Запретное наследие Блэков (гет)

То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Но никто не говорит, сколько шрамов остаётся внутри

30 апреля 1980

В кабинете директора Хогвартса было необычайно тихо. Серебряные приборы на тонких ножках замерли на столе, не издавая ни звука. Фоукс, старый феникс, спал на своём насесте, уткнув голову в крыло, и даже перья его потускнели в полумраке. Пожалуй, такая тишина опускалась сюда только по вечерам, ведь днём к Дамблдору то и дело заходили профессора и сообщали о новых нападениях на студентов. Слизеринцы, явно желая выслужиться перед Волдемортом, проклинали тех, чью кровь считали едва ли не самой грязной вещью на свете.

На стенах, в тяжёлых золотых рамах, дремали портреты бывших директоров. Кто-то откровенно храпел, кто-то притворно спал, приоткрыв один глаз.

Минерва Макгонагалл вышла из кабинета с полчаса назад, и тогда Альбус наконец расслабился. Он откинулся в высоком резном кресле, поставил локти на подлокотники и сложил пальцы домиком. Конечно, нетрудно было догадаться, что дела в Хогвартсе плохи, раз уж студенты начали нападать друг на друга, но сегодня его волновало нечто другое.

В руках мужчина держал шар — идеально ровный, поблескивающий в свете свечей. Стекло было холодным на ощупь, почти ледяным. Внутри, в самом центре, клубился серый туман — плотный, живой, он сворачивался в спирали и снова распадался, не в силах успокоиться. Внутри него было новое пророчество. Кажется, рассмотрение Сибиллы Трелони на должность преподавателя прорицания было не такой уж плохой идеей. Всё-таки она приходилась праправнучкой известной прорицательнице и, в чём Дамблдор не сомневался, могла сделать стоящее пророчество.

— Финеас, — сказал он куда-то в пустоту, а после обернулся в кресле, уставившись на мужчину, который смотрел на него в ответ с обычным высокомерием. Портрет Финеаса Найджелуса Блэка висел чуть выше остальных в грубой деревянной раме, которую явно не меняли лет сто. Старый директор сидел в нарисованном кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на живого преемника так, будто тот был нашкодившим первокурсником. — Мне нужно получить от тебя кое-какую информацию.

Альбус видел, что прошлому директору было не в радость отвечать на чужие вопросы, и не винил его. Слишком уж часто в последнее время они с Финеасом говорили о вещах, которые оба предпочли бы забыть. Совсем недавно, например, состоялся тяжёлый разговор о том, что именно Дамблдор повинен в том, что древний и могущественный род Блэк лишился наследника. Финеас, который всегда был уверен в своей правоте с той непоколебимой слепотой, что свойственна старикам и портретам, до сих пор считал, что Дамблдор подговорил старую шляпу — иначе с чего бы отпрыску такой семьи достался Гриффиндор?

В кабинете стало ещё тише. Фоукс, почувствовав напряжение, заворочался во сне, и золотистое пёрышко упало с его крыла на пол — бесшумно, как всё в этой комнате.

— Прекращайте дуться, мой дорогой коллега, — сказал Альбус, и в его голосе сквозь мягкость прорезалась жёсткость, от которой у студентов по спине бежали мурашки. — Я уже объяснял вам: шляпа-распределительница увидела в душе Сириуса качества, свойственные гриффиндорцу. Храбрость. Безрассудство. Упрямство. В конце концов, пора бы вам уже сменить приоритеты. Вопреки всем вашим опасениям, Сириус женился на чистокровной ведьме — и, между прочим, ждёт ребёнка.

Он сделал паузу, давая портрету время переварить услышанное, и в этой паузе тонко звякнул какой-то прибор на столе.

Финеас не выдержал.

Он фыркнул — так, что краска на его лице пошла мелкими трещинками, будто старый холст не выдержал такого неуважения изнутри. Потом, с достоинством, которое вырабатывалось десятилетиями ношения тяжёлых бархатных мантий, он разгладил несуществующие складки на нарисованной ткани и сурово уставился на Дамблдора. В его глазах, нарисованных маслом больше века назад, горело что-то живое — боль, смешанная с презрением.

— Чистокровной, как же, — процедил он, и голос его скрипел, как несмазанная дверь. — Можно ли назвать чистокровным тот род, где в каждом поколении рождаются сквибы? Где магия скудеет с каждым десятком лет? Эта семья давно истрепала себя. А вы — вы называете это достойной партией для Блэка.

Он замолчал, но его нарисованная грудь тяжело вздымалась — портрет дышал, хотя дышать ему было нечем.

— И однако я позвал вас сюда не для того, чтобы обсуждать судьбу Сириуса, — ответил Альбус. — Хотя, пожалуй, дело напрямую касается и его.

Дамблдор помедлил. Он внимательно разглядывал портрет перед собой, и в его глазах за стеклами очков мелькнуло то выражение, которое ученики прозвали «пронизывающим» — казалось, директор видит не только краску на холсте, но и то, что за ней, за рамой, за самой смертью.

— Ещё будучи студентом, я знал одного из вашего рода, — тихо продолжил директор, сложив пальцы рук домиком.

На секунду он замолчал, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он один. Воздух в кабинете стал тяжелее.

— Я имел честь общаться с ним, ведь мы оба были довольно талантливыми зельеварами и частенько соревновались. Тогда подобное было популярно. В одном из наших соревнований он нагло обошёл меня, добавив в зелье каплю своей крови. Эффект был поразительным. — Дамблдор чуть заметно улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Чуть позже от него я узнал о том, что Блэки не такие простые, как кажутся. Есть у вас таинственная сила.

Финеас, который до этого момента слушал с кислой миной на лице, вдруг замер. Его нарисованные брови медленно поползли вверх, а пальцы, до этого барабанившие по подлокотнику кресла, застыли.

— Вы говорите о Гекторе, — сказал он не вопросом, а утверждением. — О Гекторе Блэке. Он упоминал вас. Говорил, что вы были самым достойным противником в зельеварении за всю его жизнь. — Финеас помолчал, будто переваривая что-то неприятное. — И вы говорите, он рассказал вам о... — портрет запнулся, подбирая слово, — ...о силе?

— Не всё, — честно ответил Дамблдор. — Достаточно, чтобы заинтересоваться. Я был довольно любознательным студентом и перекопал все книги, которые могли бы мне раскрыть, что это такое, но нашел ровным счетом ничего. И знаете, Финеас, пару дней назад было сделано интересное пророчество.

Альбус, слегка сжал пророчество, поднимая его чуть выше. Он видел как заинтересованно и с некоторым страхом в его сторону посмотрел Финеас. В этот самый момент пророчество словно ожило:

Исход апреля. Тонкая грань.

Родится девочка — жизни длань.

В её крови проснётся старый страх,

Что Блэки прятали в своих стенах.

Выжигали, рвали, убивали сны,

Только дар не умер — он пришёл с весны.

Он пришёл с капелью, с первой грозой,

С самой последней, ночной слезой.

Будет девочка великой — как заря,

Сильной — как море, как топор царя.

Если выучится дар свой замыкать —

Сможет солнце над землёй зажигать.

Если нет — не встанет больше никогда

Ни рассвет, ни полдень, ни вода.

Только тьма накроет каждый дом и плеть,

И никто не сможет эту тьму пропеть.

Когда пророчество наконец смолкло и последние слова замерли в воздухе, растворяясь в тишине кабинета, Альбус поднял взгляд на портрет и уставился на Финеаса с таким напряжённым ожиданием, будто от его ответа сейчас зависело всё — судьба нерождённого ребёнка, будущее рода Блэк и, возможно, даже равновесие между жизнью и смертью.

Тишина затянулась до боли. Портрет молчал так долго, что Дамблдор уже начал сомневаться, услышал ли его вообще старый директор — или притворяется спящим, как те портреты за его спиной, которые даже носом не вели в сторону разговора. Нарисованное лицо Финеаса оставалось неподвижным, каменным, словно он и правда был всего лишь краской на холсте, а не человеком, который застрял между мирами и продолжал чувствовать, бояться, помнить.

— Я бы даже не подумал, что дело касается вас, — наконец продолжил Альбус, нарушая молчание, и голос его звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Однако ваша фамилия прозвучала в пророчестве, и теперь я хотел бы знать одну вещь: как именно пробуждается эта сила, о которой вы говорили?

После его слов тишина стала почти осязаемой — такой плотной, что можно было бы потрогать руками. Фоукс на своём насесте беспокойно заворочался, посмотрел на хозяина блестящей чёрной бусиной глаза, будто спрашивая: «Ты уверен, что хочешь это знать?», — и снова замер, уткнувшись головой в крыло.

Финеас не отвечал так долго, что Дамблдор уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, но портрет наконец заговорил — глухо, тяжело, будто каждое слово давалось ему через силу, вытягиваясь из глубины веков.

— Вы не хотите этого знать, Дамблдор, — сказал он, и голос его звучал так, словно доносился из замурованного подвала, из той самой тьмы, которую Блэки прятали веками.

— Хочу, — спокойно ответил директор, даже не думая оборачиваться, потому что его взгляд был прикован к портрету, а всё остальное в этой комнате перестало существовать. — И, боюсь, мне придётся услышать правду, нравится она мне или нет.

Портрет тяжело вздохнул, и на его нарисованной груди краска пошла мелкими трещинками — так старая стена трескается под напором времени, когда не может больше сдерживать того, что внутри.

— Сила пробуждается через кровь, — наконец произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в холодную воду. — Через боль. Через смерть того, кто дорог. Проснувшийся носитель — всегда дитя горя, потому что он рождается там, где смерть уже забрала кого-то, кого он мог бы любить, если бы успел. И эта сила спит в негоднице до тех пор, пока он не столкнётся с потерей лицом к лицу — не здесь, не в колыбели, а там, где живое касается мёртвого, и обратного пути уже нет.

Финеас замолчал на мгновение, словно собираясь с силами, чтобы произнести то, что никогда не хотел вспоминать.

— Гектор, — продолжил он, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор, впервые за много лет, что портрет висел в этой раме. — Гектор был последним, кто осмелился пробудить силу намеренно. Он искал способ обойти цену, думал, что кровь — это ключ к двери, которую мы веками держали запертой. Он верил, что если добавить её в зелье, если смешать с правильными ингредиентами в правильный час, то можно управлять даром, не платя за него ни слезами, ни смертью, ни собственной душой.

— И что с ним случилось? — тихо спросил Дамблдор, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто, похожее на человеческое любопытство — или на страх, который он тщательно прятал за маской спокойствия.

Финеас отвернулся к стене, и его профиль стал похож на монету, отчеканенную столетия назад — острый нос, жёсткая линия губ, глаз, который смотрел в пустоту, потому что боялся встретиться с живым взглядом.

— Его выжгли из гобелена, — сказал он, и в этих словах не было ни капли торжества или злорадства — только усталость и горечь человека, который видел, как его род уничтожает себя изнутри. — Не за то, что он искал силу. За то, что он нашёл её... и не смог удержать. Следующей ночью после его последнего опыта в поместье Блэков разбилось каждое зеркало — до единого, даже те, что висели в подвалах, куда никто не заходил годами. А его тень... его тень осталась. Она ходила по коридорам Гриммо, шуршала за спинами живых и шептала их имена голосом, который не мог принадлежать никому из теплых. И она ходила до тех пор, пока мой отец не приказал замуровать подвал — наглухо, без единой щели, чтобы даже звук не просочился.

Дамблдор наконец обернулся, и в его глазах не было ужаса, который мог бы испугать портрет, — только холодное, почти ледяное понимание человека, который много лет назад перестал верить в случайности.

— Поэтому вы боитесь за девочку, — сказал он, и голос его звучал почти утвердительно. — Потому что если сила проснётся в ней...

— Я боюсь не за неё, — перебил Финеас, и впервые за весь разговор он повысил голос — так, что краска на его лице задрожала, а по раме пробежала мелкая рябь, будто портрет пытался вырваться наружу. — Я боюсь того, что она разбудит. Потому что если старая сила вырвется из-под контроля — не будет ни стен, ни гобеленов, ни замурованных подвалов, которые смогут её остановить.

— Но вы не можете утверждать, что это дочь Сириуса, — заметил Альбус, возвращая беседу в более спокойное русло. — Я разговаривал с ним лично, и он сообщил, что рождение девочки ожидается в конце мая. Поэтому я хотел бы знать: есть ли у рода Блэк другие родственницы, через которых сила могла бы передаться? Или всё действительно указывает на ребёнка Сириуса?

Финеас помолчал ещё немного, собираясь с мыслями, и наконец произнёс с таким видом, будто признавал поражение в затянувшейся войне:

— Других родственников нет, Дамблдор. Регулус, младший брат Сириуса, не обзавёлся ни женой, ни детьми. Он ушёл слишком рано и слишком глупо, чтобы оставить после себя хоть что-то. Больше ни в ком нет прямой крови Блэков. Ни одной женщины, ни одной девочки, в ком сила могла бы проснуться. Так что, похоже, ваше пророчество — ошибка. Или оно касается кого-то другого.

Альбус медленно выдохнул и впервые за весь вечер позволил себе расслабиться. Он откинулся в кресле, и напряжение понемногу отпустило его плечи.

— Значит, ошибка, — тихо сказал он, и в голосе проскользнуло облегчение. — Пророчеству не суждено сбыться.

Финеас не ответил. Он смотрел на Дамблдора сверху вниз с таким выражением, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал в последнюю секунду.

В кабинете снова стало тихо.

А потом в окно что-то ударилось. Фоукс встрепенулся, Дамблдор резко обернулся. За стеклом бился серебристый патронус — огромная собака, почти волк. Она влетела внутрь, бесшумно приземлилась на пол, и из неё раздался голос Сириуса Блэка:

— Альбус. У нас с Марлин родилась дочь. Мириэль. Мы не сможем какое-то время принимать участие в делах ордена. Надеемся на твое понимание.

Патронус постоял ещё секунду, глядя на директора, и растворился в воздухе.

