Запретное наследие Блэков (гет)

Мириэль никогда не имела настоящих друзей.

В доме Малфоев другом, если это слово вообще было применимо, считался Драко. Они росли вместе, ссорились, мирились, но Мириэль всегда чувствовала, что для брата она скорее обуза, чем сестра. В Шармбатоне она честно пыталась подружиться с однокурсниками. Подходила к ним за завтраком, пыталась поддержать разговор, даже один раз пригласила к себе на день рождения. Но её либо игнорировали, либо общение быстро сходило на нет. У них не было общих тем. Они говорили о квиддиче и танцах, а Мириэль в свободное время читала старые книги и бродила по замку в одиночестве.

И однако даже не имея опыта дружбы за плечами, Мириэль с уверенностью могла сказать, что то, как поступил Рон с Гарри, едва ли можно назвать поведением лучшего друга.

Новость о том, что Гарри Поттер стал четвёртым участником Турнира, разлетелась по школе быстрее, чем пожар в камине. После первоначального шока, когда зал замер в тишине, а потом взорвался криками, каждый студент вдруг возомнил, будто бы Гарри, решив заполучить больше внимания к своей скромной персоне, нашёл способ обойти возрастной рубеж. Мириэль слышала эти разговоры в коридорах, за завтраком, даже в библиотеке, куда ходила прятаться от лишних глаз. Ей было неприятно это слушать. Она не разделяла взглядов студентов и точно также как Гермиона верила, что Поттер бы не стал так делать.

Искренне, почти по привычке сочувствовала Гарри, хотя он и не давал ей для этого ни малейшего повода. С момента её появления в Хогвартсе он делал всё, чтобы держаться подальше. Не смотрел в её сторону в Большом зале. Садился как можно дальше на занятиях. Ни разу не заговорил первым. Мириэль даже думала, что он её боится или презирает за фамилию. Но теперь, когда весь мир ополчился против него, она вдруг почувствовала странное родство с этим мальчиком. Они оба были чужими в этом замке. Просто по разным причинам.

Гермиона Грейнджер, как и ожидалось, осталась рядом с Гарри. Она всюду таскалась за ним, а заодно подтянула и Мириэль. Сама Мириэль не была против. После недавней ссоры с Драко, когда он назвал Грейнджер грязнокровкой, а её саму опозорившей род, она загорелась желанием сделать наоборот. Всё, чего ждали от неё Малфои, теперь хотелось нарушить. Кем бы она там ни была по крови, она точно не Малфой. А значит, может позволить себе быть обычной девочкой. Иметь обычных друзей.

В гостиной Гриффиндора было тихо. Большинство студентов разбрелись по своим делам, и только несколько человек сидели в креслах у камина, читая или делая домашнее задание. Мириэль устроилась в самом дальнем углу с учебником по травологии, хотя мысли её были далеко. Она смотрела в страницы, не видя ни строчки, и прокручивала в голове вчерашний разговор с Драко. Его лицо, перекошенное от злости. Его тихое, почти шипящее: «Ты опозоришь род Малфоев».

— Привет.

Мириэль вздрогнула и подняла голову.

Перед ней стоял Гарри. Он переминался с ноги на ногу, будто не знал, куда деть руки. Опускал их в карманы, вынимал, снова прятал. Его взгляд метался от её лица к камину и обратно.

Мириэль замерла. Она не ожидала. Честно, ни капли. За все дни, что она провела в Хогвартсе, он ни разу не подошёл к ней первым. Ни разу не сказал ничего, кроме короткого «извини» в коридоре, когда они случайно столкнулись плечами. А теперь стоял здесь, с таким видом, будто сам не верил в то, что делает.

— Гарри? — переспросила она, и её голос прозвучал недоверчиво. Она даже оглянулась на секунду, проверить, не стоит ли за её спиной кто-то, с кем он на самом деле хотел поговорить.

— Я... — начал он, замолчал, провёл рукой по волосам и снова набрал воздуха. — Не хочешь сходить со мной в Хогсмид?

Мириэль так и застыла с открытой книгой в руках.

