Судьбоносная флешка (джен)

Шло время, и Афанасий, будучи перфекционистом, по рекомендациям Чеснокова вносил правки в монтаж фильма. Каждый день был похож на предыдущий: бессонные ночи, кофе вёдрами и бесконечные переходы между кадрами, словно он перебирал песчинки в огромных часах. Он доводил до совершенства каждую деталь, каждый звук, каждый переход. Мысли о грядущей защите не давали покоя, но уверенность в том, что его «Майкл против Новикова» станет шедевром, придавала сил. Афанасий верил, что теперь-то уж точно всё будет гладко. Он предвкушал момент, когда его творение, наконец, увидит свет, а он сам получит заветный диплом.

И вот, 16 июня, когда он отправил Борису Емельяновичу финальный монтаж, студент наконец выдохнул. В груди Афанасия словно бы чувствовалось какое-то облегчение.

Уже вечером Афанасий получил от Чеснокова в Telegram отписку, полную энтузиазма:

«Афанасий, посмотрел Ваш фильм. Мой вердикт: всё прекрасно, я даже готов поставить Вам «отлично» на защите. Сама защита будет проходить в аудитории 237 на следующей неделе, в пятницу, 24 июня. Состоится в 10:10».

Афанасий, приятно шокированный, отписался преподу:

«Спасибо, Борис Емельянович! Мне очень приятно!»

У студента уже не стучало в висках. Ему скорее казалось, что он спит и видит приятный сон. Мир расцвёл новыми красками, и даже стены квартиры казались теперь декорациями к счастливому финалу. Он чувствовал себя героем, преодолевшим все преграды, и предвкушал грядущий триумф. Сон Дмитриева стал немного спокойнее.

* * *

Наконец наступило долгожданное утро 24 июня. Афанасий проснулся рано, задолго до будильника, с чувством лёгкого волнения, смешанного с предвкушением. Сегодня тот самый день, когда он станет дипломированным специалистом, режиссёром! Он позавтракал, натянул свой лучший костюм, который, казалось, ждал этого дня дольше, чем сам Афанасий. Перед выходом он обвёл взглядом свою комнату, проверяя, всё ли на месте.

— Так, надо только флешку не забыть... — лихорадочно напомнил Дмитриев сам себе. Ему совсем не улыбалось обламываться в самый ненужный момент.

Вспомнив, что у него две одинаковых флешки — и для университета, и для чего-то личного, Афанасий стал ругать не столько себя, сколько тех, кто делает одинаковые флешки, как под копирку, и рассуждать:

— Вот ведь долбаное общество потребления! Наклепают одинаковых флешек, а я сиди да гадай, на какую что записывал! Я помню, что на одну из флешек я записывал клип, в котором я снимался, для друга. На какую я фильм-то записывал? На эту, кажется... А где тогда вторая? В столе, наверное? Ладно, времени нет разбираться, Чеснок меня четвертует, если на защиту опоздаю!

Афанасий схватил со стола флешку, на которой, как он подумал, был фильм, сунул её в джинсы и вышел из квартиры, попутно схватив сумку и зонт.

* * *

Как только Дмитриев зашёл в университет, перед аудиторией он увидел своих однокурсников.

— Привет, Афонь, — поздоровалась Айгерим Хазиева из его группы, Р-45-2-12. — Живой хоть? Мы уж думали, ты передумал гением становиться.

— Ыгы, — коротко кивнул Афанасий. — Волнуюсь жесть как. А ты как? Готова?

Айгерим лишь пожала плечами, и в её глазах мелькнула тень, которая, если бы Афанасий был менее поглощён собой, могла бы многое рассказать о предстоящем дне. Он же лишь кивнул, нервно поглаживая карман, где лежала его судьбоносная флешка.

Уже в аудитории студенты сидели, смотрели фильмы друг друга, выслушивали вопросы комиссии и ответы на них. Так отсмотрели двадцать фильмов.

Наконец преподаватель основ постановки сцены, статный Василий Викторович Коробкин, объявил:

— Итак, уважаемые присутствующие, я бы хотел сюда пригласить Афанасия Александровича Дмитриева, студента группы Р-45-2-12. Афанасий, прошу вас.

Дмитриев прошёл к трибуне и начал речь:

— Уважаемые члены комиссии, уважаемые присутствующие. Фильм, который я бы хотел вам представить, можно сказать, выстрадан моими потом и кровью. Я два раза изменял сценарий, всё откладывал и переносил, но фильм всё же отснят и готов увидеть свет. Называется он «Майкл против Новикова», и я уверен, философский подтекст моей работы будет понятен вам с самого начала. Прошу внимания.

Он воткнул флешку в компьютер и запустил видео.

