице в комнату Принца.

Съёжившийся Гарри остался сидеть на месте, а я двинулась за стариком. Тот уверенно зашёл в комнату хозяина, и при виде замершей в кресле фигуры в глазах его мелькнуло что-то похожее на тревогу, тут же сменившуюся на маску доброжелательности.

— Северус, мне нужно поговорить с тобой.

Ага, значит, нашего Принца зовут Северус. Я стараясь не дышать, проскользнула под старинный и массивный деревянный шкаф.

— Северус, я вижу, тебе снова пришлось прибегнуть к... своим методам. Это прискорбно. Но сейчас не до этого, ситуация с Гарри вышла из-под контроля.

Молчание. Но я заметила, что на имя Гарри в ауре Северуса словно зажглась лампочка внимания.

— Министерство обеспокоено. Твоё... вмешательство в жизнь магглов не осталось незамеченным. К счастью, мне удалось уладить дело. Соседям миссис Фигг и родственникам Гарри подкорректировали память. Но мальчик должен вернуться к Дурслям. Защита, которую оставила его мать, действует только там, пока ему не исполнится семнадцать.

Старик горько вздохнул, а я догадалась, что это и есть директор Дамблдор, которому было адресовано письмо миссис Фигг. Тут тишину нарушил еле слышный хриплый голос Северуса:

— Хорошо.

— Это ради его безопасности, — произнёс Дамблдор ещё более приторным тоном и вышел в коридор, где уже стоял бледный испуганный Гарри.

— Гарри, мой мальчик. Ты возвращаешься к тёте и дяде. Не волнуйся, они не будут ругать тебя за отсутствие — я с ними поговорил.

— Но... — Гарри ничего не понял и не успел договорить.

Старик взмахнул над ним своей корявой палкой, и они вышли из дома. Дверь захлопнулась.

Тот, кто Ворона видал,

Знает силу мрака,

Ворон к Одину летал,

В вечный он глядел кристалл,

Принял тайну знака.

Бальмонт

Дверь захлопнулась за Дамблдором и Гарри, и дом погрузился в мёртвую тишину.

Я всё ещё сидела на шкафу, невидимая благодаря руне, которую начертила в панике, и смотрела на кресло. Северус даже не провожал их взглядом. Он вообще никак не реагировал — ни на звук закрывшейся двери, ни на уход мальчика, которого он спас ценой собственного душевного равновесия. Просто сидел, уставившись в пустоту, и казалось, что внутри него не осталось ровным счётом ничего.

Ну и директор! И Гарри забрал, и Северусу не помог. А я тоже ничего не придумала.

— Эх, пр-ро-воррронила вор-р-рона вор-р-ронёнка!

Я слетела вниз и приблизилась к сидящему (а как ещё его назвать? На человека, профессора, Принца и Северуса он сейчас не тянул). Осторожно устроилась на подлокотнике кресла, стараясь не касаться его тела, и заглянула в глаза. Чёрные, открытые, но абсолютно пустые — как окна в доме, который давно бросили. Ни боли, ни гнева, ни даже той привычной мрачной усталости, которую я замечала раньше. Только пустота.

"Ворона и Пустота" — всплыло в памяти название книги, хотя, нет, там кто-то другой был в этой фразе, не ворона... Тем не менее, перед внутренним взором бегущей строкой уже мигал текст: "Любая форма — это пустота. Но это значит, что пустота — это любая форма".

Как-то сложно, но посыл ясен: пустоту Северуса со временем можно заполнить смыслами.

— Пр-р-ринц, — позвала я тихо, хотя с тем же успехом могла каркать на всю громкость, — Север-р-рус!

Никакого ответа. Даже веко не дрогнуло.

Я ткнулась клювом в его руку, лежащую на подлокотнике, сперва легонько, потом сильнее. Он не моргнул. Я попробовала клюнуть чувствительную кожу между пальцами — бесполезно. Живое тело сидело передо мной, но человека внутри словно не было.

— Чёрррт, — выдохнула я шёпотом. Это слово у меня получалось лучше всего, хоть и с лёгким каркающим оттенком.

— По Фрейду, моё желание помочь Северусу можно было бы объяснить материнским инстинктом, — опять полезли из меня умные словечки, — по Юнгу архетипом Спасателя, а по мне — так обычной человеческой жалостью, которая почему-то сохранилась даже в вороньем теле.

Я сидела на подлокотнике и лихорадочно соображала. Если он продолжит сидеть так, он умрёт, не от ран или проклятия — просто перестанет существовать, потому что забыл, как дышать, как моргать, как хотеть жить. А я всего лишь ворона. Не человек, не волшебник, не целитель. Что я могу сделать?