Дамблдор замер. Он медленно повернулся к портрету, и в его глазах не было теперь ни облегчения, ни надежды — только холодное, тяжелое понимание.

— Тридцатое апреля, — тихо сказал Финеас, и в его голосе не было торжества, только усталость. — Ваше пророчество оказалось точнее, чем вы думали, Дамблдор. Ему суждено сбыться.

Альбус ничего не ответил. Он смотрел на пустоту там, где только что бился патронус, и медленно кивал каким-то своим мыслям.

За окном темнело небо, а в кабинете директора опускалась тишина — тяжёлая, как семьсот лет ожидания, и пустая, как комната, в которой только что решилась чья-то судьба.

30 октября 1994

Яркие солнечные лучи пробивались через окна в спальню девочек номер десять и попадали прямо в глаза одной из девушек. Мириэль ворочалась во сне, пытаясь скрыться от столь ненавистного по утрам солнца, однако окна из спальни выходили на улице так, что скрыться от солнца можно было лишь под одеялом, а это был явно не выход, поэтому ей пришлось разлепить глаза.

— Малфой.

Только Мириэль успела открыть глаза, как в комнату влетела староста пятого курса, которая заботилась обо всех девочках с первого по пятый курс, решала вопросы с уроками, занималась адаптацией первокурсников и просто помогала разбираться с проблемами.

Аманда была приятной девушкой и сразу понравилась Мириэль, когда та только приехала в Шармбатон и примерила на себя голубую мантию, на которой красовалась эмблема с двумя скрещенными волшебными палочками. Однако порой девушка, как и многие другие студенты и студентки из академии смотрела на других свысока, что делала и сейчас, осматривая заспанную Мириэль придирчивыми глазами.

— Опять полночи шаталась по академии? — придирчиво поинтересовалась Девелюр. — Когда-нибудь Мадам Максим исключит тебя из школы за твой характер.

Мириэль фыркнула. Она знала, что все это было лишь пустыми словами. Никто ее отсюда не исключит, а если посмеют, столкнуться с гневом Люциуса Малфоя, который приходился девочке дядей и по совместительству опекуном. Хотя пожалуй гнев не безизвестного Люциуса Малфоя будет как раз таки направлен на племянницу, которую он считал сплошным разочарованием. Не те волосы, не те манеры, не тот характер, который по словам Люциуса достался девочке от нерадивого отца. Одним словом не ребёнок, а сплошное разочарование. Именно поэтому Мириэль уже четвертый год обучается в академии магии Шармбатон, вместо того, чтобы учиться в Хогвартсе вместе с братом.

— Что ты забыла здесь с утра пораньше, Аманда? — дружелюбно поинтересовалась Мириэль. — Не поверю, что с утра мечтала вывести меня из себя своими нравоучениями.

Староста неопределённо дёрнула плечом.

— Ты же знаешь, что сегодня Мадам Максим вместе со студентками, выбранными в кандидаты на турних Трех волшебников, вылетает в Хогвартс? — спросила Аманда, расслабленно прислонившись плечом к стене.

Мириэль кивнула. Еще бы не знать, если об этом событии буквально гудит вся школа. Студентки старшекурсницы чуть ли не дрались за право поехать на эти испытания.

— Ты едешь с ними.

Малфой удивленно уставилась на девушку, позабыв о манерах этикета.

— Меня выбрали для участия в турнире? — спросила с предвкушением она.

Как же ей будет завидовать Астель, которая вечно насмехалась над ней по самым разным причинам. Сирота, которая сейчас живет с дядей и тётей, попадет на турнир Трех Волшебников. Супер новость. Однокурсники локти кусать будут.

— Конечно нет, — цокнула языком Аманда. — Тебе еще не исполнилось семнадцати.

— Тогда я не понимаю зачем тащить меня с собой, — буркнула в ответ Мириэль. У нее было столько планов на этот год и отсутствие в школе директора могло поспособствовать её приключениям, а теперь ей придется тащиться в Хогвартс.

— Мадам Максим боится, что за время её отсутствия ты успеешь разнести половину школы, — объяснила Аманда, и в её голосе наконец-то проскользнули тёплые нотки, а на губах появилась едва заметная улыбка. — Брось, хватит дуться. Слушай лучше.

Она подошла ближе и присела на край кровати, отчего Мириэль тут же напряглась — староста никогда не была настолько фамильярной, и это внезапное сближение настораживало.

— Моя сестра знакома с одним мальчиком из Хогвартса. Они периодически переписываются, и её друг говорит, что там очень классно. — Аманда понизила голос, будто собиралась поделиться великой тайной. — Представляешь, там учится сам Гарри Поттер. Ну тот самый, который победил Сама-Знаешь-Кого.

Мириэль кивнула, стараясь не показывать лишнего интереса. Конечно, она была наслышана о Гарри Поттере — как можно было о нём не слышать, если этот мальчик стал злейшим врагом её брата ещё на первом курсе? Драко приходил домой на каникулы и только и делал, что жаловался на Поттера, на его друзей, на его постоянное желание лезть не в свои дела. Да и о его таинственном противостоянии убийственному проклятию знали во всём магическом мире — история о мальчике, который выжил, облетела каждый уголок земли, каждый тёмный переулок и каждый светлый зал.

— Мадам Максим говорит, что в течение этого года ты будешь учиться в качестве студентки Хогвартса, — воодушевлённо проговорила Аманда, отбрасывая прочь своё обычное высокомерие, будто его и не было вовсе. Её глаза засияли, а голос стал звонче и моложе — словно она сама была на месте Мириэль и радовалась за себя. — Пройдёшь распределение на один из факультетов и целый год будешь учиться вместе с другими ребятами. Это же классно! Новые друзья, новые преподаватели, новый замок — я бы на твоём месте уже собирала чемодан.

Мириэль тяжело повалилась на кровать и уставилась в потолок, раздумывая. Мадам Максим была весьма суровой статной дамой и уговорить ее остаться было сродне тому, чтобы самой отправиться на дуэль с Гриндевальдом. К тому еще в десять лет Мириэль, думая, что отправиться вместе с братом в Хогвартс, прочитала книгу о нем и знала, что в замке можно найти много удивительных вещей.

— Ты чего-то боишься? — неправильно оценила затянувшееся молчание староста.

Мириэль отрицательно покачала головой, а потом задумалась. В этой жизни больше всего на свете она боялась только дядиного разочарования. В Хогвартсе насколько она знала шло деление на четыре факультета и в семье Малфоев была дорога только на один факультет. Слизерин. Другие факультеты дядя ни во что не ставил, а Гриффиндор и вовсе ненавидел. Тетя Нарцисса тоже с теплотой не отзывалась о факультете с красно-золотым оттенком, однажды лишь оговорившись, что ее двоюродный брат вопреки убеждениям семьи поступил на этот факультет.

— Я боюсь поступить не на тот факультет, — неожиданно призналась Мириэль, хотя она была довольно закрытым подростком, ни с кем предпочитая не делиться своими секретами, проблемами и прочими переживаниями. — Если я поступлю не на Слизерин... Дядя Люциус меня убьёт или крайне разочаруется, выгонит из дома и оставит без наследства.

Молчание между девушками затянулось и Мириэль поспешно поднялась с кровати, понимая, что сболтнула лишнего. Целых четыре года она выстраивала вокруг себя стены, пытаясь быть крутой и независимой. Направо и налево она твердила каждому кто ее слушал, что она не такая как ее семья и ей все равно на их предубеждения и манию чистой крови. Так и было, но временами девушка все равно боялась. Годы наказаний круциатусом и знакомство с оборотнем дали о себе знать.

— Во сколько говоришь мы вылетаем? — беспокойно спросила Малфой, доставая из шкафа массивный сундук, в которой не глядя начала скидывать вещи. В основном мантии дорогого покроя и мантии Шармбатона. — У меня же есть время позавтракать?

Аманда беззаботно рассмеялась, посмотрев вслед девушке.

— На самом деле мадам Максим сказала, что вы вылетаете уже сейчас, — отрапортовала староста. — Поешь вместе с другими студентками в карете.

Мириэль потрясённо замерла, а после стала в два раза активнее собирать вещи. Полетать на карете запряженной пегасами была ее давней мечтой. Обычным студентам пользоваться подобным транспортом не разрешалось и пегасов выпускали в небо только в крайних случаях. Кажется крайний случай действительно наступит.

* * *

Полет на пегасах отличительно отличался от всего транспорта, на котором удавалось путешествовать Мириэль. А ведь она путешествовала много на чем. И на метлах, и на кружаной муке и на автобусе "Ночной рыцарь". Полет в карете был чем-то особенным. Здесь были все удобства , которые только могли пригодиться девушкам во время этого путешествия.

Мадам Максим о чем-то шепталась со старшекурсниками. Пару раз Мириэль слышала, что обсуждалось приветственное слово академии Шармбатон, в котором предполагалось исполнить традиционный танец. Это своего рода была визитной карточкой их школы и каждый студент знал этот танец наизусть. Девиз академии буквально звучал как «Красота превыше всего» и именно через этот танец показывалась красота, утонченность и градиция студенток и студентов.

Мириэль тоже будет презентовать школу этим танцем. Об этом она узнала, когда мадам Максим, строго на нее взглянув, поинтересовалась помнит ли его Мириэль. Ужасно хотелось ответить нет. Малфой танцы не любила. Она по словам тети Нарциссы родилась пацанкой и приучить ее к правилам этикета и традициям чистокровных было тяжело, а в некоторых смыслах практически невозможно, ведь Мириэль упорно делала вид, что никаких правил не существует.

— Только попробуй опозорить честь школы, — сурово проговорила мадам Максим и отвернулась к другим студентам.

Мириэль только оставалось удивляться подобному тону директора. Обычно директриса была весьма дружелюбной и приветливой. Однако сейчас она стала через чур нервной. Дело было скорее всего в том, что она опасалась за свое положение. Не нужно быть дураком, чтобы не догадаться, что она была полугигантом и в школе на это не обращали никакого внимания. Однако, как предполагала Мириэль, мадам Максим боялась как ее воспримут в другой стране, что по мнению самой девочки было сущим пустяком.

— Мадам Максим, а скоро ли мы прилетим? — поинтересовалась через несколько часов одна из студенток. В школе ее Мириэль видела лишь несколько раз. Кажется ее звали Флер Делакур и собой она представляла типичную французскую девушку. Красивая, утончённая и пожалуй высокомерная.

— Прилетим к вечеру тридцать первого октября, — объявила директриса, а после посмотрела на удивленных студентов. — По дороге мы сделали несколько крюков, чтобы не напали на наш след. Сами знаете как было бы плохо если бы нас увидели маглы и как было бы нехорошо, если бы о расположении нашей школы узнали другие учебные заведения.

Мириэль усмехнулась и снова погрузилась в чтение какой-то магловской книжки, которую стащила из книжного магазина на одной из улиц Франции. Плюсом волшебства было то, что всегда ты мог остаться совершенно незамеченным.

Директриса ещё что-то говорила — про правила поведения в чужой школе, про то, что честь Шармбатона теперь в их руках, про то, чтобы не ударить лицом в грязь перед англичанами. Но Мириэль уже не слушала. Она уткнулась носом в потрёпанную книжонку с выцветшей обложкой, где на французском было написано что-то про приключения и, кажется, про любовь — она взяла её наугад, просто потому, что название показалось забавным.

Страницы пахли пылью и старой бумагой — запах, который успокаивал. За окнами кареты медленно проплывали французские холмы, сменяясь равнинами, те — лесами, и с каждым часом пейзаж становился всё более чужим, незнакомым. Мириэль старалась не думать о том, что ждёт её в конце пути.

Она вообще старалась не думать.

Вокруг неё студенты Шармбатона перешёптывались, делились слухами о Хогвартсе, о Турнире, о том, с кем бы они хотели танцевать на Святочном Балу, если слухи о бале не врут. Кто-то волновался, кто-то хорохорился, а Мириэль просто читала. Читала и ждала.

Чего Малфой ждала она понять не могла. Это было совершенно странным и неестественным чувством. Ждать она не любила, предпочитая сразу действовать. Пожалуй только в этом Люциус и преуспел, вложив в Мириэль знания о том, что некто не может заставить чистокровного ждать. Это было выше всяких желаний.

День медленно склонялся к вечеру. Вскоре довольно быстро сгустилась тьма и мадам Максим приказала студентам ложиться спать. Магически расширенная карета позволяла с лихвой разместить тут двадцать кроватей. Немного тумбочек, зеркала и прочие мелочи. Тут даже нашлась отдельная комната для директрисы, в которую она удалилась, убедившись, что студенты крепко спят.

На утро Мириэль проснулась поздно. Впервые за последние несколько дней она выспалась и чувствовала себя невероятно комфортно. Страх перед Хогвартсем исчез. Бояться, как она заверила саму себя было не о чем. В Хогвартсе такие же студенты как и она. Мириэль часть их, только по стечению обстоятельств была вынуждена отправиться учиться в другую школу магии. Но ничего за этот год она здорово наверстает упущенное.

— Счастливого Хэллоуина, — подошла к ней одна из девочек старшекурсниц и вручила завтрак, состоящий из тыквенных кексов, бутербродов с двумя видами джема, овсянки и кофе. — Мне всегда было интересно как празднуют этот праздник в Англии и кажется через несколько часов мы это выясним.

Девушка удалилась, видимо осознав, что Мириэль не особо настроена на разговор, поэтому у Малфой было время подумать. Хэллоуин она не любила еще с детства и сама не знала почему. Может быть в этот день ей Люциус рассказал об оборотнях и пообещал, что если она будет плохо себя вести, то один из них ее укусит? Или может быть это было чем-то из глубого детства, ведь каждый Хэллоуин ей снилась странная вспышка зелёного света, злой хохот и чьи-то незнакомые голоса.

«Помни...»

— Мы подлетаем, — неожиданно сказал один из мальчишек и Мириэль, с трудом выбравшись из собственных мыслей удивлённо посмотрела в окно. Ожидалось, что они должны были прилететь в Хогвартс поздно вечером, но на деле прилетели раньше положенного времени.