В Хогсмид. Он звал её в Хогсмид. Тот самый Гарри Поттер, который делал вид, что её не существует, теперь стоял перед ней и приглашал гулять.

— В Хогсмид? — повторила она, будто проверяла, не ослышалась ли.

Гарри торопливо кивнул, и Мириэль заметила, как дёрнулся уголок его губ он нервничал.

— Если ты не против, — сказал он, и в голосе проскользнула неуверенность. — Гермиона занята. У неё какое-то домашнее задание.

Мириэль чуть заметно усмехнулась. Пожалуй, единственное, что её раздражало в Грейнджер, это маниакальная помешанность на учёбе. Дай Гермионе волю, она бы и вовсе не вылезала из-за учебников и не уезжала на каникулы из Хогвартса.

— А Рон... — попробовала спросить Мириэль, но Гарри перебил её.

Он отвернулся к окну и фыркнул что-то невнятное, в котором угадывалось плохо скрытое раздражение. Было видно, что ему неприятно говорить о том, кого совсем недавно он считал лучшим другом.

— Я согласна, — сказала Мириэль, и сама удивилась тому, как быстро прозвучал ответ.

Гарри уже сделал шаг к выходу, но на её словах замер, обернулся.

— Но мне нужно доделать домашнее задание, — добавила она, кивнув на книгу, и тут же поморщилась.

Она только что напомнила саму себя Гермиону. А этого ей совсем не хотелось. В Шармбатоне Мириэль хоть и была отличницей, но никогда не выполняла домашние работы вовремя. Предпочитала исследования замка и ночные прогулки скучным пергаментам. Но Макгонагалл строго следила за новой ученицей, и Мириэль приходилось стараться.

— Хотя ладно, — произнесла она, захлопывая книгу и откладывая её в сторону. — Потом разделаюсь с этим. Но у меня нет разрешения на посещение Хогсмида.

Гарри хмыкнул. Выяснилось, что иностранным студентам деревню, полностью населённую волшебниками, разрешено посещать без специальных бумаг. И это во многом развязывало руки.

Мириэль потребовалось десять минут на сборы. Она сбегала в спальню, накинула лёгкую осеннюю мантию, глянула на себя в зеркало (выглядит нормально, ну и ладно) и вернулась в гостиную. Гарри, ожидая её, рассматривал её домашнюю работу по прорицаниям. На его лице застыло удивление.

— Не думала, что герой волшебного мира снизойдёт до списывания чужой домашки, — заметила Мириэль, и в её голосе мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое. — Хотя можешь смотреть. Сомневаюсь, что я что-то понимаю в прорицаниях.

Она захлопнула тетрадь и учебник, сунула их в сумку. Разумнее было бы отнести книги в комнату, но Мириэль не терпелось. Ей вдруг отчаянно захотелось вырваться из этих каменных стен, подышать свежим воздухом, увидеть что-то кроме Хогвартса.

— Ты кажешься такой воодушевлённой, — заметил Гарри, когда они спускались по длинной дорожке к воротам. Ветер трепал его чёлку, и он то и дело поправлял её привычным жестом. — Малфои никогда не водили тебя в Хогсмид?

Мириэль пожала плечами и прибавила шаг, чтобы не отставать. Иней на траве хрустел под ногами, воздух был прозрачным и холодным, пахло осенью и дымом из печных труб. Они шли рядом, и Мириэль заметила, как легко и естественно это получилось. Никакой неловкости, никаких пауз, только тишина, которая не давила.

— Если ты думаешь, что Малфои меня любят и лелеют, то ошибаешься, — сказала она, не глядя на Гарри. Её голос звучал ровно, будто речь шла о погоде. — Едва ли можно любить приёмного ребёнка так, как любишь родного.

Она не ждала ответа и не хотела его. Просто сказала. И удивилась тому, как легко слова вылетели наружу. Раньше она ни с кем не делилась этим. Даже с Амандой в Шармбатоне, хотя та была почти подругой.

Гарри не ответил. Только замедлил шаг и поравнялся с ней, и Мириэль почувствовала его присутствие совсем близко.