И вдруг меня осенило. Руна. Ещё одна, что всплыла у меня в памяти, когда я пряталась от Дамблдора. Древний символ, который я откуда-то знала, но не могла назвать. Что-то связанное с восстановлением, с выравниванием, с возвращением того, что ушло слишком далеко.

Я не знала, сработает ли руна на человеке, но выбора у меня не было.

Я перелетела на стол перед креслом. Деревянная поверхность была покрыта тонким слоем пыли — идеально для черчения. Я напрягла память, пытаясь вызвать чёткий образ. Руна оказалась сложной: переплетённые линии, изящные завитки, срединный ромб в центре. Клюв не самый удобный инструмент для такой тонкой работы, пришлось чертить медленно, то и дело останавливаясь, чтобы поправить кривую линию. Получалось коряво, но, кажется, похоже. Когда последний штрих лёг на место, я почувствовала слабое покалывание в кончиках перьев — руна откликнулась.

Теперь нужна была кровь, чтобы вдохнуть в рисунок силу.

Я посмотрела на Северуса. Он сидел всё так же неподвижно. Я вздохнула (насколько ворона способна вздыхать), подошла к его руке и изо всех сил клюнула в указательный палец. Тёмно-красная капля выступила сразу, густая и тёплая. Я быстро, стараясь не размазать рисунок, перенесла её клювом в центр руны.

Кровь впиталась в дерево почти мгновенно, словно дерево было живым и жадно пило. Руна вспыхнула слабым золотистым светом, и я почувствовала, как по комнате прошла волна тёплого воздуха. По спине у меня пробежали мурашки — перья встали дыбом, а в груди что-то странно ёкнуло.

Сначала ничего не происходило. Потом его веки дрогнули — раз, другой. Медленно, словно с огромным трудом, глаза сфокусировались на мне. Пустота в них не исчезла полностью, но сквозь неё проступило что-то похожее на слабое удивление. Он видел меня! Осознавал.

— Ты... — выдохнул он хрипло. Голос звучал сухо, скрипуче, как несмазанная дверь. — Кто...

И тут меня ударило. Острая боль пронзила грудь, прямо в том месте, где у людей сердце, а у ворон — просто центр тела. Я закричала, но из клюва вырвалось только хриплое, каркающее "Кар-р-р-р-а-а-а!". Перед глазами всё поплыло, и я почувствовала, как что-то тянется от меня к нему — тонкая серебристая нить, похожая на ту, что я видела, когда он вынимал свои воспоминания. Она протянулась через разделявшее нас пространство и мягко, но неотвратимо привязалась к его груди, прямо в области сердца.

А потом боль отпустила так же внезапно, как и началась. Осталось только странное тепло и ощущение, что я теперь... не одна. Я чувствовала его дыхание, его пульс, его медленно возвращающееся сознание. Словно между нами натянулась невидимая струна, и каждое его движение отзывалось где-то глубоко во мне.

— Что ты наделала? — прошептал волшебник, глядя на меня с ужасом. В его глазах впервые за всё время появилось живое выражение: смесь страха и неверия. — Ты... ты привязала себя ко мне... стала моим фамильяром.

Я растерянно каркнула. Я? Фамильяр? Я даже не планировала ничего подобного! Я просто хотела вытащить его из бездны, в которую он провалился!

— Глупая птица, — выдохнул он, но в голосе не было злости. Только бесконечная усталость и какое-то новое, едва заметное тепло, пробивающееся сквозь многолетний лёд. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я отрицательно покачала головой. В буквальном смысле покачала вороньей головой из стороны в сторону.

Северус закрыл глаза на минуту, глубоко вздохнул, потом снова открыл их. Пустота в них сменилась привычной мрачной усталостью, но теперь в ней мелькало и любопытство — холодное, настороженное, но несомненное.

— Фамильяр — это не просто питомец, — произнёс он медленно, словно вспоминая давно забытые слова, — это магическая связь. Мы теперь связаны на уровне души. Если ты умрёшь, я почувствую это как потерю части себя. Если я умру... тебе тоже не поздоровится.

Я каркнула: "Кр-рай! Гр-р-роб! Кр-р-ранты!", что должно было означать: "понятно, что не поздоровится"! Звук получился почти ироничным.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты понимаешь меня? — спросил вдруг.

Я кивнула. Принц-Северус моргнул, потом медленно поднял руку и потрогал палец, в который я клюнула. Кровь уже запеклась тёмной корочкой.

— Ты... ты не просто ворона, — сказал он тихо. — Кто ты?

Я развела крыльями: мол, сложный вопрос. Если бы я сама знала ответ...