— А не слишком рано? — поинтересовалась одна из девушек, озвучив мысли Мириэль.

Студенты в ожидании уставились на Мадам Максим, а та в свою очередь злобно покосилась в сторону Мириэль.

— На сколько вы знаете вылететь мы должны были еще двадцать девятого числа, — сказала она. — но по вине одной из студенток вылет отложили до тридцатого числа. Нам удалось уговорить Каркарова также задержать свой отъезд и приедем практически одновременно.

Мириэль сглотнула. Не из-за нее ли задержали тот самый вылет? Скорее всего из-за неё, ведь за ночь перед вылетом она бродила по замку и пряталась так, что ее не могли найти. Неудивительно, что Аманда была рассержена, когда пришла будить ее.

— Студенты все за мной, — скомандовала Мадам Максим и первой покинула карету.

Студенты спешно покинули кареты и выстроились около нее в неровный строй. Из-за спины какого-то рослого старшекурсника Мириэль с интересом осматривала территорию. Перед ними предстал величественный замок и Малфой подивилась его красоте. Правда долго любоваться не удалось кто-то подтолкнул ее и процессия двинулась вперёд.

Мириэль не могла сдержать своего любопытства и принялась рассматривать ребят, что встречали их на крыльце школы. Они стояли неровным группами, поделившись на факультеты. Взгляд Малфой зацепился за Слизерин и она принялась выискивать Драко. Интересно, как он отреагирует, когда сегодня увидит ее на распределении?

— Дорогая мадам Максим! Добро пожаловать в Хогвартс!

Мадам Максим остановилась перед мужчиной, который едва ли доставал ей до локтя. Не сложно было догадаться, что это Альбус Дамблдор, перед которым весь колдовской народ испытывал почтение.

— Дамблёдорр, — произнесла мадам Максим грудным голосом. — Надеюсь, вы пребываете в добром зд’гавии?

— Спасибо. Я в превосходной форме.

— Мои ученики, — небрежно махнула она назад огромной ручищей. — И еще мы летом с вами списывались по поводу одной из моих учениц. Обсуждали возможность обучения Мириэль Малфой в Хогвартсе в этом учебном году. Все в силе?

Мириэль удивлённо посмотрела на Дамблдора, который с интересом ее разглядывал. На какой-то короткий промежуток времени Мириэль разглядела в его глазах узнавание, которое быстро сменилось равнодушием.

— Я уверен, что мисс Малфой сможет найти свое место в нашей школе, — дружелюбно отозвался Дамблдор. — Никогда не поздно вернуться в место, где учились твои предки.

И снова директор удивил, тем что подмигнул Малфой, отчего девушке показалось будто он знает ее куда лучше, чем она сама. Ведь говорил он скорее всего не о дяде с тётей, а о ее родителях. Маме и папе, которые тоже когда-то закончили Хогвартс.

Вскоре вся дружная процессия из студентов трёх школ двинулась в замок. Шармбатонцы шли впереди, стараясь держаться с достоинством, хотя многие то и дело крутили головами по сторонам, как дети, попавшие в лавку сладостей. Студенты из Дурмстранга держались особняком — молчаливые, серьёзные, они шагали ровными рядами, и в их глазах читалась суровая северная сдержанность. А студенты Хогвартса, собравшиеся вдоль стен, тихо гудели, как встревоженный улей — разглядывали гостей, перешёптывались, показывали пальцами.

Мириэль старалась не встречаться ни с чьими глазами, но чувствовала эти взгляды кожей. Войдя внутрь, она не смогла сдержать восхищения — изнутри замок выглядел даже лучше, чем снаружи. Высоченные потолки, теряющиеся в полумраке где-то наверху, резные колонны, украшенные каменными горгульями, которые, казалось, следили за каждым шагом живыми, блестящими глазами. Стены дышали историей — каждый камень здесь помнил что-то, чего Мириэль никогда не узнает. И всё это великолепие было украшено к Хэллоуину, отчего создавалась определённая, чуть жутковатая, но от того не менее прекрасная готическая атмосфера.

Повсюду висели связки сушёных трав, чьи-то вырезанные из тыкв лица светились изнутри тусклым, мерцающим огнём. В воздухе пахло воском, старой древесиной и ещё чем-то сладковатым, почти пряным. Мириэль замедлила шаг, стараясь запомнить каждую деталь, каждую тень на стенах, каждое движение пламени в огромных канделябрах. Ей казалось, что она попала в сказку — тёмную, немного страшную, но от того ещё более притягательную.

Процессия остановилась в центре Большого зала, и Мириэль вдруг почувствовала себя крошечной — под этими сводами, среди сотен глаз, которые смотрели отовсюду. Студенты Хогвартса сидели за своими столами, разделённые по факультетским цветам, и тишина, которая опустилась на зал, была почти торжественной. Где-то наверху, на преподавательской галерее, мелькнула знакомая фигура директора с длинной серебряной бородой — он наблюдал за происходящим с лёгкой, едва заметной улыбкой, как режиссёр, выпустивший актёров на сцену.

Первыми вышли вперёд ученики Шармбатона.

Их танец был плавным, почти текучим — как вода в горной реке, как ветер в верхушках старых деревьев. Девушки в голубых мантиях кружились в медленном, изящном вальсе, их движения были отточенными до совершенства, будто они репетировали этот танец не неделями, а целую вечность. Юноши двигались синхронно, поддерживая партнёрш, и в этом танце не было ни капли брутальности — только грация, только изящество, только та особенная французская элегантность, которая заставляла хогвартцев затаить дыхание. Мириэль стояла среди своих и двигалась вместе со всеми, хотя каждой клеточкой тела чувствовала, как на неё смотрят. Но танец Шармбатона был не про каждого в отдельности — он был про всех сразу, про единство, про ту самую магию, которая объединяла их в единое целое.

Когда музыка стихла, студенты Шармбатона замерли в изящном поклоне — и зал взорвался аплодисментами.

Потом настала очередь Дурмстранга.

Их танец был другим. Грубым, резким, почти воинственным — как удар топора по дереву, как треск костра в зимнюю ночь. Юноши в тяжёлых меховых мантиях били дробь ногами, их движения были чёткими и сильными, и казалось, что сейчас они не танцуют, а готовятся к битве — или, по крайней мере, к чему-то, что требует всей их силы и выдержки. В воздухе запахло дымом и хвоей, будто где-то рядом горел настоящий костёр, и Мириэль на секунду прикрыла глаза, чтобы представить себе далёкий северный замок среди снегов и льдов. Каркаров, их директор, наблюдал за своими учениками с суровым, но удовлетворённым лицом — его ребята показали себя во всей красе.

Когда Дурмстранг закончил, аплодисменты были громче, чем для Шармбатона — хогвартцы явно оценили зрелищность.

А потом запел Хогвартс.

Мириэль не знала их гимна, но слова сами собой разнеслись по залу, подхваченные сотнями голосов — молодых и не очень, звонких и хриплых. Это не было похоже на танец. Это было что-то большее: древнее, почти языческое заклинание, которое студенты Хогвартса, наверное, учили на первом курсе и помнили всю жизнь. Голоса сливались в единый поток, взлетали к высокому потолку и отражались от стен, и от этого звука у Мириэль побежали мурашки по коже. Она смотрела на хогвартцев — на их лица, освещённые тысячей свечей, — и видела в их глазах то, чего никогда не видела у студентов Шармбатона. Гордость. Принадлежность. Дом.

Когда гимн смолк, тишина снова опустилась на зал — но теперь она была мягкой, почти родной, будто все три школы наконец нашли общий язык, не сказав ни слова.

Директор Дамблдор поднялся со своего места и раскинул руки в стороны, приветствуя гостей.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — сказал он, и голос его звучал негромко, но каждое слово было слышно в самом дальнем углу зала. — Надеюсь, Турнир Трёх Волшебников станет для вас не только испытанием, но и праздником, а также возможностью найти себе новых друзей. А пока — угощайтесь. Столы, как вы видите, ломятся от яств.

Студенты зашумели, задвигались — началось долгожданное пиршество. Мириэль опустилась на ближайший свободный стул, положила перед собой пустую тарелку и украдкой посмотрела на потолок, где отражалось ночное небо с мириадами звёзд.

Мириэль ела медленно, почти не чувствуя вкуса, потому что всё её внимание было приковано к происходящему вокруг. Студенты из Шармбатона с тревогой пробовали новые для себя блюда — кто-то осторожно ковырял вилкой неизвестное мясо, кто-то с подозрением нюхал пудинг, а одна девушка справа от Мириэль и вовсе побледнела, когда ей предложили кровяную колбасу. Аманда, сидевшая напротив, мужественно жевала пирог с каким-то ядовито-зелёным содержимым и делала вид, что ей очень нравится, хотя глаза её говорили об обратном. Мириэль хотелось усмехнуться, но она сдержалась — слишком уж напряжённой была атмосфера вокруг.

Когда все наконец поели и тарелки опустели, а студенты откинулись на спинки стульев, сытые и довольные, Дамблдор снова поднялся. Он подождал, пока тишина осядет на зал, и заговорил — негромко, но так, что каждое слово разносилось под сводами, как колокольный звон.

— Заявки на Турнир Трёх Волшебников будут приниматься уже сегодняшним вечером, — объявил он, и по залу пробежал взволнованный шёпот. — Те, кто достиг совершеннолетия и чувствует в себе силы, могут опустить пергамент со своим именем в Кубок Огня.

Он сделал паузу, обвёл взглядом зал и продолжил:

— И ещё одно объявление. В этом году в Хогвартсе будет учиться новая студентка. На время Турнира она присоединится к одному из факультетов, и я попрошу всех принять её с тем радушием, которым славится наш замок.

Мириэль вдруг перестала дышать. Она почувствовала, как взгляды — десятки, сотни взглядов — начали скользить по залу в поисках той самой «новой студентки». Кажется, она знала, кто это будет.

Профессор Макгонагалл, сухая и строгая женщина в изумрудной мантии, вынесла вперёд табурет с потрёпанной, морщинистой шляпой. Та лежала неподвижно, но какая-то древняя сила чувствовалась в её складках — что-то живое, почти человеческое, спящее в старой ткани.

— Мириэль Малфой, — громко объявила Макгонагалл, взглянув прямо на неё поверх очков.

Мириэль поднялась.

Ноги и руки тряслись — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было контролировать. Казалось, весь зал смотрит только на неё, и этот взгляд давил, как каменная плита. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла не по каменному полу, а по раскалённым углям. Но она вздёрнула подбородок — так, как учила её тётя Нарцисса: «Малфои не опускают головы, даже когда проигрывают». Хотя Мириэль не была Малфой. Не по крови. Но это имя носила, и сейчас оно было её единственной защитой.

Мириэль села на табурет. Шляпа была слишком большой, слишком старой, и когда она наклонилась, закрыв пол-лица, Мириэль почувствовала запах вековой пыли и чего-то ещё — магии, древней, почти забытой.

— Хммм, — раздался у неё в голове тихий, шуршащий голос, и Мириэль вздрогнула. — Любопытно. Очень любопытно. В тебе есть что-то... тёмное. Что-то, что спит и ждёт. И ещё — упрямство. Много упрямства. Слизерин бы тебя принял, да. Ты бы вписалась. Но не то.

Шляпа замолчала на секунду, будто прислушиваясь к чему-то, что слышала только она.

— Знаешь, твой отец сидел на этом же табурете. Много лет назад. Точно такой же взгляд — исподлобья, с вызовом, будто весь мир должен доказать, что он достоин его. — Голос шляпы стал тише, почти задумчивым. — Я помню его. Упрямый, гордый, из семьи, которая веками посылала мне только студентов Слизерина. А он сел — и я увидела. Увидела, что под этой маской бунтаря прячется нечто иное. Не жажда власти. Не желание доказать свою кровь. А просто... желание быть тем, кем он хочет, а не тем, кем его хотят видеть.

Мириэль замерла. Она никогда не слышала, чтобы кто-то говорил об отце вот так — не как о предателе, не как о позоре рода, а как о человеке, который выбирал сам.

— Ты похожа на него, — продолжала шляпа. — Та же дерзость. Та же готовность идти против течения, даже когда всё вокруг говорит, что ты неправа. Слизерин был бы легче. Он бы принял тебя, согрел, дал бы защиту, которую ты ищешь. Но ты не ищешь лёгких путей, девочка. Ты ищешь правду. И для этого нужно мужество. Много мужества.

— Так что, — шляпа выдохнула, будто принимала важнейшее решение в своей долгой жизни, — пусть будет... Гриффиндор!

Последнее слово прозвучало в полной тишине — шляпа выкрикнула его на весь зал, и Мириэль показалось, что даже эхо подхватило и разнесло его под сводами.

Тишина. Звенящая, абсолютная, как в тот момент, когда замирает сердце перед падением.

Студенты Шармбатона застыли с открытыми ртами. Аманда побелела, как мел. Кто-то из французов охнул, кто-то прошептал «Малфой и Гриффиндор», будто эти два слова не могли существовать рядом.

А за столами Хогвартса начался тихий, нарастающий ропот. Гриффиндорцы переглядывались. Слизеринцы, казалось, смотрели с откровенным презрением. Мириэль заметила краем глаза, как Драко за столом Слизерина сжал вилку так, что костяшки побелели. Он не смотрел на неё. Он вообще старательно делал вид, что не замечает ничего происходящего. И это было хуже, чем если бы он плюнул в её сторону.

Мириэль не помнила, как встала. Как сняла шляпу. Как её руки, всё ещё дрожащие, положили старый, потрёпанный головной убор обратно на табурет. Где-то за спиной раздались редкие, неуверенные хлопки — их было мало, слишком мало. Но она не оборачивалась.

Гордо вздёрнув подбородок, она пошла к столу Гриффиндора. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего — будто шла по болоту, по колено в грязи, под свист и насмешки, которых не было, но которые она чувствовала каждой клеточкой. Гриффиндорцы провожали её недоумёнными взглядами. Кто-то улыбнулся — неуверенно, беззлобно. Кто-то, наоборот, нахмурился, как будто принимал чужого в своём доме.

