Путешествие (джен)

Диверсанты вернулись через сорок минут после старта.

Де Врие встретил их в техническом отсеке харконненского фрегата — небольшом помещении за кормовыми двигателями, куда никто никогда не заходил без причины. Первый из них — невысокий, с лицом настолько обыкновенным, что его невозможно было запомнить, — кивнул коротко. Второй молча поставил на пол пустой контейнер.

— Всё? — спросил де Врие.

— Всё, — сказал первый. — Точно по расчёту. Поступление в камеру началось через три минуты после старта.

Де Врие отпустил их движением пальца и остался один.

Силой воли я привожу разум в движение.

Он закрыл глаза. За закрытыми веками разворачивалась схема — не визуальная, не словесная, а та особая ментатская структура, которая не имеет аналогов в обычном мышлении: чистая вероятность, живая и пульсирующая. Прыжок уже шёл. Навигатор Эдрик в своём танке обрабатывал пространство-время, прокладывал путь сквозь сложенную вселенную, и где-то в этом процессе, в какой-то точке между здесь и там, смесь пряности и препарата тихо делала своё дело.

Никто на борту ничего не почувствует. Это было самым изящным во всём плане: лайнер Гильдии путешествует, не двигаясь с места. Пространство складывается вокруг него, и когда навигатор теряет нить, он просто перестаёт держать складку. Для пассажиров на борту фрегатов не происходит ничего. Никакого толчка, никакого сигнала тревоги. Просто в какой-то момент лайнер оказывается не там, где должен был оказаться.

Где именно — де Врие не знал. Это была единственная переменная, которую он не мог рассчитать.

Он открыл глаза.

Юэ ждал его в соседнем помещении.

* * *

Доктора взяли тихо — так, как берут людей, которые не ожидают опасности.

Двое гвардейцев, один удар по затылку, и всё. Никакой крови, никакого шума.

Когда Юэ пришёл в себя, он лежал в кресле с фиксаторами на запястьях и щиколотках и смотрел в потолок незнакомого помещения. Голова болела. Медицинский кофр стоял в углу, закрытый, нетронутый: этот жест был намеренным.

— Доброй ночи, доктор, — сказал де Врие, входя.

Юэ не ответил. Он смотрел на татуировку на собственном лбу, отражавшуюся в полированной поверхности потолочной панели, и понимал, что происходящее невозможно. Что бы с ним ни делали, кондиционирование сработает раньше, чем он сможет причинить вред своему патрону. Это было физиологией.

Де Врие сел напротив, положил на колени небольшую плоскую коробку и открыл её.

— Я собираюсь объяснить вам, что будет происходить, — сказал он, — потому что это сэкономит нам обоим время. Вы умный человек. Школа Сук не обучает глупых.

— Что бы вы ни планировали, — сказал Юэ ровным голосом, — это не сработает. Вы это знаете.

— Это знают все, — согласился де Врие.

Он произнёс это почти скучающим тоном — тоном инженера, описывающего технический процесс. Именно этот тон был страшнее всего.

* * *

То, что происходило в следующие несколько часов, можно описать словом «процесс». Де Врие работал. Работал так, как работает ментат, когда снимает все ограничения и позволяет разуму работать, не отвлекаясь ни на что другое.

Препараты, купленные у Тлейлаксу за сумму, которую де Врие предпочитал не называть вслух даже наедине с собой, делали три вещи одновременно.

Первое: они держали Юэ живым несмотря на то, что кондиционирование пыталось остановить его сердце.

Второе: они создавали в нейронных связях микроскопические окна — моменты пластичности.

Третье: они делали эти окна невыносимыми.

Силой воли я привожу разум в движение.

Де Врие просчитывал каждый следующий шаг в режиме реального времени, корректируя дозировку, меняя последовательность, реагируя на каждое изменение в состоянии Юэ с ловкостью, которая граничила с чем-то нечеловеческим. Боль. Потом — резкое наслаждение. Потом снова боль, сильнее. Потом — голос, тихий и монотонный, произносящий специально подобранные слова.

Рианна.

Де Врие знал это имя. Он знал всё, что нужно было знать: где она находится и в каком состоянии. Он не угрожал. Он просто рассказывал.

Кондиционирование держалось. Де Врие ожидал этого. Он не торопился.

Часы шли. Препараты менялись. Голос не прекращался. В какой-то момент что-то изменилось. Не снаружи. Внутри. Что-то в глазах доктора, которые до этого момента смотрели в никуда с той отстранённостью, которую даёт либо медитация, либо шок.

Они начали смотреть.

Де Врие остановился. Это тоже было частью метода: знать, когда остановиться.

— Она жива? — спросил наконец Юэ. Голос его был почти неузнаваем — тихий, хриплый, содранный до основания.

— На данный момент — да, — ответил де Врие.

— Вы лжёте.

— Ментаты не лгут без причины. Это нерационально. — Де Врие чуть наклонил голову. — Она жива, доктор. Это правда. Остальное зависит от вас.

Снова тишина. Юэ смотрел на свои руки, зафиксированные в захватах. На татуировку на лбу — в отражении. Де Врие видел, как за этим взглядом происходит что-то, для чего тоже не было слов: не решение, потому что решения принимают свободно, а что-то другое. Что-то похожее на то, как рушится здание: не взрывом, а долгим, тихим оседанием, когда фундамент уходит и стены складываются внутрь сами собой.

Кондиционирование строилось на одном абсолютном принципе: защита патрона превыше всего. Это было сильнее страха, сильнее боли, сильнее инстинкта выживания. Это было сильнее почти всего.

В какой-то момент Юэ перестал смотреть на отражение татуировки.

Де Врие выпрямился и закрыл коробку с препаратами. Снял фиксаторы с запястий Юэ.

— Вы можете cесть, — сказал он. — Вам принесут воды.

Юэ сидел. Смотрел на собственные запястья.

— Что вам нужно? — спросил он.

Голос был другим. Не сломанным: сломанные голоса дрожат или пусты. Этот был ровным. Очень ровным. С той особой тишиной внутри, которая бывает после того, как принято решение: не то, которое выбираешь, а то, которое просто оказывается единственно возможным.

Де Врие ответил. Коротко, чётко, без лишних слов.

Юэ слушал не перебивая.

Когда де Врие закончил, доктор некоторое время молчал. Потом кивнул — один раз, почти незаметно.

— Хорошо.

Де Врие вышел из помещения и закрыл за собой дверь. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Успех. Теперь Юэ верен только одному, верен без остатка, верен идее мести Барону, и ради этой мести он сделает всё, убьёт, предаст, пойдёт на любую подлость, если будет верить, что его действия позволят ему отомстить. Вот только отомстить у него не выйдет: он никогда не будет столь близко к Барону, чтобы сделать такую попытку.

Силой воли я привожу разум в движение.

Переменные перестраивались. План, который должен был иметь одно завершение, теперь приобретал другую форму. Лайнер находился не там, где должен был.