Он сидел молча минуту, другую. Потом, в первый раз за двое суток, встал с кресла. Пошатнулся, схватился за спинку, чтобы не упасть — мышцы, наверное, затекли от долгой неподвижности.

— Ты понимаешь человеческую речь. Ты начертила неизвестную мне руну. И ты каким-то образом привязала себя ко мне, — он говорил отрывисто, будто собирал факты, раскладывал их по полкам в своём аналитическом уме. — Либо ты самая необыкновенная ворона в мире, либо...

Он замолчал, и в тишине повисло невысказанное.

— Либо ты не ворона, — закончил он тихо.

Я неосознанно втянула голову в плечи и вся съежилась.

— Чёрт, — сказал Снейп совершенно будничным тоном. И это было так неожиданно (он, такой мрачный, с его трагическим пафосом, и вдруг просто "чёрт", как обычный раздосадованный человек), что я чуть не рассмеялась.

— Чёр-рт! — вырвалось у меня в ответ. Получилось очень похоже скопировать его интонацию.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Ты смеёшься?

Я снова кивнула, и вдруг меня осенило. Нужно показать ему, что я не просто понимаю, но и могу соображать. Я перелетела на стол, где лежала стопка старых книг, и клювом подвинула ближайшую к нему.

— Ты хочешь, чтобы я нашёл что-то в книгах? — удивился маг, но медленно поднялся. Всё ещё двигаясь как сломанная кукла, подошёл к столу и опустился на стул. Я перелетела ему на плечо (теперь это казалось естественным, словно так и должно быть), и мы начали искать. Некоторое время он перебирал фолианты, а я вглядывалась в названия своим острым вороньим зрением.

— "О фамильярах и их связи с волшебниками", — читал он вслух монотонным голосом. — "Природа магической привязки между человеком и животным", "Древние союзы: от тотемов до фамильяров".

Я утвердительно каркнула и ткнула клювом в книгу. Он начал механически читать, озвучивая только ключевые слова: "Фамильяры или магические помощники... служащие ведьмам, колдунам и другим практикующим магию... чаще всего это кошки, совы, собаки или жабы."

После долгого молчания, когда я уже хотела клюнуть его для быстроты реакции, он перевернул страницу.

— "Наиболее примечательны случаи, когда фамильярами становились врановые. ВорОны и вОроны издавна считались проводниками между мирами, и их связь с хозяином часто выходила за рамки обычной магии".

Он перелистнул ещё страницу, пробегая глазами по строчкам, и снова замер, но теперь его пальцы, лежавшие на странице, сжались так сильно, что костяшки побелели. Впервые за всё это время в его глазах появилось что-то, отдалённо напоминающее интерес.

— "Это связывают с древними культами. В частности, с почитанием Морриган — Великой Госпожи Ворон, богини Войны, Смерти и Судьбы в кельтской мифологии".

Я вздрогнула, так как названное имя отозвалось во мне эхом.

— "Морриган изображалась высокой женщиной в доспехах, с чёрными волосами и копьём. Её боевой клич был громким, как клич десяти тысяч воинов. Она могла появиться в облике прекрасной девушки или безобразной старухи. И часто обращалась в ворону".

Он взглянул на меня нечитаемым взглядом.

— Морриган… — произнёс он, и голос его дрогнул, обретя интонацию. — Великая Королева... Королева Призраков... Богиня Смерти...

Я вздрогнула всем телом. Перья на загривке встали дыбом, а крылья непроизвольно дёрнулись. Из горла вырвался странный, глубокий звук, которого я у себя раньше не слышала: "Морр-р-ри-гар-р-р!" Звук получился не просто каркающим, он резонировал где-то глубоко внутри, отзываясь в самой моей сути.

— Ты что-то почувствовала? — спросил Северус напряжённо. — Что именно?

Я не могла ответить словами, потому что этот момент меня накрыло видение. На миг я перестала быть вороной, сидящей на плече усталого человека в пыльной комнате.

Я увидела древнее поле битвы, усеянное телами с мечами и щитами. Надо мной кружили вороны, выстраиваясь в странный строй, будто по чьей-то незримой команде. И я чувствовала власть, но не над жизнью, нет, а над её завершением. Ледяную власть провожать умирающих, забирать то, что должно быть забрано, и возвращать миру равновесие.

Я резко выдохнула, прогоняя видение, и издала короткий, хриплый звук.

Северус смотрел на меня в упор. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала через связь, что внутри него происходила какая-то работа. Он снова уставился в книгу, но теперь читал жадно, лихорадочно и молча, будто искал в этих строках ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

— Богиня смерти... — наконец повторил он медленно. — Предрекает гибель. И если ты... если твоя связь со мной — это не просто магия фамильяра, а отголосок Её силы, то...