Свободное место было только одно — рядом с мальчиком с чёлкой, вечно падающей на лоб, и круглыми очками. Мириэль узнала его сразу. Разве мог кто-то его не узнать?

Гарри Поттер смотрел на неё так же, как все остальные — с недоумением и любопытством. Но в его глазах не было насмешки. Только живое, неподдельное удивление. Их взгляды встретились на секунду, не дольше. А потом Гарри отвернулся к своей тарелке, делая вид, что происходящее его не касается.

Мириэль села рядом, поправила мантию и уставилась в пустую тарелку, чувствуя, как внутри всё горит — от стыда, от страха, от какой-то странной, почти болезненной гордости.

Гарри не сказал ей ни слова. Не улыбнулся. Не протянул руку. Он просто сидел рядом, и смотрел куда-то в сторону, и Мириэль вдруг остро, до рези в груди, почувствовала, какая она здесь чужая.

Гриффиндорцы шумели, перешёптывались, поглядывали на неё с опаской и любопытством. Слизеринцы смотрели с презрением — особенно её брат, который даже не пытался скрыть своей злости.

А Мириэль сидела, сжимая край мантии побелевшими пальцами. Значит всё-таки Гриффиндор. Это будет очень веселое приключение.

Мириэль не представляла, что в Хогвартсе может быть настолько плохо. Будучи маленькой пятилетней девочкой она мечтала учиться в этой школе, вечно подшучивая над братом, что его туда не возьмут. Тогда почти десять лет назад Мириэль, слушая дядю и тетю верила, что, поступив на Слизерин, сможет найти верных друзей и будет счастлива.

Как же она ошибалась.

Сидеть за столом Гриффиндора было невыносимо. Каждый улыбка, брошенная в её сторону, казалась натянутой, каждый взгляд — оценивающим. Кто-то из старшекурсников попытался заговорить с ней — спросил, откуда она, правда ли она родственница Малфоев, зачем приехала. Мириэль отвечала коротко, односложно, чувствуя, как её ответы повисают в воздухе неловкими, колючими комками. Вскоре от неё отстали.

Казалось бы с момента ее приезда прошли только сутки, а ее уже успело достать это место. Не раздражали разве, что уроки. Преподаватели объясняли вполне сносно и понятно. Она быстро смогла выделиться у профессора Макгонагалл, выполнив простую трансфигурацию. Зато успела понять, что такое не удастся провернуть с Северусом Снейпом. Несмотря на дружбу с Люциусом, он был довольно холоден к ней и на занятии второго ноября отпустил ядовитую усмешку в ее сторону. Что ж это будет абсолютно точно веселый год.

— Эй, Мириэль!

Малфой остановилась, обернувшись. К ней на всех порах бежала Гермиона Грейнджер. Что ж, приехав в Хогвартс, девушка то и дело успевала нарываться на новые неприятности. Поступив на Гриффиндор, получила весьма красноречивое письмо от Люциуса, а тем же вечером узнала, что весь этот год проживёт в комнате с Гермионой Грейнджер, чья чистота крови была едва ли похожей на магическую. Но даже не грязная кровь Грейнджер раздражала девушку. Мириэль откровенно бесило то, что Грейнджер, видимо решив, что Рон и Гарри вчера повели себя не совсем культурно, стремилась загладить свою вину за них обоих.

— Ты идёшь на завтрак? — спросила Гермиона, поравнявшись с Мириэль. — Ты сегодня так быстро вылетела из комнаты, что я не успела тебе даже доброе утро сказать.

Слегка отвернувшись, Мириэль закатила глаза. Эта назойливость раздражала. Конечно, она сама временами была назойливой, но настойчивость и желание подружиться у Грейнджер просто поражали.

— Как тебе на Гриффиндоре? — снова спросила Гермиона, когда они двинулись по направлению к Большому залу. — Знаю, что все смотрят на тебя настороженно. Не каждый был готов запросто принять то, что Малфои способны учиться где-то кроме Слизерина. Первые пару дней они будут косо смотреть на тебя, но потом ты вполне сойдёшь за свою. В конце концов ни на одного из Малфоев ты не похожа.

Мириэль резко затормозила, отчего Грейнджер влепилась ей в спину, не успев вовремя остановиться. Простояв так минуту-другую, Малфой наконец обернулась.

— Что значит «не похожа на Малфоев»? — тревожно спросила она.

Конечно, подобные слова она слышала далеко не в первый раз. Живя с Малфоями, она слышала это на постоянной основе. Слышала упрёки многочисленных родственников. К этому девушка в конце концов привыкла и даже не пыталась походить на свою приёмную семью. Удивило же её то, с каким пренебрежением Гермиона это сказала.

— Ну, я имела в виду, — торопливо сказала Грейнджер, отводя глаза в сторону, — что ты другая. Я видела твоих дядю и тётю. Ты совсем на них не похожа, и это хорошо. Они отгораживаются от внешнего мира, чтобы поставить себя выше других. Ты же не для того отгораживаешься. Я вижу, что ты другая. Кто твои родители?

Упоминание родителей произвело на Мириэль шок. Конечно, все и так знали, что она была приёмной в семье Малфоев. Здешний министр магии боготворил Люциуса, считая, что он поступил мудро, взяв на воспитание племянницу. Но никто никогда не интересовался у неё, кто на самом деле её родители.

— Я не знаю, — с какой-то обречённостью ответила Мириэль, снова возобновив движение. Как бы то ни было, на завтрак опаздывать не хотелось. — Знаю только то, что мой отец учился на Гриффиндоре. И то, что скорее всего и он, и мама умерли. Раз уж я живу у Малфоев.

Довольно быстро они добрались до Большого зала. Большинство мест уже было занято. Старшекурсники быстро впихивали в себя еду, видимо решив, что на завтрак незачем тратить много времени. Студенты младших курсов беззаботно разговаривали, обсуждая какие-то свои темы. На мгновение голоса стихли — студенты уставились на Мириэль, но почти сразу же вернулись к своим делам.

— Вот видишь, — весело отозвалась Гермиона. — Я же говорила, что все примут тебя за свою. Нужно лишь немного подождать.

Мириэль заняла своё место и с надеждой взглянула на Гарри. Почему-то ей хотелось с ним подружиться, но мальчик упорно решил игнорировать её. Рон Уизли же косо на неё поглядывал, видимо решив, что она прокажённая и с ней лучше не связываться.

— Как думаешь, что будет сегодня на защите? — спросил Гарри у Гермионы, а после потянулся через Мириэль, чтобы взять яблоко.

— Скорее всего, продолжим изучать Непростительные, — пожав плечами, ответила Грейнджер. — Вы же слышали Грюма. Пока каждый из нас не научится противостоять проклятию подчинения, он не перейдёт к следующей теме.

Мириэль отвлеклась от каши, удивлённо посмотрев на Грейнджер.

— Вы в Хогвартсе изучаете Непростительные? — с сомнением спросила она. — Это же больше похоже на практику Дурмстранга.

Тихо фыркнув, Мириэль покосилась на стол слизеринцев, среди которых разместились и ученики Дурмстранга, которые в отличие от студентов и студенток Шармбатона быстро освоились в незнакомой местности и, кажется, успели найти парочку друзей.

— Мы учим не сами Непростительные, — сказал Гарри. — А защиту от них. Профессор Грюм сказал, что мы должны знать, как противостоять им, и...

Видимо, осознав свою оплошность, Поттер резко замолк и продолжил играть в молчанку. Мириэль лишь тяжело вздохнула и, доев свой завтрак, поплелась на четвёртый этаж, где и проходила Защита от Тёмных Искусств.

Всю дорогу она раздумывала над словами Гарри об этих уроках. Кое-что в Непростительных она понимала. Парочку даже умудрилась испытать на себе в дни, когда слишком сильно злила Люциуса. Подходя к кабинету, она надеялась, что неведомый профессор практикует не Круциатус.

Кабинет оказался открытым, и Малфой проскользнула внутрь, занимая одну из последних парт. Вскоре подтянулись и остальные студенты. Гермиона, спросив разрешения, заняла место рядом с Мириэль, хотя раньше наверняка сидела на первой парте.

— Слушай, — тихо сказала Мириэль, поворачиваясь к Гермионе. — А какие проклятия показывает Грюм?

Мириэль отчего-то покосилась на сидевших за партой спереди Рона и Гарри. Те, видимо, решили, что Мириэль точно что-нибудь сделает с Гермионой, и, судя по всему, решили её защищать.

— Как уже сказал Гарри, он учит нас противостоять заклятию подчинения, — сказала Гермиона. — Это, по его словам, самое безобидное и единственное разрешённое заклинание, которое можно применять по отношению к нам, дабы обучить препятствовать ему.

Больше расспросить ни о чём не удалось. Грюм вошёл весьма неожиданно. Через раз его шаги отдавались глухим стуком дерева по каменному полу, и Мириэль разглядела, что у него нет одной из ног. Видимо, он лишился её, когда дрался с тёмными магами.

— Итак, сегодня мы проверим, научились ли вы чему-нибудь за прошедшую неделю, — с ходу объявил мужчина и взмахом волшебной палочки убрал парты, а после того как студенты встали, и стулья. — На прошлом занятии только мистер Поттер и мисс Грейнджер смогли препятствовать этому заклинанию. Итак, сейчас я вызову первого подопытного кролика. Может быть...

Волшебный глаз Грюма блуждал по студентам. От того, как быстро он вращался, у Мириэль на секунду закружилась голова, и ей пришлось прикрыть глаза.

— Мисс Малфой, — объявил неожиданно Грюм, и Мириэль широко открыла глаза.

— Я, профессор? — с сомнением спросила Мириэль.

Конечно, этому проклятию препятствовать было не так уж и сложно, но не всегда это получалось с первого раза. Обычно, чтобы что-то получилось, нужно было приложить немалую силу.

— Вы учились в Шармбатоне, но выросли здесь, в Англии, — сказал мужчина. — Вы должны знать, как действуют эти проклятия и как им противостоять. По крайней мере, хотя бы одному из них. Сомневаюсь, что вы сможете сопротивляться пыткам.

Мириэль сжала зубы, но сделала шаг вперёд. Когда Грюм вынес палочку вперёд, на секунду ей показалось, что он проклянёт её пыточным проклятием, однако мужчина произнёс:

— Империо!

Неожиданно Малфой стало легко и спокойно. Мысли унеслись куда-то далеко, и она смогла расслабиться.

— Представь, что рядом с тобой стоит мальчик, — послышался откуда-то голос профессора. — Станцуй с ним вальс.

Мириэль хотела было подчиниться. На секунду перед глазами и правда возник облик неизвестного мальчика. Он готов был повести девушку в танце, но Мириэль остановилась, вспомнив, что вальс не любила. Да и танцы-то не особо жаловала.

— Танцуй!

Мириэль качнула головой, и мысли вернулись на место.

— Великолепно, — объявил Грюм. — Ни одному из здесь собравшихся студентов не удавалось с такой лёгкостью противостоять этому проклятию. Кажется, Гриффиндор заслужил десять баллов.

Урок продолжился. Следом за Мириэль вызвали Гарри, который, хоть и проявил гораздо больше усилий, но также отгородился от проклятия. Пара одноклассников не смогла противостоять и исполняла нелепые трюки и не совсем приличные движения. Драко и вовсе трижды скрутил сальто, чему сам неприятно удивился. После этого фиаско гриффиндорцы, уверенные в том, что Мириэль противостояла проклятию только потому что была в семье Малфоев, потеплели и к концу урока даже похвалили её за успешное прохождение своего рода испытания.

— Как думаешь, кого изберут чемпионами от школ? — спросила Гермиона, когда они вместе шли на обед. После Защиты от тёмных искусств и Травологии Мириэль не препятствовала её компании и немного смягчилась. — Мне хотелось бы, чтобы избрали кого-нибудь с нашего факультета. Конечно, это невероятно опасно, но всё-таки было бы довольно неплохо. Единственное, что я знаю точно: это не Фред с Джорджем.

Мириэль усмехнулась, вспомнив вчерашнее фиаско близнецов Уизли. Те, решив попытать удачу, приняли зелье старения, чтобы пересечь возрастной рубеж. В итоге оба попали к мадам Помфри, постарев на пару десятков лет разом.

— С седыми волосами они выглядели весьма комично, — согласилась Мириэль. — В какой-то момент мне даже показалось, что они смогут бросить свои имена.

Гермиона согласно кивнула.

— А кто из твоей школы станет чемпионом? — спросила Гермиона. — Может быть, есть догадки?

Малфой пожала плечами. Этой позиции достоин был каждый из приехавших.

— Не могу точно сказать, — отозвалась в конце концов Мириэль. — Но знаю, что этого ужасно хочет Флер Делакур. Недавно она рассталась с парнем и, дабы доказать ему, что на многое способна, отправилась сюда.

У входа в Большой зал Мириэль резко замерла, едва не столкнувшись с кем-то, кто возник перед ней слишком внезапно. Прямо перед ней, преграждая путь и не оставляя возможности пройти, стоял Драко. Его серебристая голова блестела в тусклом свете коридорных факелов, а узкое, заострённое лицо перекосило от едва сдерживаемого раздражения. Он смотрел на неё сверху вниз, хотя они были почти одного роста, и в этом взгляде читалось привычное превосходство, которое Мириэль знала с детства.

Гермиона, оказавшаяся рядом, бросила на брата и сестру быстрый, обеспокоенный взгляд. Она явно хотела что-то сказать, но передумала в последний момент, лишь покачала головой и скользнула внутрь Большого зала, оставив Мириэль одну. Одну разбираться с тем, кого она меньше всего хотела видеть в этот момент.

В коридоре стало тихо. Слишком тихо. Где-то далеко, за высокими окнами, выл ветер, а здесь, между каменными стенами, застыло только напряжение.