Они дошли до Хогсмида, и Мириэль невольно замерла. Деревня оказалась не такой, как она представляла. Маленькие домики с соломенными крышами, мощёные улицы, вывески, покачивающиеся на ветру. Где-то вдалеке виднелись горы, и над ними клубился туман. Воздух пах яблоками и мятой. Мириэль захотелось запомнить этот запах навсегда.

— И всё-таки ты странная, — сказал Гарри полчаса спустя. Они уже накупили сладостей в Сладком королевстве и теперь брели по улице, поглядывая по сторонам. Гарри разорвал пакет с шоколадными лягушками и протянул один батончик Мириэль. — Появилась неизвестно откуда. Попала на Гриффиндор, хотя все твои родственники учились на Слизерине.

— Не все, — перебила Мириэль, принимая шоколадку. Ей стало тепло от этого жеста, хотя она сама не поняла почему. — Если Грейнджер тебе что-то обо мне рассказывала, то ты знаешь, что я приёмная дочь Люциуса и Нарциссы.

Она замолчала на секунду, разглядывая ириску в своей руке. Внутри заворочалось что-то странное, тяжёлое. Слова не шли, но Мириэль вдруг поняла, что хочет их сказать. Хочет, чтобы кто-то узнал. Чтобы кто-то посмотрел на неё и увидел не Малфоя, не приёмную дочь, не ту, которую передают из рук в руки, а её саму.

— Может, продолжишь? — спросил Гарри, останавливаясь у одного из домов. — Знаешь, интересно хотя бы ради приличия знать чуть-чуть о том, с кем тебе предстоит учиться целый год.

Мириэль усмехнулась. В его голосе не было любопытства, скорее, осторожное желание заполнить тишину.

— Рассказывать особо нечего, — пожала плечами она. — История скучная и ужасно короткая. Не то что у тебя. Мать, отдавшая жизнь за единственного сына. Крестный, предавший собственных друзей.

Слова вылетели быстрее, чем она успела их обдумать. И только когда они повисли в воздухе, Мириэль заметила, как дёрнулся Гарри. Он посмотрел на неё странным, почти испуганным взглядом.

— Прости, наверное, неприятно это слышать, — тут же добавила она. — Особенно когда знаешь, что он сбежал из Азкабана, чтобы убить тебя.

Гарри отвернулся. Его плечи напряглись, и Мириэль поняла, что затронула что-то очень личное. Она не стала продолжать. Не стала спрашивать. Просто пошла дальше, и через несколько секунд он догнал её.

— Мы кажется начали говорить о тебе, — напомнил Гарри, и голос его звучал глуше, чем раньше.

Мириэль пожала плечами, убрала выпрямленную прядь волос за ухо и посмотрела на свои ботинки.

— Ну, как я и говорила. Малфои наотрез отказываются говорить, кто мои родители. По их мнению, если я не буду знать, то смогу вырасти достойной. А значит, мои родители не были, как они считают, достойными. Знаю только, что моя мама умерла вскоре после моего рождения. Её убили Пожиратели.

— Мне жаль, — тихо сказал Гарри.

Мириэль остановилась и посмотрела на него. Впервые за весь разговор она смотрела в его глаза. Зелёные, яркие, чуть прищуренные. В них не было жалости. Было что-то тёплое, чего Мириэль никогда не видела в чужих взглядах.

Она не знала, как на это отвечать. Никто никогда не говорил ей «мне жаль». В доме Малфоев сочувствие считалось слабостью. Её учили проглатывать боль, прятать её под маской равнодушия, делать вид, что ничего не случилось. А теперь какой-то мальчик, который совсем её не знал, сказал эти два слова, и что-то внутри неё дрогнуло.

— Не о чем жалеть, — ответила Мириэль, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Я не помню её. Мне тогда даже года не было.

Она замолчала. В горле встал комок, но она проглотила его и продолжила:

— Знаю только, что она училась на Гриффиндоре. Еще ее звали Марлин. Это все, что я знаю.