Он замолчал, но мысль повисла в воздухе. Его пальцы машинально скользнули к запястью, где под мантией скрывалось переплетение тёмных жгутов, которые я видела магическим зрением, а теперь и чувствовала тупой болью через связь фамильяра. Я вдруг отчётливо поняла, о чём он думает: о смерти, которая всегда рядом, о своей собственной смерти, которую он так долго ждал и которая теперь, возможно, обрела новый смысл.

"Так, дело приняло иной оборот! Какие-то не такие смыслы его наполняют!" — подумала я растерянно.

Северус закрыл книгу и погрузился в глубокие раздумья.

Ну, что ж, мне тоже есть о чём поразмышлять... Я удобно уселась на спинке кресла и стала складывать своё мнение о нём, нанизывая на ниточку смыслов известные мне уже факты из его жизни как бусинки (или те самые стеклянные шарики), собирая мрачное ожерелье его судьбы.

Для отца он был боксёрской грушей, о которую сбивают кулаки после тяжёлого дня. Для матери — тенью, которую она давно перестала замечать. Для сверстников и однокурсников — нелепым чудиком в слишком большой и старой одежде, идеальной мишенью, на ком можно оттачивать остроумие и жестокость. Даже для той странно-живой магической тюрьмы он был телом, которое можно пытать, и душой, которую можно высасывать.

Бусинок становилось всё больше, и в каждой он был инструментом, мишенью, угрозой, слугой, рабом, пешкой, предателем, чудовищем.

Не удивительно, что он так отреагировал на имя Морриган, по сути он женат на Смерти: носит её знак на левой руке, варит зелья, которые могут подарить вечный сон или страшные муки, и каждую ночь стоит на башне, глядя в бездну и думая: "Позвать или подождать?"

Да, это точная аллегория, он женат на Смерти. Обручён с ней с того самого дня, как зелёная вспышка унесла его рыжеволосую подружку. Он не искал другой невесты, только ждал, когда другая, чёрная, наконец придёт за ним.

Но смерть — капризная дама. Она не любит, когда её ждут, не терпит, когда её зовут. Она приходит сама, и всегда не тогда, когда ждёшь.

И вот она пришла к нему не в облике старухи с косой, не в ледяном вихре, не в зелёной вспышке. Она явилась маленькой, нахальной, каркающей вороной, которая вцепилась когтями в его мантию и отказалась улетать.

Но смерть выбрала его не для того, чтобы забрать. А для того, чтобы остаться.

* * *

В ту ночь мне снилось поле, что простиралось до самого горизонта, серое от утреннего тумана, изрезанное оврагами и следами битвы. В воздухе пахло железом, дымом и сладковатым запахом смерти.

Я летела низко над землёй, но не как ворона, а как бесплотная тень. Внизу лежали тела воинов в измятых доспехах, с застывшими лицами, обращёнными к небу. Над каждым вилось последнее тепло уходящей жизни.

И среди этого поля, на единственном уцелевшем холме, стояла Она. Высокая, тонкая, как копьё. Чёрные волосы, размётанные ветром, плащ цвета воронова крыла на плечах. В руке она держала посох, увитый сухими травами.

Она пела низким вибрирующим голосом, который стелился над землёй, как туман, проникал в каждую трещину, в каждую рану, в каждое остановившееся сердце. Слова были древними, старше камней, старше этого мира. Я не понимала их, но кожей чувствовала: это не песня, а заклинание. Она заклинала имена, и каждое имя, пропетое ею, отзывалось эхом где-то в самой глубине мироздания. И те, кого она называла, замирали навсегда — даже те, кто ещё дышал. Я поняла, что она убивает не мечом, а Голосом и Словом.

Она оборвала песню на полуслове, словно поняла, что моё присутствие испортило её словесный узор. Медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня.

— Подойди, — сказала она просто.

И тут я увидела, что она не одна. Вернее, одна, но не единая. За её спиной стояли ещё две девушки. Одна в чём-то белом, с серпом в руке, от которого веяло таким холодом, что у меня замёрзли мысли, а другая в зелёном, с глазами-звёздами и неуловимой улыбкой.

— Вас трое, — удивилась я.

— Нас всегда трое, — ответила та, что стояла ближе. — Морриган поёт над полем брани. Мара жнёт души серпом. Моргана ткёт судьбы из тумана. Три имени, три лица, одна суть.

— Морриган... Мара... Моргана, — почти пропела я имена, смакуя звуки. — В них есть общее. Этот корень — "мор-мар"...