— Чего тебе, Драко? — спросила Мириэль холодно, даже равнодушно, и скрестила руки на груди. Она и так знала, что брат не станет говорить ничего приятного. После ее поступления на Гриффиндор все изменилось. Драко охладел, видимо решив, что избегание сестры лучше, чем наказание отца.

Драко усмехнулся. Той самой усмешкой, которую Мириэль ненавидела всем сердцем с тех пор, как научилась различать оттенки жестокости. Она всегда предвещала что-то обидное, колкое, то, что потом будет саднить внутри ещё несколько дней.

— Я смотрел на тебя, — сказал он, кивнув в сторону двери, за которой скрылась Гермиона. — Ты уже успела сдружиться с этой грязнокровкой Грейнджер? Отец будет в ярости. Впрочем, он и так в ярости с тех пор, как Шляпа отправила тебя в Гриффиндор.

Слово «грязнокровка» ударило по ушам, как пощёчина. Мириэль всегда ненавидела это слово, хотя при Малфоях никогда не показывала этого. Она слышала его слишком часто, и каждый раз оно оставляло на коже невидимые, но болезненные царапины. Она почувствовала, как внутри закипает знакомое горячее чувство. То самое, которое она всегда пыталась подавить. Приказывала себе молчать, терпеть, не показывать слабость. Но сегодня, после утреннего разговора о родителях, после всего, что накопилось за годы, оно рвалось наружу, обжигая горло.

— Не смей называть её так, — сказала Мириэль. Тихо, но твёрдо, так, что голос прозвучал почти угрожающе. — Это моё дело, с кем мне дружить. И не твоё меня учить.

Драко прищурился. Его лицо стало ещё более надменным, если это вообще было возможно. Он смотрел на неё, как на нашкодившего эльфа, который посмел перечить хозяину. В его глазах не было ни капли тепла. Только холодная, выверенная жестокость, которой он научился у отца.

— Твоё дело помнить, кто ты, — процедил он. — Ты носишь фамилию Малфой. Пусть и не по крови. И пока ты под этой фамилией, у тебя нет права позорить нас. Ни тебе, ни твоим грязным дружкам.

— Малфой? — Мириэль горько усмехнулась, и эта усмешка вышла даже более едкой, чем у брата. — Вы никогда не давали мне забыть, что я не настоящая. Что я чужая, подкидыш, сирота, которую терпят из милости. Так что не прикрывайся семьёй, Драко. Просто скажи, что тебе стыдно за меня. Что ты боишься, что грязная кровь Грейнджер испачкает и твою репутацию.

Драко дёрнул плечом, но не ответил. Только сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. Он не привык, чтобы ему перечили. Тем более та, кого он считал ниже себя.

— Знаешь что, — Мириэль шагнула вперёд, и брату пришлось посторониться. Её голос звучал ровно, но в груди всё кипело, требовало выхода, требовало крика, которого она себе не позволяла. — Я сама разберусь, с кем мне дружить, а с кем нет. И если это позорит род Малфоев, значит, мне здесь не место.

Она уже взялась за дверную ручку, уже почти шагнула внутрь, в спасительный шум Большого зала, когда услышала у себя за спиной тихое, почти шипящее:

— Вот поэтому отец и не хотел отправлять тебя в Хогвартс. Он знал. Знал, что ты опозоришь род Малфоев. И оказался прав.

Мириэль замерла. Рука, сжимающая холодную медную ручку, побелела. Спина одеревенела. Внутри всё оборвалось, упало в пропасть, и на мгновение ей показалось, что она сейчас задохнётся. Не от обиды. От того, что в этих словах была правда. Та самая правда, которую она знала всегда, но никогда не слышала так откровенно.

Она не обернулась. Не дала ему увидеть, как её глаза защипало от предательской, солёной влаги. Как губа дрогнула, и пришлось прикусить её изнутри, чтобы не разреветься. Она не позволит. Никогда. Не перед ним.

— Передай отцу, — сказала она, и голос прозвучал на удивление спокойно, почти равнодушно, будто речь шла о погоде. — Что я не его позор.

Она толкнула дверь и шагнула внутрь. В шумный, полный голосов и смеха Большой зал. В тепло, которое ударило в лицо и смешалось с холодом, оставшимся за спиной. Она оставила Драко одного в коридоре с его холодной улыбкой и победой, которая почему-то не приносила радости. Ни ему. Ни ей.

Внутри было людно. Столы ломились от еды, воздух дрожал от десятков разговоров, кто-то смеялся, кто-то спорил. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не замечая маленькой драмы у дверей.

Гермиона уже сидела за Гриффиндорским столом и махала ей рукой, подзывая к себе. Её лицо было встревоженным, но она не спрашивала ни о чём. Рядом с ней, поглощая пудинг с непривычной для такого утра серьёзностью, маячил Рон. А Гарри, как всегда, смотрел куда-то в пустоту, мимо всех, и только пальцы его бесцельно крутили край мантии.

— У нас осталось еще пара предметов, — объявила Гермиона, сверяясь с расписанием. — Заклинания и... О, кажется нам отменили последние уроки.

— Супер, — обрадовался Гарри. — Одну недельку можно прожить без прорицания. Я итак знаю, что меня не ждет ничего хорошего.

Мириэль, пытаясь забыть про ссору с братом, заинтересованно прислушалась. В отличие от здешних студентов ни она выбирала уроки, которые ей предстоит учить в этом году. Макгонагалл выбрала предметы, которые могли бы позволить взять еще одного ученика. Так, выбор пал на прорицания и уход за магическими существами.

— Я говорила, что нужно бросать этот ненужный предмет, — качнув головой, сказала Гермиона. — Но сегодня выбирают чемпионов школы. А я так надеялась, что профессор Вектор проверит домашнее задание.

Кажется отмена последних уроков огорчила только Гермиону. Рон с Гарри, узнав, что отменяется последний урок, обрадовались и в какой-то момент Мириэль даже показалось, что Гарри ей улыбнулся. Может быть он видел ссору ее и Драко, и поэтому смягчился?

Оставшиеся уроки пролетели незаметно. Заклинания, которые Мириэль всегда любила за чёткость и стройность, на этот раз прошли как в тумане. Она механически взмахивала палочкой, повторяла формулы, но мысли её были далеко. То возвращались к разговору с Драко, к его холодной усмешке и ядовитым словам, которые до сих пор жгли изнутри. То застревали на короткой, почти неуловимой улыбке Гарри за обедом. Мириэль не была уверена, что ей не показалось, но почему-то эта мелочь грела её весь день.

Профессор Флитвик, маленький и суетливый, с трудом лавировал между партами. Он подбадривал студентов, исправлял ошибки, восхищался удачными заклинаниями. Несколько раз он пытался вовлечь Мириэль в обсуждение, задавал вопросы, просил показать движение палочки. Она отвечала односложно, не глядя в глаза, и он вскоре отстал, оставив её наедине с её невесёлыми мыслями.

Гермиона, сидевшая рядом, строчила конспект с такой скоростью, будто от этого зависела чья-то жизнь. Её перо скакало по пергаменту, оставляя ровные строчки аккуратного почерка. Она то и дело косилась на Мириэль, явно хотела что-то спросить, но сдерживалась. Только один раз шепнула, не оборачиваясь: «Ты в порядке?». Мириэль кивнула, хотя ответ был ложью. Но Гермиона не стала уточнять, только вздохнула и вернулась к записям. Она умела чувствовать границу, когда не стоит лезть с расспросами, и Мириэль была за это благодарна.

Когда урок закончился и студенты начали собирать вещи, по школе разнёсся слух. Шепотки перелетали от одного ученика к другому, обрастая подробностями. Всех снова собирают в Большом зале. Скоро объявят чемпионов. За высокими окнами темнело, длинные тени ползли по каменным стенам, и в холодном воздухе висело напряжение, как перед грозой.

— Идём, — сказала Гермиона, хватая Мириэль за руку. Её пальцы были тёплыми и цепкими. — Мы должны успеть занять хорошие места.

Они влились в поток студентов, который нёсся в сторону Большого зала. Всюду слышались взволнованные голоса, взвизгивания, кто-то нервно смеялся, кто-то громко спорил. Сегодняшний вечер обещал стать самым важным за последнее время. Мириэль слышала о Турнире задолго до того, как переступила порог Хогвартса, но не думала, что окажется в самой гуще событий.

Большой зал выглядел иначе, чем днём. Свечи горели ярче, их пламя отражалось в золотых тарелках и кубках, разбрасывая по комнате тёплые блики. Потолок, как всегда зачарованный, показывал ночное небо. Тёмное, усыпанное крупными звёздами, которые мерцали холодно и равнодушно. В центре зала, там, где обычно стояла учительская кафедра, возвышался Кубок Огня. Его синее пламя то взмывало к потолку, опаляя камень, то опадало, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Вокруг кубка сияла золотистая линия, возрастной рубеж. Она переливалась, как расплавленный металл, и казалась непроходимой стеной.

Студенты рассаживались по своим факультетским столам. Гул голосов стоял такой, что ничего нельзя было разобрать. Мириэль пробралась к Гриффиндорскому столу и села на самый край скамьи, поближе к выходу. Она не любила, когда ей загораживали обзор. Рядом тут же пристроилась Гермиона, поправила мантию, положила на колени сумку и замерла в ожидании.

Гарри и Рон появились чуть позже. Они пробирались между скамьями, извиняясь перед теми, кого задевали. Оба выглядели напряжёнными. Рон всё время поправлял воротник, хотя тот и так сидел идеально. Гарри то и дело поглядывал на Кубок, и его лицо в синем свете казалось ещё бледнее обычного.

— Боишься? — тихо спросил Рон, заметив его состояние.

— С чего бы? — ответил Гарри слишком быстро, и голос его дрогнул на последнем слоге. — Я же не бросал своё имя.

Мириэль почувковала неладное. Что-то висело в воздухе, какая-то невысказанная тревога, которая передавалась между студентами, как болезнь. Она посмотрела на Кубок. Синее пламя плясало, не обещая ничего, кроме неизвестности.

Дамблдор поднялся со своего кресла. Его серебряная борода сверкнула в свете свечей, когда он вышел в центр зала. Движения директора были неторопливыми, но каждое из них притягивало взгляды. Зал затих. Даже самые шумные первокурсники перестали ёрзать и вытянули шеи.

— Настал момент, которого мы все ждали, — сказал директор, и голос его разнёсся под высокими сводами, не теряя силы, хотя говорил он негромко. — Кубок огня сейчас назовёт имена тех, кто будет бороться за звание чемпиона школы.

Он взмахнул палочкой. Одно плавное движение, и свечи погасли. Все, до одной. Зал погрузился в темноту, такой густой, что казалось, её можно потрогать. Осталось только синее пламя Кубка. Оно теперь казалось единственным источником света в мире, и его холодное сияние лепило лицам жутковатые, неземные выражения.

Кубок вспыхнул ярче. Искры брызнули во все стороны, шипя, как живые. Пламя выбросило в воздух клочок обожжённого пергамента, кружащегося в медленном танце. Дамблдор поймал его на лету, развернул и провозгласил:

— Чемпион Дурмстранга — Виктор Крам!

Зал взорвался аплодисментами. Девочки визжали, хлопали в ладоши, стучали кубками по столам. Крам, высокий и угрюмый, поднялся из-за стола. Он не смотрел по сторонам, будто всё происходящее его не касалось. Уверенной тяжёлой походкой он направился к выходу и скрылся за дверью.

Пламя вспыхнуло снова, ещё ослепительнее. Искры завились в воздухе, как маленькие фейерверки.

— Чемпион Шармбатона — Флёр Делакур!

Флёр поднялась из-за стола грациозно, как кошка. Её серебряные волосы сверкнули в синем свете, и кто-то из мальчишек восхищённо выдохнул. Она улыбнулась, будто всегда знала, что её выберут, и медленно, с достоинством королевы, вышла из зала.

В третий раз Кубок выбросил пергамент. Пламя взметнулось почти до потолка и опало, оставляя после себя горьковатый запах гари.

— Чемпион Хогвартса — Седрик Диггори!

Гриффиндорцы захлопали. Другие факультеты подхватили. Аплодисменты гремели, как гром. Седрик, красивый и уверенный, встал, поклонился своему столу и направился к выходу, кивая знакомым на ходу.

Всё шло по плану. Мириэль даже расслабилась, откинувшись на спинку скамьи. Она подумала, что самое страшное позади. Что сейчас Кубок погаснет, и все разойдутся по своим гостиным, обсуждая увиденное.

Но Кубок не погас.

Его синее пламя замерцало. Сначала медленно, будто сомневаясь. А потом вспыхнуло с новой силой, выбросило очередной клочок пергамента. Дамблдор поймал его. Не глядя. Потом развернул. Его лицо, обычно такое спокойное и приветливое, вдруг застыло.

Он прочитал имя. Медленно, будто не веря своим глазам. Потом поднял взгляд на притихший зал.

— Гарри Поттер, — объявил он, и в голосе его не было торжества. Только растерянность. Только непонимание и что-то ещё. Что-то тяжёлое, тревожное, что повисло в воздухе, как дамоклов меч.

Тишина ударила по ушам.

Сначала Мириэль показалось, что она оглохла. Так резко, одной волной, пропали все звуки. Замерли даже свечи, перестав потрескивать. А потом тишина взорвалась. Шёпотом, криками, свистом, топотом ног.

Гарри сидел на месте. Он был белым как мел, и его глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то сквозь всех. Он не двигался. Рон смотрел на него с недоумением и обидой. Его лицо вытянулось, губы сжались в тонкую линию, и он медленно отодвинулся, будто Гарри вдруг стал заразным.

Гермиона закрыла лицо руками и что-то шептала между пальцами.

А Мириэль почувствовала, как холодок пробежал по спине, заставляя волосы на руках встать дыбом. Она перевела взгляд с Гарри на Кубок. Синее пламя всё ещё горело, но теперь оно казалось ей не просто огнём. Оно казалось предупреждением. Знаком того, что что-то пошло не так. Что-то большое и страшное, что только начиналось.