Она огляделась по сторонам. Где-то в толпе мелькнули рыжие волосы, но Мириэль не стала вглядываться. Ей хотелось, чтобы этот разговор закончился. И в то же время не хотелось, чтобы Гарри уходил.

— Об отце знаю ещё меньше, — добавила Мириэль, уже не глядя на него. — Он двоюродный брат моей тёти. Но у нас слишком много родственников, и я так и не смогла найти кого-нибудь подходящего. Да и мои попытки выяснить что-то всячески пресекались. Ты наверняка слышал то письмо, которое пришло мне в первый день.

Гарри кивнул. Он хорошо помнил, как по Большому залу разнёсся ледяной голос Люциуса Малфоя. Как все замерли, когда белый пергамент, покрытый изящным почерком, сам собой развернулся в воздухе. Голос, усиленный магией, звучал так, будто сам Люциус стоял посреди зала. Он презирал племянницу за то, что та поступила на Гриффиндор. За то, что она посмела предать семью.

Мириэль тогда сидела очень тихо и не проронила ни слова. А потом доела свой завтрак и вышла из-за стола с идеально прямой спиной. Никто из Гриффиндорцев не знал, что она уткнулась лицом в подушку в спальне и пролежала так до самого вечера. И никто не узнает.

Мириэль замолчала и вгляделась в толпу, которая медленно проплывала мимо. Люди смеялись, обменивались покупками, кто-то тащил огромную коробку с разными штуками из Зонко. Никто не смотрел на них. Никому не было дела до того, что здесь, на обочине, двое почти чужих друг другу людей пытались найти общий язык.

— А ты? — спросила она, не глядя на Гарри. — Ты так и не ответил.

— На что? — удивился он.

— Почему ты решил заговорить со мной сегодня? — Мириэль наконец повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты игнорировал меня с самого моего приезда. Не смотрел в мою сторону. Не заговаривал. А теперь зовёшь гулять. Я хочу знать, почему.

Гарри опустил взгляд. Он переступил с ноги на ногу, потер затылок, и Мириэль вдруг заметила, как он похож на мальчишку, а не на героя волшебного мира, о котором пишут в газетах.

— Я думал, ты такая же, как и остальные Малфои, — тихо сказал он. — Извини.

Мириэль не ответила. На самом деле нечто такое она и подозревала, вспомнив, что Драко как-то сказал, что Поттер отказался он предложения стать его другом.

— Драко, Люциус, вся их компания, — продолжил Гарри, и каждое слово давалось ему с трудом. — Они смотрели на меня сверху вниз с первой же минуты. Задирали нос, оскорбляли, пытались подставить. Я привык, что если человек носит фамилию Малфой, то он либо открытый враг, либо лицемер, который улыбается в лицо, а за спиной плюёт.

Он поднял глаза, и Мириэль увидела в них усталость. Не ту, которая проходит после хорошего сна, а ту, что копится годами от постоянных ударов, предательств, несправедливости.

— А потом я посмотрел на тебя, — сказал Гарри. — На то, как ты держалась, когда все шушукались о тебе. На то, как ты спорила с Драко в коридоре. На то, как ты смотрела на Гермиону, когда она лезла к тебе со своей дружбой. Ты не отталкивала её, хотя могла. Ты не вела себя как Малфой.

— Я и не Малфой, — тихо сказала Мириэль.

— Знаю, — ответил Гарри. — И поэтому я здесь. Решил дать тебе шанс, хотя думал, что об этом пожалею.

Они снова замолчали. Мириэль смотрела на свои ботинки и чувствовала, как внутри отпускает что-то тугое. Она привыкла к тому, что её судят по фамилии, по приёмной семье, по ошибкам других. И вот теперь кто-то сказал, что видит её саму. Это было странно, непривычно и неожиданно приятно.

— Ты не такой, как о тебе говорят, — ответила она через минуту.

Гарри удивлённо поднял брови.

— В каком смысле?

— Драко рассказывал, какой ты выскочка, что вечно лезешь не в свои дела, что тебе всё сходит с рук только потому что у тебя шрам, — Мириэль усмехнулась, вспомнив вечные жалобы брата за ужином. — А ты просто... мальчишка, который волнуется, когда зовёт гулять девочку, с которой почти не знаком.