— Умная птица, — усмехнулась она. — "Мор" — древнее слово: смерть, морок, мрак, море, в котором тонут все надежды. У кельтов мы были Морриган, Великой Королевой Ночи. У славян — Марой, Хозяйкой Зимнего Леса. У бриттов — Морганой, Владычицей Авалона. Языки меняются, люди расходятся по земле, давая нам новые имена, но суть остаётся.

— А я? — спросила я. — Кто я?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом протянула руку и коснулась моего лба. Холод обжёг кожу, но вместе с ним пришло знание.

Я снова увидела поле глазами тысячи ворон. Я услышала биение сердец каждого воина внизу и поняла, что одни из них замрут через минуту, другие через час, третьи доживут до седин, чтобы умереть в постели под плач внуков. Я увидела нити судеб, тянущиеся от каждого сердца к небу, и поняла, что некоторые из них можно перерезать, а некоторые только проводить.

— Ты наша, — сказала Морриган. — Ты не просто птица, ты аватар, наша воля в мире, где мы не можем явиться сами.

— Но я... я ворона, — возразила я. — Я каркаю, а не пою. Я клюю, а не...

— Ты пока ещё не умеешь, — перебила Моргана из тумана, — но научишься. В тебе мы все три. Я дам тебе голос, которым ты будешь кричать в бою. Мара даст тебе руку, которой ты будешь провожать души. А Моргана... — она улыбнулась той самой улыбкой, — даст тебе глаза, которыми ты будешь видеть будущее.

Она отступила, и вороны взмыли в небо, закружились надо мной, закаркали — и их крик превратился в тот самый боевой клич, от которого стынет кровь.

— Когда придёт твой час — кричи, — донеслось уже издалека. — Кричи, и враги побегут. Кричи, и судьба услышит.

Я проснулась от собственного крика.

* * *

Я проснулась среди ночи от собственного крика и острой боли в груди. Сначала я подумала, что умираю. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило, а перед глазами плыли чёрные пятна.

А потом я поняла: это не моя боль. Это Северуса.

Я метнулась вниз, в подвал. Дверь была приоткрыта, он никогда не закрывал её до конца, словно ждал, что я приду ... или словно ему было всё равно.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Вокруг валялись осколки стекла — он разбил очередной шарик с воспоминаниями, а может случайно уронил. В свете тусклой свечи его лицо казалось мёртвым, серым и застывшим, с открытыми, ничего не видящими глазами.

Но я чувствовала то, чего не видно было снаружи. Внутри него бушевала ледяная буря. Холод скручивался спиралями, вгрызался в грудь, тянулся к горлу, чтобы задушить. И среди этого холода билась одна-единственная мысль: "Хватит. Я больше не могу. Пусть всё кончится".

Я подлетела к нему и села на колено. Он не пошевелился. Я ткнулась клювом в его руку — кожа была ледяной.

— Пр-р-ринц, — позвала я дрожащим голосом. — Север-р-рус!

Никакого ответа. Да, что же это такое! Холод внутри него становился всё гуще, всё тяжелее. Мне казалось, что я падаю в бездонный колодец, и на дне его ничего нет, только тьма.

Я расправила крылья и накрыла им его руку, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. Маленького, вороньего, но живого. И вдруг сквозь ледяную стену пробился слабый отклик — не слово, не мысль, просто ощущение: "Ты здесь?"

— Кар-р-р, — выдохнула я. — Вер-р-рно.

И холод немного отступил. Совсем чуть-чуть, но я почувствовала это каждой клеточкой.

Утро началось с яркой вспышки за окном.

Я сидела на подоконнике, наблюдая за тем, как тусклое солнце поднимается над мрачными домами Паучьего Тупика, и думала о том, что странная эта штука — жизнь в теле вороны. Мой завтрак состоял из крошек, которые я нашла на столе, и гордости за то, что Северус сегодня поел сам, без моего мотивационного клевка.

Вспышка повторилась, теперь ярче и ближе. Я подняла голову и увидела Чудо-Птицу, летящую прямо к нашему окну, она вся была охвачена золотистым сиянием. Перья её горели оранжевым и красным, будто она только что вылетела из самого сердца костра, но при этом не сгорала, а лишь светилась изнутри.

Феникс? Я никогда не видела фениксов вживую, но кто же не знает эту легенду? Птица, возрождающаяся из пепла, символ бессмертия и надежды. Только почему-то сейчас, глядя на это прекрасное создание, я почувствовала не восхищение, а тревогу.

Феникс опустился на подоконник, сложил крылья и уставился на меня умным, понимающим глазом. В клюве он держал небольшой пергаментный свиток, перевязанный золотой нитью.