Дамблдор снова взмахнул палочкой, призывая к тишине. Но шум не утихал. Директора других школ подскочили со своих мест. Лица у них были красными от возмущения. Каркаров кричал, размахивая руками, мадам Максим что-то доказывала, сверкая глазами. Профессор Макгонагалл пыталась успокоить всех, но её голос тонул в общем гаме.

Гарри всё сидел и смотрел в пустоту. Его пальцы сжали край скамьи так сильно, что костяшки побелели. Он будто искал в этой пустоте ответы на вопросы, которые никто не задавал. И не находил.

Мириэль невольно сжала край собственной мантии. Ей вдруг стало страшно. Не за себя. За него. За этого мальчика, который улыбнулся ей сегодня мельком, случайно, почти неловко, но тепло. Так, что она запомнила эту улыбку на весь оставшийся день.

Мириэль никогда не имела настоящих друзей.

В доме Малфоев другом, если это слово вообще было применимо, считался Драко. Они росли вместе, ссорились, мирились, но Мириэль всегда чувствовала, что для брата она скорее обуза, чем сестра. В Шармбатоне она честно пыталась подружиться с однокурсниками. Подходила к ним за завтраком, пыталась поддержать разговор, даже один раз пригласила к себе на день рождения. Но её либо игнорировали, либо общение быстро сходило на нет. У них не было общих тем. Они говорили о квиддиче и танцах, а Мириэль в свободное время читала старые книги и бродила по замку в одиночестве.

И однако даже не имея опыта дружбы за плечами, Мириэль с уверенностью могла сказать, что то, как поступил Рон с Гарри, едва ли можно назвать поведением лучшего друга.

Новость о том, что Гарри Поттер стал четвёртым участником Турнира, разлетелась по школе быстрее, чем пожар в камине. После первоначального шока, когда зал замер в тишине, а потом взорвался криками, каждый студент вдруг возомнил, будто бы Гарри, решив заполучить больше внимания к своей скромной персоне, нашёл способ обойти возрастной рубеж. Мириэль слышала эти разговоры в коридорах, за завтраком, даже в библиотеке, куда ходила прятаться от лишних глаз. Ей было неприятно это слушать. Она не разделяла взглядов студентов и точно также как Гермиона верила, что Поттер бы не стал так делать.

Искренне, почти по привычке сочувствовала Гарри, хотя он и не давал ей для этого ни малейшего повода. С момента её появления в Хогвартсе он делал всё, чтобы держаться подальше. Не смотрел в её сторону в Большом зале. Садился как можно дальше на занятиях. Ни разу не заговорил первым. Мириэль даже думала, что он её боится или презирает за фамилию. Но теперь, когда весь мир ополчился против него, она вдруг почувствовала странное родство с этим мальчиком. Они оба были чужими в этом замке. Просто по разным причинам.

Гермиона Грейнджер, как и ожидалось, осталась рядом с Гарри. Она всюду таскалась за ним, а заодно подтянула и Мириэль. Сама Мириэль не была против. После недавней ссоры с Драко, когда он назвал Грейнджер грязнокровкой, а её саму опозорившей род, она загорелась желанием сделать наоборот. Всё, чего ждали от неё Малфои, теперь хотелось нарушить. Кем бы она там ни была по крови, она точно не Малфой. А значит, может позволить себе быть обычной девочкой. Иметь обычных друзей.

В гостиной Гриффиндора было тихо. Большинство студентов разбрелись по своим делам, и только несколько человек сидели в креслах у камина, читая или делая домашнее задание. Мириэль устроилась в самом дальнем углу с учебником по травологии, хотя мысли её были далеко. Она смотрела в страницы, не видя ни строчки, и прокручивала в голове вчерашний разговор с Драко. Его лицо, перекошенное от злости. Его тихое, почти шипящее: «Ты опозоришь род Малфоев».

— Привет.

Мириэль вздрогнула и подняла голову.

Перед ней стоял Гарри. Он переминался с ноги на ногу, будто не знал, куда деть руки. Опускал их в карманы, вынимал, снова прятал. Его взгляд метался от её лица к камину и обратно.

Мириэль замерла. Она не ожидала. Честно, ни капли. За все дни, что она провела в Хогвартсе, он ни разу не подошёл к ней первым. Ни разу не сказал ничего, кроме короткого «извини» в коридоре, когда они случайно столкнулись плечами. А теперь стоял здесь, с таким видом, будто сам не верил в то, что делает.

— Гарри? — переспросила она, и её голос прозвучал недоверчиво. Она даже оглянулась на секунду, проверить, не стоит ли за её спиной кто-то, с кем он на самом деле хотел поговорить.

— Я... — начал он, замолчал, провёл рукой по волосам и снова набрал воздуха. — Не хочешь сходить со мной в Хогсмид?

Мириэль так и застыла с открытой книгой в руках.

В Хогсмид. Он звал её в Хогсмид. Тот самый Гарри Поттер, который делал вид, что её не существует, теперь стоял перед ней и приглашал гулять.

— В Хогсмид? — повторила она, будто проверяла, не ослышалась ли.

Гарри торопливо кивнул, и Мириэль заметила, как дёрнулся уголок его губ он нервничал.

— Если ты не против, — сказал он, и в голосе проскользнула неуверенность. — Гермиона занята. У неё какое-то домашнее задание.

Мириэль чуть заметно усмехнулась. Пожалуй, единственное, что её раздражало в Грейнджер, это маниакальная помешанность на учёбе. Дай Гермионе волю, она бы и вовсе не вылезала из-за учебников и не уезжала на каникулы из Хогвартса.

— А Рон... — попробовала спросить Мириэль, но Гарри перебил её.

Он отвернулся к окну и фыркнул что-то невнятное, в котором угадывалось плохо скрытое раздражение. Было видно, что ему неприятно говорить о том, кого совсем недавно он считал лучшим другом.

— Я согласна, — сказала Мириэль, и сама удивилась тому, как быстро прозвучал ответ.

Гарри уже сделал шаг к выходу, но на её словах замер, обернулся.

— Но мне нужно доделать домашнее задание, — добавила она, кивнув на книгу, и тут же поморщилась.

Она только что напомнила саму себя Гермиону. А этого ей совсем не хотелось. В Шармбатоне Мириэль хоть и была отличницей, но никогда не выполняла домашние работы вовремя. Предпочитала исследования замка и ночные прогулки скучным пергаментам. Но Макгонагалл строго следила за новой ученицей, и Мириэль приходилось стараться.

— Хотя ладно, — произнесла она, захлопывая книгу и откладывая её в сторону. — Потом разделаюсь с этим. Но у меня нет разрешения на посещение Хогсмида.

Гарри хмыкнул. Выяснилось, что иностранным студентам деревню, полностью населённую волшебниками, разрешено посещать без специальных бумаг. И это во многом развязывало руки.

Мириэль потребовалось десять минут на сборы. Она сбегала в спальню, накинула лёгкую осеннюю мантию, глянула на себя в зеркало (выглядит нормально, ну и ладно) и вернулась в гостиную. Гарри, ожидая её, рассматривал её домашнюю работу по прорицаниям. На его лице застыло удивление.

— Не думала, что герой волшебного мира снизойдёт до списывания чужой домашки, — заметила Мириэль, и в её голосе мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое. — Хотя можешь смотреть. Сомневаюсь, что я что-то понимаю в прорицаниях.

Она захлопнула тетрадь и учебник, сунула их в сумку. Разумнее было бы отнести книги в комнату, но Мириэль не терпелось. Ей вдруг отчаянно захотелось вырваться из этих каменных стен, подышать свежим воздухом, увидеть что-то кроме Хогвартса.

— Ты кажешься такой воодушевлённой, — заметил Гарри, когда они спускались по длинной дорожке к воротам. Ветер трепал его чёлку, и он то и дело поправлял её привычным жестом. — Малфои никогда не водили тебя в Хогсмид?

Мириэль пожала плечами и прибавила шаг, чтобы не отставать. Иней на траве хрустел под ногами, воздух был прозрачным и холодным, пахло осенью и дымом из печных труб. Они шли рядом, и Мириэль заметила, как легко и естественно это получилось. Никакой неловкости, никаких пауз, только тишина, которая не давила.

— Если ты думаешь, что Малфои меня любят и лелеют, то ошибаешься, — сказала она, не глядя на Гарри. Её голос звучал ровно, будто речь шла о погоде. — Едва ли можно любить приёмного ребёнка так, как любишь родного.

Она не ждала ответа и не хотела его. Просто сказала. И удивилась тому, как легко слова вылетели наружу. Раньше она ни с кем не делилась этим. Даже с Амандой в Шармбатоне, хотя та была почти подругой.

Гарри не ответил. Только замедлил шаг и поравнялся с ней, и Мириэль почувствовала его присутствие совсем близко.

Они дошли до Хогсмида, и Мириэль невольно замерла. Деревня оказалась не такой, как она представляла. Маленькие домики с соломенными крышами, мощёные улицы, вывески, покачивающиеся на ветру. Где-то вдалеке виднелись горы, и над ними клубился туман. Воздух пах яблоками и мятой. Мириэль захотелось запомнить этот запах навсегда.

— И всё-таки ты странная, — сказал Гарри полчаса спустя. Они уже накупили сладостей в Сладком королевстве и теперь брели по улице, поглядывая по сторонам. Гарри разорвал пакет с шоколадными лягушками и протянул один батончик Мириэль. — Появилась неизвестно откуда. Попала на Гриффиндор, хотя все твои родственники учились на Слизерине.

— Не все, — перебила Мириэль, принимая шоколадку. Ей стало тепло от этого жеста, хотя она сама не поняла почему. — Если Грейнджер тебе что-то обо мне рассказывала, то ты знаешь, что я приёмная дочь Люциуса и Нарциссы.

Она замолчала на секунду, разглядывая ириску в своей руке. Внутри заворочалось что-то странное, тяжёлое. Слова не шли, но Мириэль вдруг поняла, что хочет их сказать. Хочет, чтобы кто-то узнал. Чтобы кто-то посмотрел на неё и увидел не Малфоя, не приёмную дочь, не ту, которую передают из рук в руки, а её саму.

— Может, продолжишь? — спросил Гарри, останавливаясь у одного из домов. — Знаешь, интересно хотя бы ради приличия знать чуть-чуть о том, с кем тебе предстоит учиться целый год.

Мириэль усмехнулась. В его голосе не было любопытства, скорее, осторожное желание заполнить тишину.

— Рассказывать особо нечего, — пожала плечами она. — История скучная и ужасно короткая. Не то что у тебя. Мать, отдавшая жизнь за единственного сына. Крестный, предавший собственных друзей.

Слова вылетели быстрее, чем она успела их обдумать. И только когда они повисли в воздухе, Мириэль заметила, как дёрнулся Гарри. Он посмотрел на неё странным, почти испуганным взглядом.

— Прости, наверное, неприятно это слышать, — тут же добавила она. — Особенно когда знаешь, что он сбежал из Азкабана, чтобы убить тебя.

Гарри отвернулся. Его плечи напряглись, и Мириэль поняла, что затронула что-то очень личное. Она не стала продолжать. Не стала спрашивать. Просто пошла дальше, и через несколько секунд он догнал её.

— Мы кажется начали говорить о тебе, — напомнил Гарри, и голос его звучал глуше, чем раньше.

Мириэль пожала плечами, убрала выпрямленную прядь волос за ухо и посмотрела на свои ботинки.

— Ну, как я и говорила. Малфои наотрез отказываются говорить, кто мои родители. По их мнению, если я не буду знать, то смогу вырасти достойной. А значит, мои родители не были, как они считают, достойными. Знаю только, что моя мама умерла вскоре после моего рождения. Её убили Пожиратели.

— Мне жаль, — тихо сказал Гарри.

Мириэль остановилась и посмотрела на него. Впервые за весь разговор она смотрела в его глаза. Зелёные, яркие, чуть прищуренные. В них не было жалости. Было что-то тёплое, чего Мириэль никогда не видела в чужих взглядах.

Она не знала, как на это отвечать. Никто никогда не говорил ей «мне жаль». В доме Малфоев сочувствие считалось слабостью. Её учили проглатывать боль, прятать её под маской равнодушия, делать вид, что ничего не случилось. А теперь какой-то мальчик, который совсем её не знал, сказал эти два слова, и что-то внутри неё дрогнуло.

— Не о чем жалеть, — ответила Мириэль, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Я не помню её. Мне тогда даже года не было.

Она замолчала. В горле встал комок, но она проглотила его и продолжила:

— Знаю только, что она училась на Гриффиндоре. Еще ее звали Марлин. Это все, что я знаю.

Она огляделась по сторонам. Где-то в толпе мелькнули рыжие волосы, но Мириэль не стала вглядываться. Ей хотелось, чтобы этот разговор закончился. И в то же время не хотелось, чтобы Гарри уходил.

— Об отце знаю ещё меньше, — добавила Мириэль, уже не глядя на него. — Он двоюродный брат моей тёти. Но у нас слишком много родственников, и я так и не смогла найти кого-нибудь подходящего. Да и мои попытки выяснить что-то всячески пресекались. Ты наверняка слышал то письмо, которое пришло мне в первый день.

Гарри кивнул. Он хорошо помнил, как по Большому залу разнёсся ледяной голос Люциуса Малфоя. Как все замерли, когда белый пергамент, покрытый изящным почерком, сам собой развернулся в воздухе. Голос, усиленный магией, звучал так, будто сам Люциус стоял посреди зала. Он презирал племянницу за то, что та поступила на Гриффиндор. За то, что она посмела предать семью.

Мириэль тогда сидела очень тихо и не проронила ни слова. А потом доела свой завтрак и вышла из-за стола с идеально прямой спиной. Никто из Гриффиндорцев не знал, что она уткнулась лицом в подушку в спальне и пролежала так до самого вечера. И никто не узнает.

Мириэль замолчала и вгляделась в толпу, которая медленно проплывала мимо. Люди смеялись, обменивались покупками, кто-то тащил огромную коробку с разными штуками из Зонко. Никто не смотрел на них. Никому не было дела до того, что здесь, на обочине, двое почти чужих друг другу людей пытались найти общий язык.