Заиграл лёгкий фанк, на фоне которого звучали... стоны и поцелуи. Спустя полторы минуты по аудитории прокатился сначала неловкий, а затем раскатистый смех, который никак не мог относиться к философскому подтексту «Майкла против Новикова». Афанасий, в свою очередь, почувствовал, как мир вокруг него начинает медленно, но верно рушиться.

«А чего все ржут-то, я не пойму? Что-то не так?» — пронеслось в голове Дмитриева.

Он взглянул на экран, где увидел не совсем пристойный видеоряд под фанковую песню в исполнении дуэта братьев Пулемётовых и ахнул, но вовремя кликнул по крестику проигрывателя, смущённо оглядывая аудиторию.

«Быштык! (Блядь!) Твою мать! Опять прокол… Кажется, я всё-таки взял не ту флешку! Ой, что сейчас будет… Меня четвертуют, распнут на монтажной линейке! А Чесноков… Чесноков меня сожрёт!» — снова мысленно прозудел Афанасий.

Чесноков, находившийся в аудитории как наблюдатель и главный оценщик, поднялся из-за последней парты второго ряда.

— Дмитриев! Вашу ж мать через три канавы и двадцать семь заборов, что происходит?! — закричал он, тыча в режиссёра-неудачника пальцем.

Смех сразу умолк. Чесноков прошагал к трибуне и окинул присутствующих виноватым взглядом.

— Прошу прощения, уважаемые коллеги, всё в порядке, произошла маленькая неувязочка, — произнёс он, а затем зло посмотрел на Дмитриева: — Идёмте в коридор!

Уже в коридоре Борис Емельянович начал распекать Дмитриева:

— Дмитриев, объясните, что это было?!

— Борис Емельянович, я… — начал было Афанасий.

— Головка от часов «Заря»! — оборвал его Чесноков. — Это безалаберность, халатность и неуважение к факультету, уважаемым людям и ко мне лично!

Афанасий начал объясняться:

— Борис Емельянович, я флешки перепутал. Видите ли, в чём дело, у меня две одинаковых флешки, которые я постоянно путаю. Видимо, я взял ту флешку, где был записан этот клип, который я случайно включил. Этот клип был записан для моего друга, который хотел оригинально провести свидание с девушкой.

Чесноков махнул рукой, прерывая жалкие оправдания.

— Какое мне дело до ваших друзей и их девушек?! Не желаю ничего слушать, идите в деканат! — его голос был холодным, как лёд, предвещая неминуемую расплату.

Совсем уж погрустневший Дмитриев, словно осуждённый, с поникшей головой зашёл в деканат и надтреснуто сказал:

— Здравствуйте, Андрей Семёнович. Вот, меня Чесноков к вам на растерзание послал.

Декан Андрей Семёнович Сковородкин, грузный мужчина с печальными глазами, оторвался от бумаг. Он вздохнул, поправляя очки.

— Афанасий Александрович, — начал декан, и в его голосе проскользнула нотка усталости, — я, честно говоря, не хотел бы вас отчислять. Вы талантливый парень, потенциал есть. Да и Борис Емельянович, несмотря на свою… эксцентричность, всегда вас хвалил. Но вот это… — он неопределённо махнул рукой в сторону коридора, откуда всё ещё доносились приглушённые голоса. — Ректор, Василий Николаевич Верёвкин, человек старой закалки. Услышит он об этом и… будет в ярости. Вы же понимаете, репутация университета, все дела.

Декан встал, подошёл к окну и несколько секунд смотрел на двор, словно ища там ответы.

— В сложившейся ситуации, — продолжил он, повернувшись к Афанасию, — у меня, по сути, остаётся только один вариант, который хоть как-то позволит вам избежать… ну, самого худшего. Я могу предложить вам взять академический отпуск. На год. Передохнёте, переварите всё. А потом, через год, сможете восстановиться и попробовать снова.

Сковородкин вновь вздохнул.

— Это, конечно, не идеальный выход. Но это лучше, чем… ну, вы поняли. Подумайте над этим, Афанасий Александрович. Думаю, это будет самым разумным решением для всех.

— Андрей Семёнович, как же так?! — уже рыдая, закричал Дмитриев.

Он опустился на пол и заплакал в три ручья. Сковородкин что-то говорил, но Афанасий не слушал его.

В один момент у Дмитриева будто сорвало резьбу, и он в ответ на один из успокаивающих комментариев декана зло выплюнул сквозь зубы:

— Знаешь что, Сковородкин?! Пошёл ты в жопу! И Чесноков туда же! И вся эта шарага тоже! Чтоб вы подавились своим «высоким искусством»!

И в этих словах был весь его гнев, вся боль, всё разочарование, накопившиеся за годы творческих мук и бюрократических препон. Он встал, вытер рукавом слёзы и, не оглядываясь, пошёл прочь из деканата, из университета, из своей прошлой жизни. Флешка, с которой началась эта катастрофа, всё ещё лежала в его кармане, став не якорем спасения, а символом краха.