Гарри смутился. Он дотронулся до своего шрама, спрятанного под чёлкой, и убрал руку.

— Драко не самый объективный источник, — сказал он.

— Уж кто бы говорил, — фыркнула Мириэль. — Сама знаю.

Они посмотрели друг на друга, и Мириэль не выдержала. Рассмеялась. Гарри сначала удивился, потом тоже улыбнулся, а через секунду они оба стояли посреди улицы и улыбались как идиоты, не в силах остановиться.

— Пойдём, — сказал Гарри, когда смех наконец стих. — Я покажу тебе «Три метлы». У них лучший сливочный эль в мире.

— А я думала, лучший эль в Париже, — притворно удивилась Мириэль.

— Ещё скажи, что лучший багет тоже, — Гарри скрестил руки на груди, изображая обиду.

— Понятия не имею, я багеты не ем.

Они пошли в сторону паба, и Мириэль поймала себя на мысли, что ей легко. Никакой неловкости, никаких пауз, которые приходится мучительно заполнять. Кажется, впервые за четырнадцать лет она нашла себе друга.

В «Трёх мётлах» оказалось тепло и многолюдно, и Мириэль даже обрадовалась этому шуму после тишины холодных улиц. Запах свежего хлеба смешивался с ароматом жареного мяса и ещё чем-то сладким, от чего в животе сразу заурчало, а настроение чуть приподнялось. Гарри нашёл свободный столик в самом углу, у закопчённого окна, и они сели друг напротив друга, и Мириэль вдруг подумала, что грязные стёкла, почти не пропускающие света, это даже хорошо. Никто не пялится, никто не шушукается, никто не перешёптывается за спиной.

Хозяйка, полная женщина с добрым лицом и вечно растрёпанными волосами, подошла к ним через минуту. Она поставила на стол две кружки сливочного пива, и густая пена перелилась через край, оставляя на дереве белые разводы. Она подмигнула Гарри и сказала: «Держи, дорогой. И твоей подружке». Мириэль хотела возразить, сказать, что она не подружка, но передумала в ту же секунду. Объяснять что-то незнакомой женщине не было ни сил, ни желания, да и какая в конце концов разница.

Сливочное пиво оказалось густым и сладким, с привкусом ириски и ещё чего-то, чего Мириэль не могла определить. Она сделала глоток, потом ещё один и поставила кружку на стол, обхватив её ладонями, чтобы согреть пальцы. Тепло разливалось по рукам, и это было приятно, почти уютно.

— Как тебе? — спросил Гарри, дуя на пену.

— Лучше, чем в Париже, — призналась Мириэль и тут же добавила, чуть улыбнувшись: — Только никому не говори. Я там поклялась в вечной верности одному местному бару.

Гарри усмехнулся и тоже сделал глоток, и Мириэль заметила, как на его лице разгладились те морщинки, которые постоянно собирались у переносицы в Большом зале или на уроках. Здесь, в этом пабе, среди незнакомых людей, он казался спокойнее и свободнее, будто скинул что-то тяжёлое со своих плеч.

— А каково это? — спросил он, ставя кружку на стол. — Учиться в Шармбатоне.

Мириэль задумалась, потому что рассказывать о школе во Франции она почти никому не привыкла. Аманда сама всё знала, потому что ходила за ней годами, а больше и спрашивать было некому. Но Гарри спросил, и она решила ответить.

— Слишком много правил, — ответила Мириэль, покрутив кружку в руках и наблюдая, как пена стекает по стенкам. — В Хогвартсе, я слышала, тоже всё строго, но там... там всё иначе. Ступать можно только туда, куда разрешено. Разговаривать только тогда, когда спросят. Французы любят дисциплину, даже когда она не нужна.

— А ты не любишь?

— Я не люблю, когда мной командуют, — Мириэль отпила ещё и почувствовала, как сладкий вкус растекается по языку. — И когда лезут в душу. И когда трясутся над каждым моим шагом, будто я маленький ребёнок, который вот-вот свалится в пропасть.