— А ты? — спросила она, не глядя на Гарри. — Ты так и не ответил.

— На что? — удивился он.

— Почему ты решил заговорить со мной сегодня? — Мириэль наконец повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты игнорировал меня с самого моего приезда. Не смотрел в мою сторону. Не заговаривал. А теперь зовёшь гулять. Я хочу знать, почему.

Гарри опустил взгляд. Он переступил с ноги на ногу, потер затылок, и Мириэль вдруг заметила, как он похож на мальчишку, а не на героя волшебного мира, о котором пишут в газетах.

— Я думал, ты такая же, как и остальные Малфои, — тихо сказал он. — Извини.

Мириэль не ответила. На самом деле нечто такое она и подозревала, вспомнив, что Драко как-то сказал, что Поттер отказался он предложения стать его другом.

— Драко, Люциус, вся их компания, — продолжил Гарри, и каждое слово давалось ему с трудом. — Они смотрели на меня сверху вниз с первой же минуты. Задирали нос, оскорбляли, пытались подставить. Я привык, что если человек носит фамилию Малфой, то он либо открытый враг, либо лицемер, который улыбается в лицо, а за спиной плюёт.

Он поднял глаза, и Мириэль увидела в них усталость. Не ту, которая проходит после хорошего сна, а ту, что копится годами от постоянных ударов, предательств, несправедливости.

— А потом я посмотрел на тебя, — сказал Гарри. — На то, как ты держалась, когда все шушукались о тебе. На то, как ты спорила с Драко в коридоре. На то, как ты смотрела на Гермиону, когда она лезла к тебе со своей дружбой. Ты не отталкивала её, хотя могла. Ты не вела себя как Малфой.

— Я и не Малфой, — тихо сказала Мириэль.

— Знаю, — ответил Гарри. — И поэтому я здесь. Решил дать тебе шанс, хотя думал, что об этом пожалею.

Они снова замолчали. Мириэль смотрела на свои ботинки и чувствовала, как внутри отпускает что-то тугое. Она привыкла к тому, что её судят по фамилии, по приёмной семье, по ошибкам других. И вот теперь кто-то сказал, что видит её саму. Это было странно, непривычно и неожиданно приятно.

— Ты не такой, как о тебе говорят, — ответила она через минуту.

Гарри удивлённо поднял брови.

— В каком смысле?

— Драко рассказывал, какой ты выскочка, что вечно лезешь не в свои дела, что тебе всё сходит с рук только потому что у тебя шрам, — Мириэль усмехнулась, вспомнив вечные жалобы брата за ужином. — А ты просто... мальчишка, который волнуется, когда зовёт гулять девочку, с которой почти не знаком.

Гарри смутился. Он дотронулся до своего шрама, спрятанного под чёлкой, и убрал руку.

— Драко не самый объективный источник, — сказал он.

— Уж кто бы говорил, — фыркнула Мириэль. — Сама знаю.

Они посмотрели друг на друга, и Мириэль не выдержала. Рассмеялась. Гарри сначала удивился, потом тоже улыбнулся, а через секунду они оба стояли посреди улицы и улыбались как идиоты, не в силах остановиться.

— Пойдём, — сказал Гарри, когда смех наконец стих. — Я покажу тебе «Три метлы». У них лучший сливочный эль в мире.

— А я думала, лучший эль в Париже, — притворно удивилась Мириэль.

— Ещё скажи, что лучший багет тоже, — Гарри скрестил руки на груди, изображая обиду.

— Понятия не имею, я багеты не ем.

Они пошли в сторону паба, и Мириэль поймала себя на мысли, что ей легко. Никакой неловкости, никаких пауз, которые приходится мучительно заполнять. Кажется, впервые за четырнадцать лет она нашла себе друга.

В «Трёх мётлах» оказалось тепло и многолюдно, и Мириэль даже обрадовалась этому шуму после тишины холодных улиц. Запах свежего хлеба смешивался с ароматом жареного мяса и ещё чем-то сладким, от чего в животе сразу заурчало, а настроение чуть приподнялось. Гарри нашёл свободный столик в самом углу, у закопчённого окна, и они сели друг напротив друга, и Мириэль вдруг подумала, что грязные стёкла, почти не пропускающие света, это даже хорошо. Никто не пялится, никто не шушукается, никто не перешёптывается за спиной.

Хозяйка, полная женщина с добрым лицом и вечно растрёпанными волосами, подошла к ним через минуту. Она поставила на стол две кружки сливочного пива, и густая пена перелилась через край, оставляя на дереве белые разводы. Она подмигнула Гарри и сказала: «Держи, дорогой. И твоей подружке». Мириэль хотела возразить, сказать, что она не подружка, но передумала в ту же секунду. Объяснять что-то незнакомой женщине не было ни сил, ни желания, да и какая в конце концов разница.

Сливочное пиво оказалось густым и сладким, с привкусом ириски и ещё чего-то, чего Мириэль не могла определить. Она сделала глоток, потом ещё один и поставила кружку на стол, обхватив её ладонями, чтобы согреть пальцы. Тепло разливалось по рукам, и это было приятно, почти уютно.

— Как тебе? — спросил Гарри, дуя на пену.

— Лучше, чем в Париже, — призналась Мириэль и тут же добавила, чуть улыбнувшись: — Только никому не говори. Я там поклялась в вечной верности одному местному бару.

Гарри усмехнулся и тоже сделал глоток, и Мириэль заметила, как на его лице разгладились те морщинки, которые постоянно собирались у переносицы в Большом зале или на уроках. Здесь, в этом пабе, среди незнакомых людей, он казался спокойнее и свободнее, будто скинул что-то тяжёлое со своих плеч.

— А каково это? — спросил он, ставя кружку на стол. — Учиться в Шармбатоне.

Мириэль задумалась, потому что рассказывать о школе во Франции она почти никому не привыкла. Аманда сама всё знала, потому что ходила за ней годами, а больше и спрашивать было некому. Но Гарри спросил, и она решила ответить.

— Слишком много правил, — ответила Мириэль, покрутив кружку в руках и наблюдая, как пена стекает по стенкам. — В Хогвартсе, я слышала, тоже всё строго, но там... там всё иначе. Ступать можно только туда, куда разрешено. Разговаривать только тогда, когда спросят. Французы любят дисциплину, даже когда она не нужна.

— А ты не любишь?

— Я не люблю, когда мной командуют, — Мириэль отпила ещё и почувствовала, как сладкий вкус растекается по языку. — И когда лезут в душу. И когда трясутся над каждым моим шагом, будто я маленький ребёнок, который вот-вот свалится в пропасть.

Гарри кивнул, и Мириэль не была уверена, понимает ли он, о чём она говорит, или просто даёт понять, что слушает. Но ей было достаточно.

— Но ты неплохо учишься, — заметил он через паузу. — Я видел твои конспекты по зельям. В них есть смысл, в отличие от моих.

— Я стараюсь, — пожала плечами Мириэль и добавила, чуть помедлив: — А в Хогвартсе много правил?

— Хватает, — Гарри усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, и он сразу посмотрел в кружку, будто искал там что-то важное. — Но мы их постоянно нарушали. Раньше. Сейчас уже не с кем.

Мириэль поняла, что он вспомнил о Роне, и не стала лезть. Не её дело, и не ей судить. Вместо этого она сделала ещё глоток и почувствовала, как напиток согревает горло и внутри становится чуть спокойнее.

— А почему тебя вообще не отдали сюда с самого начала? — спросил Гарри, и в его голосе уже не было той горечи, что минуту назад. Он просто спросил, и Мириэль поняла, что он действительно хочет знать.

— Хотели, — ответила она, помедлив. — Меня хотели перевести ещё в прошлом году, но передумали.

— Из-за чего?

Мириэль вздохнула и отставила кружку в сторону. Она смотрела на пену, которая медленно оседала на дне, и собиралась с мыслями. Говорить об этом она не любила, но сейчас, в этом пабе, с этим мальчишкой, который не смотрел на неё с презрением, почему-то хотелось быть честной.

— Сириус Блэк сбежал из Азкабана, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё сжалось. — Люциус решил, что в Англии небезопасно. Что меня могут использовать как заложницу или что-то в этом роде. Я не знаю точно. Они не говорят со мной о таких вещах.

Гарри дёрнулся. Это было едва заметное движение, почти неуловимое, но Мириэль сидела напротив и видела всё. Как его пальцы сжали кружку чуть сильнее, как напряглись плечи, как он замер на секунду, будто перестал дышать. А потом он выдохнул и посмотрел на неё, и в его глазах была странная смесь боли и чего-то ещё, чего Мириэль не смогла разобрать.

— Прости, — сказала она тихо, подумав, что снова задела больную тему. — Я знаю, что он убил твоих родителей. Наверное, тебе неприятно слышать это имя.

Гарри молчал несколько секунд, глядя куда-то мимо неё, и Мириэль уже пожалела, что вообще завела этот разговор. Нужно было что-то придумать, чтобы отвлечь его.

«Мерлин и почему я так и не научилась дружить» — подумала она, пытаясь подыскать тему для разговора.

— Слушай, — сказала она, решив, что раз уж они заговорили, то можно спросить о том, о чём все молчат, но что крутится на языке у каждого. — А тебе страшно?

Гарри поднял на неё глаза и нахмурился, не понимая, о чём она.

— В смысле?

— Турнир, — Мириэль поставила кружку на стол и посмотрела на него в упор. — Ты станешь участником. Будешь сражаться с неизвестным и лезть в тёмные подземелья. Или я что-то путаю, и чемпионов просто отправляют на пикники?

Гарри усмехнулся, но усмешка вышла кривой и невесёлой. Он провёл пальцем по краю кружки, собирая осевшую пену, и не поднимал глаз.

— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я не бросал своё имя в Кубок. Я не хочу участвовать. Но никто меня не слушает. Все думают, что я обманул, что я хочу больше славы, что мне мало того, что я и так...

Он замолчал, и Мириэль вдруг стало его жаль. Не той жалостью, от которой хочется погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо. А той, что возникает, когда видишь человека, которого загнали в угол и не собираются выпускать.

— А что ты будешь делать? — спросила она, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала.

— Не знаю, — Гарри пожал плечами и наконец поднял на неё глаза. — Наверное, буду готовиться. У меня нет выбора.

Мириэль кивнула, и в этом коротком движении было больше понимания, чем в долгих разговорах.

— Можешь попросить Гермиону помочь тебе с заклинаниями, — сказала она. — Она помешана на учёбе, но зато знает всё на свете. Думаю, она не откажет.

— Она уже предложила, — Гарри слабо улыбнулся. — Раньше мы делали всё вместе. Я, Рон и она. А теперь...

Он не договорил, и Мириэль поняла, что он не хочет говорить о Роне. Она не стала настаивать и не стала спрашивать, почему они поссорились. Не её дело.

— Если хочешь, могу помочь с защитой, — сказала Мириэль и сама удивилась своим словам. — В Шармбатоне мы проходили некоторые заклинания, которые здесь, кажется, не учат. Не знаю, пригодятся ли они на Турнире, но хуже не будет.

Гарри посмотрел на неё с удивлением, и Мириэль почувствовала, как её щёки начинают теплеть. Она отвернулась к окну и сделала вид, что рассматривает прохожих.

— Спасибо, — сказал Гарри, и в его голосе не было насмешки. — Я подумаю.

Они замолчали, и в этой тишине было слышно, как за соседним столиком кто-то спорит о квиддиче, а хозяйка гремит посудой за стойкой. Потом Мириэль допила своё пиво, поставила пустую кружку на стол и сказала:

— Пойдём. А то к вечеру похолодает, а у меня нет тёплой мантии.

Гарри кивнул, поднялся и бросил на стойку несколько монет. Мириэль не стала спорить, потому что видела, что он не примет отказа.

Они вышли на улицу, и холодный ветер снова ударил в лицо. Мириэль едва заметно поморщилась. Ветер она не любила подобно дождю и в подобные дни старалась сидеть дома. Однако сегодня ее это совсем не злило. Отчего-то рядом с Гарри она чувствовала себя невероятно комфортно.

Они вернулись в Хогвартс, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени от башен падали на замёрзшую траву. Внутри замка было тепло и тихо, только редкие студенты бродили по коридорам, да портреты перешёптывались за их спинами, провожая любопытными взглядами.

Мириэль шла медленно, не глядя по сторонам. Она чувствовала странную пустоту внутри, будто после долгого разговора, в котором было сказано слишком много, но ещё больше осталось за кадром. Они с Гарри не стали прощаться у порога гостиной, просто разошлись в разные стороны, коротко кивнув друг другу. И Мириэль почему-то не хотела, чтобы этот день заканчивался.

В спальне никого не было. Гермиона всё ещё сидела в библиотеке, а другие девушки разбрелись по своим делам. Мириэль села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в темнеющее небо. За окном медленно загорались первые звёзды, и где-то вдалеке выла сова, и было в этом что-то уютное, почти домашнее.

Она думала о том, как странно повернулся этот день. Ещё утром она была уверена, что Гарри Поттер такой же, как и все, кто смотрел на неё с подозрением. А теперь сидела здесь и почему-то улыбалась своим мыслям. Он не был похож на героя из газет. Он был просто мальчишкой, который боялся, ошибался, не знал, что делать дальше. И от этого становилось легче, потому что рядом с ним можно было не притворяться.

Где-то внизу, в гостиной Гриффиндора, хлопнула дверь, и Мириэль услышала голос Гарри. Он с кем-то разговаривал, и его голос звучал устало, но спокойно. Она не разобрала слов, но почувствовала, что сегодня он тоже останется здесь, в этой башне, и просто будет сидеть у камина, глядя на огонь.

Снаружи окончательно стемнело. Луны не было, только звёзды, рассыпанные по небу, как россыпь бриллиантов. Мириэль вздохнула, слезла с подоконника и направилась к своей кровати. Ей предстояло ещё сделать домашнее задание по трансфигурации, но она решила, что Макгонагалл подождёт до утра.

