В тишине и ожиданиях (джен)

Ци Жун тихо закрывает дверь. Жое в слинге на груди, спит, причмокивая губами. Улыбается во сне. Ци Жун не улыбается — устал, хочет спать, хочет есть. Хочет исчезнуть. Из зала разносится звон. Бутылки. Ци Жун узнает этот звук где угодно. Руки холодеют. Пальцы, только что гладившие слинг, впиваются в ткань — костяшки белеют, как кости выброшенной на берег рыбы. Жое всхлипывает во сне, и он инстинктивно покачивает её, прижимая ладонь к тёплому затылку, накрывая ухо, словно защищая от звука бьющегося стекла.

Тишина между звоном — тошнотворная, липкая.

Из гостиной — голос. Чужой. Хриплый, смеющийся — смех режет по нервам наждачкой:

— Лянь, ты охренел, это коньяк твоего бати. Дорогой коньяк.

Ци Жун сглатывает. Во рту сухо — он не пил с утра, забыл, закрутился с Жое, с садом, с этими проклятыми дробями, которые ему теперь сниться будут. За спиной — щелчок замка. Они дома. Се Лянь должен прийти через три часа. Должен.

— Пусть летает. — второй голос, и сердце Ци Жуна пропускает удар, потому что это голос брата. — Он теперь никуда не денется. Всё равно тут всё моё.

Слова пьяные. Размазанные. Неестественно громкие.

Ци Жун делает шаг в коридор. Плитка под ногами холодная — он забыл тапки, бежал к двери, когда услышал звук. Жое дёргается, начинает похныкивать, и он замирает, гладит её по спинке, шепчет «тсс-тсс-тсс» — механически, на рефлексах, на изношенных до дыр ресурсах.

Из проёма падает свет. Жёлтый. Лампы в гостиной горят на полную — и Ци Жун видит.

Се Лянь сидит на диване. Не на том, где обычно — на этом диване никогда не сидели, он был мамин, для гостей, «береги мебель, А-Лянь». На журнальном столике — три пустые бутылки и одна наполовину полная. Пол — в осколках. Четвёртая бутылка разбита об стену — тёмное пятно расползается по светлым обоям, как синяк, как гниющая рана. Рядом с Се Лянем — парень. Ци Жун его не знает. Рыжий. С кривой ухмылкой. Рука лежит на плече Се Ляня — собственнически, тяжело.

Се Лянь поднимает голову. Взгляд мутный, красный. В руке — стакан. Держит криво, жидкость плещется через край, капает на джинсы, на ковёр — на мамин ковёр, который она привозила из командировки, который чистили только раз в год.

— А, Жун-эр. — голос брата — струна, готовая лопнуть. Усмешка — не родная, чужая, натянутая. — Пришёл, нянька чёртова. Иди сюда. Выпей с нами.

Ци Жун не двигается. Только прижимает Жое ближе. Сердце колотится так, что, кажется, разбудит её.

— Гэгэ. — тихо, напуганно. — Ты обещал не пить. Тёте Лан обещал.

Тишина. Такая, что слышно, как за окном проезжает машина. Как дышит рыжий — часто, пьяно, предвкушающе.

Се Лянь встаёт. Пошатывается. Ставит стакан на стол — мимо, тот падает, закатывается под диван, марает ковёр, но он не смотрит. Идёт к Ци Жуну. Каждый шаг — как гвоздь в крышку гроба. Подходит. Встаёт вплотную.

От него разит перегаром так, что у Ци Жуна слезятся глаза.

— Я твой старший брат. — выдыхает Се Лянь, и запах алкоголя оседает на лице Ци Жуна, как плесень. — Ты мне не указ. Ты вообще никто. Ты — ошибка мамы. Должен был быть Хуа Чен, а не ты.

Глаза у Се Ляня — остекленевшие, чужие. Ци Жун смотрит в них и видит пропасть. Пустоту. Ни намёка на того брата, который когда-то учил его завязывать шнурки. Который держал за руку, когда гром гремел так, что стены дрожали.