Гарри кивнул, и Мириэль не была уверена, понимает ли он, о чём она говорит, или просто даёт понять, что слушает. Но ей было достаточно.

— Но ты неплохо учишься, — заметил он через паузу. — Я видел твои конспекты по зельям. В них есть смысл, в отличие от моих.

— Я стараюсь, — пожала плечами Мириэль и добавила, чуть помедлив: — А в Хогвартсе много правил?

— Хватает, — Гарри усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, и он сразу посмотрел в кружку, будто искал там что-то важное. — Но мы их постоянно нарушали. Раньше. Сейчас уже не с кем.

Мириэль поняла, что он вспомнил о Роне, и не стала лезть. Не её дело, и не ей судить. Вместо этого она сделала ещё глоток и почувствовала, как напиток согревает горло и внутри становится чуть спокойнее.

— А почему тебя вообще не отдали сюда с самого начала? — спросил Гарри, и в его голосе уже не было той горечи, что минуту назад. Он просто спросил, и Мириэль поняла, что он действительно хочет знать.

— Хотели, — ответила она, помедлив. — Меня хотели перевести ещё в прошлом году, но передумали.

— Из-за чего?

Мириэль вздохнула и отставила кружку в сторону. Она смотрела на пену, которая медленно оседала на дне, и собиралась с мыслями. Говорить об этом она не любила, но сейчас, в этом пабе, с этим мальчишкой, который не смотрел на неё с презрением, почему-то хотелось быть честной.

— Сириус Блэк сбежал из Азкабана, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё сжалось. — Люциус решил, что в Англии небезопасно. Что меня могут использовать как заложницу или что-то в этом роде. Я не знаю точно. Они не говорят со мной о таких вещах.

Гарри дёрнулся. Это было едва заметное движение, почти неуловимое, но Мириэль сидела напротив и видела всё. Как его пальцы сжали кружку чуть сильнее, как напряглись плечи, как он замер на секунду, будто перестал дышать. А потом он выдохнул и посмотрел на неё, и в его глазах была странная смесь боли и чего-то ещё, чего Мириэль не смогла разобрать.

— Прости, — сказала она тихо, подумав, что снова задела больную тему. — Я знаю, что он убил твоих родителей. Наверное, тебе неприятно слышать это имя.

Гарри молчал несколько секунд, глядя куда-то мимо неё, и Мириэль уже пожалела, что вообще завела этот разговор. Нужно было что-то придумать, чтобы отвлечь его.

«Мерлин и почему я так и не научилась дружить» — подумала она, пытаясь подыскать тему для разговора.

— Слушай, — сказала она, решив, что раз уж они заговорили, то можно спросить о том, о чём все молчат, но что крутится на языке у каждого. — А тебе страшно?

Гарри поднял на неё глаза и нахмурился, не понимая, о чём она.

— В смысле?

— Турнир, — Мириэль поставила кружку на стол и посмотрела на него в упор. — Ты станешь участником. Будешь сражаться с неизвестным и лезть в тёмные подземелья. Или я что-то путаю, и чемпионов просто отправляют на пикники?

Гарри усмехнулся, но усмешка вышла кривой и невесёлой. Он провёл пальцем по краю кружки, собирая осевшую пену, и не поднимал глаз.

— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я не бросал своё имя в Кубок. Я не хочу участвовать. Но никто меня не слушает. Все думают, что я обманул, что я хочу больше славы, что мне мало того, что я и так...

Он замолчал, и Мириэль вдруг стало его жаль. Не той жалостью, от которой хочется погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо. А той, что возникает, когда видишь человека, которого загнали в угол и не собираются выпускать.

— А что ты будешь делать? — спросила она, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала.

— Не знаю, — Гарри пожал плечами и наконец поднял на неё глаза. — Наверное, буду готовиться. У меня нет выбора.

Мириэль кивнула, и в этом коротком движении было больше понимания, чем в долгих разговорах.

— Можешь попросить Гермиону помочь тебе с заклинаниями, — сказала она. — Она помешана на учёбе, но зато знает всё на свете. Думаю, она не откажет.