— Кар-р-р, — сказала я осторожно. — Утр-р-ро?

Феникс моргнул, словно понял, и слегка наклонил голову в сторону комнаты, где спал Северус. Я поняла, что он здесь в качестве почтальона.

— Кар-р-роче, кур-р-рь-ер-р-р!

Я спрыгнула с подоконника и полетела будить Принца. Феникс бесшумно скользнул следом.

Северус прочитал распечатанный свиток, и молчал так долго, что я начала беспокоиться. Феникс тем временем устроился на спинке стула и принялся чистить перья, совершенно не обращая внимания на нас. Я перелетела к Северусу на плечо и заглянула в письмо. Пришлось немного скосить глаз, но вороний обзор позволял читать практически через плечо.

Почерк был витиеватым, старомодным, с длинными завитушками на заглавных буквах.

"Дорогой Северус, надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии, насколько это вообще возможно в твоих обстоятельствах. Я понимаю, что последние недели были для тебя непросты, и искренне сочувствую твоему состоянию. Твоя преданность и самопожертвование всегда восхищали меня, даже когда ты сам не замечаешь их ценности.

Однако, мой мальчик, жизнь продолжается, и обязанности не ждут. Учебный год в Хогвартсе подходит к концу, и я вынужден напомнить тебе, что скоро начинаются экзамены. Твои ученики, особенно те, кто готовится к СОВ и ЖАБА, отчаянно нуждаются в твоём руководстве. Никто не знает зельеварение так, как ты, и заменить тебя в эти последние недели попросту некем. Срочно возвращайся!

Альбус Дамблдор"

Я дочитала и подняла голову. Северус сидел всё так же неподвижно, глядя в стену. Но через нашу связь я чувствовала, что внутри него происходит какая-то работа: медленное, тяжёлое движение, как у ледника, который наконец сдвинулся с места после тысячелетий покоя.

— Пр-р-ринц? — позвала я. — Нор-р-р-мально?

Он моргнул раз, другой. Потом перевёл взгляд на меня.

— Экзамены важны. Я нужен в Хогвартсе, — повторил он основные установки письма.

— Ши-кар-р-р-но! Пр-р-релестно! Феер-р-рично! — согласилась я, возможно, переборщив с оптимизмом, так как мой чародей инстинктивно поморщился.

Ну, а что! Директор мне не нравился, и письмо его было неискренним, но Северусу лучше занять себя работой, чем "смотреть ковёр" на стене, которого у него даже не было. И я добавила:

— Тер-р-рпенье и тр-р-руд всё пер-р-р-етр-р-рут!

Фоукс на стуле издал мелодичный звук, похожий на колокольчик, и склонил голову, с интересом за мной наблюдая. Наверное, все доложит своему хозяину, огненный стукачок!

* * *

Сборы заняли мало времени. У Северуса было немного вещей, только чёрная мантия и книги.

Я устроилась у него на плече, и мы вышли из дома. Северус не аппарировал сразу, а зачем-то пошёл по мрачным, ему под стать, улочкам своего посёлка. Хотел ли он бессознательно оттянуть момент попадания в Хогвартс? Мы шли через Паучий Тупик, но проходящие магглы совсем не обращали внимания на мрачного человека в чёрном и ворону у него на плече. Наконец, Северус собрался с духом и аппарировал.

"Фарш невозможно провернуть назад", — крутилась у меня в голове строчка из какой-то странной песни, пока эта самая голова кружилась, а я сама приходила в себя от такого жёсткого покорения пространства.

А Замок по-прежнему возвышался над чёрным озером, тёмный, величественный и полный тайн. Когда мы подошли к воротам, я почувствовала, как по перьям пробежала дрожь, магия здесь была густой, как мёд.

— Кар-р-р, — выдохнула я. — Кр-расота!..

Северус остановился и посмотрел на замок словно увидел его впервые за много лет. Мы вошли в ворота, и замок принял нас.

Внутри Хогвартс был живым: стены здесь дышали, портреты шептались, лестницы двигались сами собой, а воздух был пропитан магией так сильно, что у меня, вороны, перья начинали светиться на кончиках.

Северус ступил в коридор и превратился в Профессора Зельеварения. Он шёл быстро. Плащ развевался за спиной, как чёрный флаг, полы мантии хлестали по каменному полу, создавая тот самый звук — ш-ш-ш, ш-ш-ш, от которого у учеников, наверное, кровь стынет в жилах. Лицо его было непроницаемо, губы сжаты в тонкую линию, глаза смотрели прямо перед собой, не замечая никого.

Но я-то сидела у него на плече. Я чувствовала через нашу связь, что внутри него кроме холода появилась привычная, почти механическая собранность. Он играл роль, и играл её блестяще.