— Отдай мне Жое, — Се Лянь тянет руки. — Ты напугаешь её. Всё портишь. Даже когда пытаешься помочь — портишь. Идиот. Ненужный. Бесполезный.

Слова падают — тяжёлые, мокрые, как комья земли на крышку гроба.

Ци Жун закусывает щёку, чтобы не заплакать. И прижимает девочку ближе.

— Нет, гэгэ. Ты пьян. Я могу сделать чай. Могу сделать суп. Но я не отдам тебе Жое.

И Се Лянь смотрит на брата. Слов не нужно — взгляд говорит за него. Мутный, красный, пустой взгляд человека, который переступил черту и теперь танцует на той стороне, оборачиваясь и дразнясь.

— Чай? — переспрашивает он. Голос — стеклом по стеклу. — Суп?

Смех. Резкий. Надрывный. Таким смеются люди, которые забыли, как плакать.

Рыжий на диване тоже хмыкает. Откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу — смотрит, как на представление. Зритель в первом ряду. Ждет крови.

— Жун-эр, — Се Лянь наклоняет голову, и в этом жесте — что-то звериное, волчье, хищное. — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, не вижу?

Ци Жун отступает на шаг. Спина упирается в стену прихожей. Холодная. Шершавая. Как язык кошки.

— О чем ты, гэгэ? — голос срывается, но он держится. Ради Жое. Ради того, чтобы утром было кому развести смесь.

Се Лянь делает шаг. Еще один. Теперь между ними — сантиметры. Вдыхаемые, выдыхаемые, пропитанные алкоголем и ненавистью.

— Ты думал, я не замечу, как ты смотришь на меня? — шепчет Се Лянь. Горячо. Липко. Поглаживая там где не надо. — Как задерживаешь взгляд на секунду дольше? Как краснеешь, когда я вхожу в ванную? Думал, я слепой, да?

Ци Жун чувствует, как земля уходит из-под ног. Как воздух становится густым — патокой, смолой, чем-то, что заполняет легкие и не дает дышать.

— Гэгэ, ты пьян. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я все понимаю. — Се Лянь хватает его за подбородок. Пальцы — горячие, цепкие, сжимают до хруста, заставляя смотреть в глаза. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я отвернулся?

В глазах Ци Жуна — ужас. Чистый. Первозданный. Потому что брат прижимает его к стенке, касаясь бедра. Потому что он не смотрел. Потому что каждое слово — как игла под ноготь.

Но Жое просыпается. Плачет. Тоненько, жалобно, разрывая тишину, которая затягивалась удавкой.

И Ци Жун делает единственное, что может.

Он опускает голову. Перехватывает ребенка. Шарит рукой сзади. Открывает дверь.

— Я переночую у соседей, гэгэ. — голос — ровный, как лезвие. — Протрезвеешь — поговорим.

Шаг. Еще один. Еще. И он бежит.

За спиной — звон. Се Лянь опрокидывает столик. Кричит что-то — неразборчивое, рваное, полное той боли, что копилась годами и теперь выплескивалась наружу грязным потоком.

Ци Жун не оборачивается.

Он бежит по пролётам, по лестничным площадкам, держа племянницу, и думает только об одном: какого черта он вообще позволил себе почувствовать что-то, называемое надеждой?

Дверь подъезда закрывается. За ней — тишина. Осенняя. Промозглая.

На скамейке он садится, укачивая Жое, и смотрит в черное небо. Ему некуда идти. Его нигде не ждут. С руки сползает портфель и он вспоминает про телефон. Про недавний звонок. Про человека, который с ворчанием сказал, что его брат немного идиот, если оставляет ребёнка с ребёнком.

— Здравствуйте, дядя Цзюнь. Извините. Можно я… переночую у Вас? Пожалуйста? Спасибо. Хорошо. До встречи.