— Она уже предложила, — Гарри слабо улыбнулся. — Раньше мы делали всё вместе. Я, Рон и она. А теперь...

Он не договорил, и Мириэль поняла, что он не хочет говорить о Роне. Она не стала настаивать и не стала спрашивать, почему они поссорились. Не её дело.

— Если хочешь, могу помочь с защитой, — сказала Мириэль и сама удивилась своим словам. — В Шармбатоне мы проходили некоторые заклинания, которые здесь, кажется, не учат. Не знаю, пригодятся ли они на Турнире, но хуже не будет.

Гарри посмотрел на неё с удивлением, и Мириэль почувствовала, как её щёки начинают теплеть. Она отвернулась к окну и сделала вид, что рассматривает прохожих.

— Спасибо, — сказал Гарри, и в его голосе не было насмешки. — Я подумаю.

Они замолчали, и в этой тишине было слышно, как за соседним столиком кто-то спорит о квиддиче, а хозяйка гремит посудой за стойкой. Потом Мириэль допила своё пиво, поставила пустую кружку на стол и сказала:

— Пойдём. А то к вечеру похолодает, а у меня нет тёплой мантии.

Гарри кивнул, поднялся и бросил на стойку несколько монет. Мириэль не стала спорить, потому что видела, что он не примет отказа.

Они вышли на улицу, и холодный ветер снова ударил в лицо. Мириэль едва заметно поморщилась. Ветер она не любила подобно дождю и в подобные дни старалась сидеть дома. Однако сегодня ее это совсем не злило. Отчего-то рядом с Гарри она чувствовала себя невероятно комфортно.

Они вернулись в Хогвартс, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени от башен падали на замёрзшую траву. Внутри замка было тепло и тихо, только редкие студенты бродили по коридорам, да портреты перешёптывались за их спинами, провожая любопытными взглядами.

Мириэль шла медленно, не глядя по сторонам. Она чувствовала странную пустоту внутри, будто после долгого разговора, в котором было сказано слишком много, но ещё больше осталось за кадром. Они с Гарри не стали прощаться у порога гостиной, просто разошлись в разные стороны, коротко кивнув друг другу. И Мириэль почему-то не хотела, чтобы этот день заканчивался.

В спальне никого не было. Гермиона всё ещё сидела в библиотеке, а другие девушки разбрелись по своим делам. Мириэль села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в темнеющее небо. За окном медленно загорались первые звёзды, и где-то вдалеке выла сова, и было в этом что-то уютное, почти домашнее.

Она думала о том, как странно повернулся этот день. Ещё утром она была уверена, что Гарри Поттер такой же, как и все, кто смотрел на неё с подозрением. А теперь сидела здесь и почему-то улыбалась своим мыслям. Он не был похож на героя из газет. Он был просто мальчишкой, который боялся, ошибался, не знал, что делать дальше. И от этого становилось легче, потому что рядом с ним можно было не притворяться.

Где-то внизу, в гостиной Гриффиндора, хлопнула дверь, и Мириэль услышала голос Гарри. Он с кем-то разговаривал, и его голос звучал устало, но спокойно. Она не разобрала слов, но почувствовала, что сегодня он тоже останется здесь, в этой башне, и просто будет сидеть у камина, глядя на огонь.

Снаружи окончательно стемнело. Луны не было, только звёзды, рассыпанные по небу, как россыпь бриллиантов. Мириэль вздохнула, слезла с подоконника и направилась к своей кровати. Ей предстояло ещё сделать домашнее задание по трансфигурации, но она решила, что Макгонагалл подождёт до утра.

Она лежала в темноте и слушала, как где-то за стеной шумит замок, как потрескивают угли в камине, как тихо дышат спящие соседки. И думала о том, что завтра будет новый день, и она снова увидит Гарри за завтраком, и они, возможно, даже поздороваются. И от этой простой мысли на душе стало спокойно и тепло.

Она не знала, что ждёт её впереди, и не гадала. Она просто закрыла глаза и позволила себе уснуть, впервые за долгое время не боясь того, что увидит во сне.