Первая группа учеников попалась нам на лестнице. Несколько мальчишек в мантиях с желтым подбоем поднимались куда-то, о чём-то весело болтая, и вдруг замерли. Увидели его и их лица вытянулись, глаза расширились, рты приоткрылись.

— Профессор Снейп! — пискнул один.

Снейп! Что это? Его фамилия? Я в первый раз услышала такое к нему обращение.

Профессор Снейп даже не повернул головы. Прошёл мимо, как тень или как воплощение всех их ночных кошмаров. Я хотела обернуться и помахать им крылом, но решила, что подобной фамильярностью испорчу наш угрюмо-шикарный образ.

— Это... это ворона? — донёсся до меня испуганный шёпот. — У Снейпа на плече сидит ворона? Почему не летучая мышь?

— Тсс! Он услышит!

Мы свернули в коридор, где было полно народу. Старшекурсники, готовящиеся к экзаменам, тащили стопки книг. Младшие носились сломя голову, наверняка игнорируя правила, запрещающие бег.

Когда Снейп появился в коридоре, сначала все замерли. Буквально. Я видел, как одна девушка застыла с поднятой рукой, в которой держала яблоко. Как парень, разинувший рот, чтобы что-то сказать другу, так и замер с открытым ртом.

Затем ученики стали расступаться перед ним, как вода перед носом корабля. Кто-то вжимался в стену, кто-то прижимал сумку к груди, кто-то просто отступал на шаг, стараясь стать невидимым.

Он шёл. Плащ развевался. А на плече у этого Ужаса Подземелий сидела я. Чёрная, наглая, с волосом единорога на лапке и серебристым пером на груди. Я чувствовала себя звездой.

В Большом зале как раз заканчивался обед.

Мы вошли через боковую дверь, и снова — эффект разорвавшейся бомбы. Преподавательский стол замер. Ученики застыли с ложками у рта. Кто-то поперхнулся тыквенным соком.

Снейп прошествовал к своему месту, ни на кого не глядя, но все смотрели на него. Вернее, на нас.

Я гордо расправила крылья и оглядела зал. Вот он, Хогвартс. Вот они, ученики и преподаватели. Смотрите, любуйтесь, запоминайте — с этого дня легенда о мрачном профессоре обрастёт новыми подробностями.

Первым опомнился преподаватель совсем маленького, почти карликового роста. Он привстал на своём стуле, чтобы лучше разглядеть меня, и его глаза загорелись восторгом.

— Северус! — воскликнул он писклявым голосом. — Какая великолепная птица! Ворон? Или ворона? Простите, я не силён в классификации врановых, но какой экземпляр! Какое оперение! А что это за нить у неё на лапке? Это волос единорога?! Северус, вы обзавелись фамильяром?

Снейп остановился. Медленно повернул голову к Флитвику. Его лицо не выражало ровным счётом ничего.

Полноватая волшебница в кое-где испачканной землёй зелёной мантии, сидевшая напротив, улыбнулась в свою кружку. Она пыталась скрыть улыбку, но у неё плохо получалось.

— Северус, — сказала она добродушно, — вы не представляете, как приятно видеть вас в компании... кого-то, кроме склянок. Птица чудесная. У неё есть имя?

— Каруна, — буркнул Снейп, принимаясь наливать себе чай.

Я кивнула. Очень интеллигентно. И чувствовала себя замечательно! Оказывается, я люблю популярность и всеобщее внимание, чего нельзя было сказать о Северусе. Отметившись на обеде чисто символически, и даже не допив свой чай, Снейп поспешил удалиться в свой кабинет в подземельях.

* * *

Потянулись учебные дни в Хогвартсе, и я получила прекрасную возможность изучить своего подопечного в его рабочей среде обитания. И результаты этих наблюдений меня не радовали.

Он вставал рано, всегда в одно и то же время, будто внутри него работал идеальный механизм. Ни секунды колебаний, ни минуты лишнего покоя. Глаза открывались, тело поднималось, ноги несли в ванную. Я сидела на спинке кровати и наблюдала за этим безмолвным ритуалом, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на чувства.

Их не было.

Он одевался медленно, тщательно, но без всякого удовольствия. Чёрная мантия ложилась на плечи, невероятное количество мелких пуговиц на сюртуке застёгивались сами собой, чёрные волосы падали на лицо сальными прядями — он не замечал их, не убирал и не причёсывал. Просто существовал в этом чёрном коконе, как куколка, из которой так и не вылупилась бабочка.

В Большой зал он входил с тем же отсутствующим выражением лица. Садился за преподавательский стол, наливал себе чай и застывал, отбывая повинность присутствовать в Большом Зале на приёмах пищи. Иногда механически что-то съедал, когда сердобольные коллеги подсовывали ему под руку тарелку, но большей частью просто сидел и смотрел куда-то в пространство между учениками и свечами, и я не могла понять, видит ли он хоть что-то.

Коллеги (я быстро выучила кто есть кто) косились на него. Макгонагалл каждый день подходила, клала руку на плечо, говорила что-то про уроки, про учеников, про планы на день. Он кивал, иногда отвечал односложно, но ни разу я не видела, чтобы он улыбнулся в ответ на её добрые слова и ни разу не взглянул ей в глаза дольше секунды.

Флитвик пытался шутить. Спраут приносила цветы из теплиц, ставила в вазу на его столе. Даже Помфри заглядывала, интересовалась здоровьем. Он принимал всё это с одинаковым равнодушием, как принимают неизбежное — дождь, холод, смену времён года.

Я сидела у него на плече и чувствовала через нашу связь абсолютную, космическую пустоту. Там, где у людей бьётся сердце, у него была зияющая чёрная дыра. И она засасывала в себя всё, что пыталось проникнуть внутрь.

* * *

Уроки он вёл как робот. Входил в класс, и тишина становилась абсолютной. Ученики замирали за партами, боясь дышать. Он открывал журнал, и начиналась лекция, которую он читал, не глядя на аудиторию.

Слова лились ровно, без интонаций. Он объяснял свойства ингредиентов так, будто зачитывал техническую инструкцию. Ни сарказма, которым, как я потом узнала от Флитвика, Снейп славился раньше, ни язвительных замечаний в адрес учеников. Он не запоминал их имена, не различал лица. Даже шкодливые рыжие близнецы, легенда всей школы, не выделялись для него из общей массы студентов.

Только когда кто-то ошибался, он поднимал глаза и ровным голосом сообщал:

— Минус пять баллов с вашего факультета.

И снова возвращался к лекции.

Ученики дрожали при его упоминании не от страха перед гневом, которого никогда не было, а от этого безразличия, от этого взгляда, который смотрел сквозь них, как сквозь пустое место. Быть объектом ненависти страшно, но быть объектом полного равнодушия, оказывается, ещё страшнее.

* * *

Ночью он почти не спал. Ложился в постель, закрывал глаза и лежал так до утра. Я чувствовала через связь, что сон никак не приходит. Мысли его текли медленно и тягуче, как смола.

Я сидела на подушке рядом и слушала его дыхание. Ровное, спокойное, как у спящего. Но он не спал, а существовал в каком-то пограничном состоянии между явью и кошмаром, и я не знала, как его оттуда вытащить.

Я много думала в эти часы. Чаще всего я задавалась вопросом: "Кто я? Зачем я здесь?"

Странный вопрос для вороны, правда? Вороны не спрашивают себя "кто я". Они просто живут: едят, летают, каркают, вьют гнёзда. У них нет экзистенциального кризиса в полночь. А у меня — есть.

Я помнила, что была человеком. Помнила обрывки: книжные полки, запах кофе, чьи-то голоса. Помнила, что умела читать, писать, смеяться по-человечески. А эти бесконечные цитаты из книг, которые когда-то читала! Теперь они всплывают в памяти, как поплавки, в самые неожиданные моменты. Но это не моя жизнь, это чья-то чужая память, которую я ношу в себе. Так, кто я?

А он — Северус Снейп, мой... кто? Мой хозяин? Нет, не хозяин. Друг? Пациент? Смысл?

— Кар-р-р, — шепчу я тихо. — Тр-р-рагедия!

И вдруг понимаю. Я потеряла всё, кроме одного: способности быть рядом.

Раньше, когда я была человеком, я, наверное, искала бы себя в карьере, в отношениях, в путешествиях, в книгах. Строила бы личность из кирпичиков достижений и провалов. А теперь у меня есть только одно — присутствие.

Я могу сидеть на плече, могу каркать, могу таскать бутерброды, могу смотреть и слушать. Могу быть. Это мало? Или достаточно?

Под такие мысли я уснула, и мне приснилось, что я — человек.

Сижу в уютном кресле, пью кофе, читаю книгу. Название книги "Как жить свою жизнь, а не чужую". Всё прекрасно, только я никак не могу перевернуть страницу, потому что у меня вместо рук почему-то крылья. И кофе проливается на колени, потому что чашку никак не удержать.

— Чёрт! — привычно ругаюсь я.

А напротив на полочке сидит Снейп. Во сне он почему-то ворон.

— Минус пять баллов с Гриффиндора за неправильное карканье, — говорит он.