Она лежала в темноте и слушала, как где-то за стеной шумит замок, как потрескивают угли в камине, как тихо дышат спящие соседки. И думала о том, что завтра будет новый день, и она снова увидит Гарри за завтраком, и они, возможно, даже поздороваются. И от этой простой мысли на душе стало спокойно и тепло.

Она не знала, что ждёт её впереди, и не гадала. Она просто закрыла глаза и позволила себе уснуть, впервые за долгое время не боясь того, что увидит во сне.

12 ноября 1994

Мириэль брела по коридорам Хогвартса, и каждый её шаг гулким эхом разносился в давящей тишине, которая, казалось, давила на плечи тяжелее, чем любой груз. О том, что это Хогвартс, говорили хорошо узнаваемые каменные стены с их вековой кладкой, высокие стрельчатые потолки, теряющиеся где-то в темноте, и знакомые повороты, которые она начала потихоньку запоминать за эти две недели. Вот только это был немного не тот Хогвартс. Совсем не тот.

Здесь не было ни души. Ни студентов, которые вечно опаздывали на занятия, громко топая и переругиваясь на ходу. Ни профессоров, которые грозились снять баллы за каждое чихание или неправильно произнесённое заклинание. Ни привидений, вечно ноющих о своей несчастной загробной жизни и пугающих первокурсников в полуночных коридорах. Даже Филч со своей противной кошкой куда-то исчез, а ведь казалось, что этот скрюченный старик умудряется находиться в трёх местах одновременно, скрипя своими старыми ботинками по каменным плитам. Тишина стояла такая, что Мириэль слышала собственное дыхание, и оно казалось слишком громким, почти неприличным в этом безмолвии, будто она нарушала какой-то древний, негласный закон.

Но не отсутствие людей пугало её больше всего, и не эта неестественная, давящая тишина, от которой закладывало уши.

От былого великолепного убранства школы не осталось ровным счётом ничего, словно кто-то огромной губкой стёр всё, что делало Хогвартс живым и дышащим. Там, где ещё недавно висели портреты великих колдунов и колдуний в тяжёлых золочёных рамах, теперь зияли пустые стены, и только тёмные прямоугольные пятна на выцветших обоях напоминали о том, что когда-то здесь что-то было. Вместо богатых гобеленов, изображавших сцены из истории магии — битвы, коронации, великие открытия — на стенах болтались ободранные тряпки, которые невозможно было узнать, и они тихо шуршали от малейшего сквозняка, пугая своей бесплотной вознёй. Окна в некоторых кабинетах были выбиты, и ледяной ночной ветер задувал внутрь, заставляя рваные шторы хлопать, как крылья раненых птиц, которые пробовали взлететь, но не могли. Книги в классах валялись на полу в полном беспорядке, страницы были вырваны и разбросаны, корешки сломаны, и казалось, что здесь давно никто не наводил порядок — десятки, а может и сотни лет.

Мириэль прошла мимо библиотеки, заглянула в пустую классную комнату, где когда-то проходили зелья, и вдруг заметила, что её ноги сами несут её к лестнице, ведущей в кабинет директора. Она не знала, зачем туда идёт, и не могла точно сказать как именно узнала, что идет именно туда. А еще не могла объяснить себе эту странную, почти болезненную тягу, но что-то внутри, какой-то древний, почти животный инстинкт подталкивал её вперёд, не давая остановиться, не давая повернуть назад и просто проснуться. Лестница скрипела под ногами, издавая жалобные, протяжные стоны, будто дерево устало держать на себе хоть какую-то тяжесть. Ощущать это было странно, ведь В Хогвартсе на ее памяти были каменные ступени. Перила были покрыты толстым слоем пыли, в которой оставались отпечатки её пальцев, и на стенах не было ни одного портрета — только пустые рамы криво висели на гвоздях, и в их тёмных стёклах отражалась её собственная испуганная фигура, искажённая и будто чужак.

Дверь в кабинет оказалась приоткрытой, и из узкой щели сочился тусклый, сероватый свет, не похожий на свечной или лунный — скорее, на свечение гнилушек в болоте. Мириэль толкнула дверь, и она с жалобным, противным скрипом отворилась, впуская её внутрь, и этот звук показался ей похожим на предсмертный хрип.

В кабинете директора было ещё темнее, чем в коридорах, хотя казалось, что темнее уже некуда. Единственный источник света — тусклое, мерцающее пятно на потолке, похожее на застывшую молнию или на трещину в небе, сквозь которую сочится что-то, чему не место в этом мире. Стол Дамблдора, тот самый массивный, резной стол, за которым директор любил принимать гостей и пить чай из тонких фарфоровых чашек, был перевёрнут и валялся на боку, его ножки торчали вверх, как лапы мёртвого животного. Стулья были разбросаны по всему кабинету, некоторые сломаны, некоторые просто валялись на боку, и никто не удосужился их поднять. Книжные шкафы, раньше заполненные древними томами в кожаных переплётах, стояли пустые, их дверцы были распахнуты, а стёкла в некоторых местах разбиты.

И посреди всего этого хаоса, в центре кабинета, будто специально освещённая тем самым тусклым светом с потолка, стояла девушка.

На вид ей было около тридцати, может быть, чуть больше, но трудно было сказать точно, потому что её лицо хранило следы такого количества боли и страданий, которые могли выпасть и на долю более старого человека. Её кудрявые волосы, когда-то, наверное, красивые и ухоженные, сейчас свисали тяжёлыми, грязными, спутанными прядями, которые почти полностью закрывали одну половину лица. Цвета их было невозможно разобрать в этом тусклом свете — кажется, тёмно-русые или каштановые, но, может быть, просто от пыли. Одета она была в какую-то рваную, бесформенную мантию чёрного цвета, которая, казалось, была сшита из лоскутов разных тканей, едва держалась на плечах и волочилась по полу, собирая пыль и вековую грязь.

Но самое страшное было не в её одежде и не в её запутанных волосах. Её лицо было всё в шрамах. Тонкие, белые линии пересекали кожу крест-накрест, сеткой покрывали щёки, лоб, подбородок, некоторые были свежими, розовыми, ещё не зажившими до конца, другие — старыми, затянувшимися, матово-белыми на бледной коже, но от этого не менее жуткими. Казалось, кто-то специально вырезал на её лице карту неизвестной страны, полной боли и отчаяния. Глаза — карие, глубокие, почти чёрные в полумраке, с длинными, густыми ресницами — смотрели прямо на Мириэль, и в них не было ни страха, ни боли, ни удивления. Только какая-то странная, почти пугающая спокойная уверенность, будто девушка ждала этого момента всю свою жизнь. И на лице застыла улыбка. Не добрая, не злая, не насмешливая, не радостная. Какая-то неправильная, будто девушка давно забыла, как улыбаться по-настоящему, как растягивать губы в искренней, живой улыбке, и теперь просто делала это по привычке, механически, от чего улыбка казалась чужой на её изуродованном лице.

Мириэль хотела отступить, выбежать вон, проснуться наконец, потому что это определённо был сон — слишком странный, слишком живой, слишком страшный, чтобы быть правдой. Но ноги не слушались, налились тяжестью, будто их приковали к каменному полу, и она застыла на месте, как вкопанная, не в силах сделать ни шага назад, ни шага вперёд.

— Наконец-то, — сказала девушка, и её голос звучал глухо, будто из-под воды, из глубокого колодца, из самой преисподней. — Всё начинается.

Это «наконец-то» повисло в воздухе, и Мириэль почувствовала, как от этого слова по спине побежали мурашки, а волосы на руках зашевелились. Девушка произнесла его с таким облегчением, с такой надеждой, будто ждала этого момента целую вечность, и теперь, когда он настал, она могла наконец выдохнуть.

Мириэль сглотнула, и комок в горле едва не задушил её. В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу, и каждое слово давалось с трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины.

— Кто вы? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло, чуждо, будто не её.

Девушка рассмеялась. Тихий, сухой смех, похожий на треск старого пергамента, который пытаются развернуть после долгих лет забвения, или на шуршание осенних листьев под ногами. В этом смехе не было радости, не было веселья — только какая-то странная, почти болезненная ирония, будто девушка слышала этот вопрос миллион раз и каждый раз не могла на него ответить.

Она сделала шаг вперёд, и Мириэль заметила, как её босые ступни оставляют на пыльном полу чёткие, глубоки следы. От девушки пахло пылью, старой бумагой, вековой затхлостью и ещё чем-то неуловимо знакомым, от чего сердце забилось быстрее, а в груди разлился холод. Чем-то, что она не могла определить, но что заставляло каждую клеточку тела кричать об опасности.

— Скоро узнаешь, — сказала девушка, наклоняясь к самому уху Мириэль. Её дыхание было холодным, как зимний ветер, как дыхание самой смерти, и Мириэль почувствовала, как её щека покрывается инеем. — Скоро узнаешь, Мириэль. Всё. Каждую тайну. Каждую ложь, которую тебе говорили. Всю правду о том, кто ты есть на самом деле.

Мириэль попыталась отшатнуться, отдёрнуть голову, сделать хоть что-то, чтобы разорвать эту страшную близость, но не смогла. Её тело будто парализовало, и единственное, что она могла — это смотреть прямо перед собой, в тёмные стены кабинета, и чувствовать, как холодное дыхание девушки обжигает кожу.

— Кто вы? — повторила она, и на этот раз голос её дрожал, срывался, выдавая тот страх, который она так старательно скрывала всю свою жизнь. — Пожалуйста... скажите.

Девушка выпрямилась, и её улыбка стала шире, почти до ушей, и в этой улыбке Мириэль увидела что-то ещё — что-то тёплое, почти человеческое, почти нежное, что совершенно не вязалось ни с её изуродованным лицом, ни с её рваной мантией, ни с этим мёртвым Хогвартсом вокруг.

— Ты уже знаешь, — ответила она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление или, может быть, на усталость. — Просто пока боишься себе признаться.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, и тьма вокруг неё сгустилась, закручиваясь в спирали, клубясь, как живая, поглощая её фигуру, делая её силуэт всё более размытым, всё менее реальным.

— Спи, Мириэль, — донёсся уже издалека, из самой глубины этой тьмы, её голос. — Скоро ты проснёшься. И всё начнётся по-настоящему.

Тьма сомкнулась вокруг девушки, поглотила её целиком, и Мириэль осталась одна в пустом, мёртвом кабинете, и только холодное дыхание всё ещё чувствовалось на щеке.

А потом всё исчезло.

— Мириэль!

Чей-то голос пробивался сквозь плотную вату сна, настойчивый, встревоженный, не желающий ждать.

— Мириэль, проснись! Ты кричала во сне!

Мириэль открыла глаза.

Над ней, склонившись, стояла Гермиона, её волосы были растрёпаны, глаза широко раскрыты от беспокойства, а рука всё ещё лежала на плече Мириэль, будто она боялась, что та снова провалится в кошмар.

В комнате было тихо и тепло. За окном уже брезжил рассвет, и бледный, молочный свет пробивался сквозь щели в шторах, ложась на пол мягкими, расплывчатыми пятнами. Где-то в гостиной камин потрескивал дровами, и этот уютный, живой звук казался Мириэль самым прекрасным, что она слышала в своей жизни.

— Ты в порядке? — спросила Гермиона, и в её голосе было столько искренней тревоги, что Мириэль на секунду растерялась.

Она хотела сказать «да», хотела отмахнуться, сказать, что это просто дурной сон и не стоит беспокоиться. Но не смогла. Внутри всё дрожало, перед глазами до сих пор стояло лицо той девушки — шрамы, улыбка, тёмные глаза.

— Кошмар приснился, — выдавила она наконец, и голос прозвучал хрипло, будто она долго кричала.

Гермиона понимающе кивнула, поправила одеяло и села на край кровати.

— Хочешь, я посижу с тобой?

Мириэль покачала головой, но благодарно сжала её руку, прежде чем та успела встать. Где-то левее фыркнули две девушки. Обернувшись, Мириэль увидела еще двух своих соседок по комнате. Кажется она успела напугать не только Гермиону, но и их тоже. Но в отличие от Грейнджер, что смотрела на нее обеспокоенными глазами, те двое смотрели с неким скепсисом. Видимо решили, что придурялась, чтобы привлечь к себе внимание.

— Просто дай мне минуту, — в конце-концов тихо попросила Малфой. — Пожалуйста.

Гермиона кивнула, но не ушла. В любой другой день до приезда в Хогвартс Мириэль бы никого и близко не подпустила. Разве, что Аманду, которой разрешение не требовалось, ведь она была старостой. С Гермионой же было по-другому. Несмотря на то что та была не чистых кровей, Малфой чувствовала себя рядом с ней удивительно спокойно.

Она смотрела в потолок и прокручивала в голове сон. Каждую деталь. Каждое слово. Лицо той девушки, которое казалось таким знакомым и таким чужим одновременно.

«Ты уже знаешь», — сказала она.

Мириэль вынырнула из тяжёлых, остаточных мыслей о сне только когда Гермиона, уже полностью одетая и завязавшая галстук идеальным узлом, повернулась к ней и сказала, качнув головой:

— И всё-таки какая-то ты странная.

Мириэль с трудом сдержалась, чтобы не огрызнуться. Внутри всё клокотало от недавнего кошмара, от лица той девушки с шрамами, от её холодного дыхания и страшных слов, и этот безобидный комментарий Гермионы почему-то ударил по нервам, как пощёчина. Она хотела рявкнуть что-то резкое, грубое, обозвать Грейнджер не подобающим образом, но в последний момент прикусила язык, сжала челюсть и просто кивнула, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы не начинать утро со скандала. Малфой не очень-то хотела терять первого друга, если Грейнджер можно было назвать так.

— Вот и отлично, — улыбнулась Гермиона, пропустив её молчание мимо ушей или просто сделав вид, что ничего не заметила, и принялась расчёсывать свои непослушные, вечно путающиеся волосы, которые никак не хотели укладываться в причёску. — У тебя есть полчаса на то чтобы принять душ, а потом идём на завтрак. Нужно подбодрить Гарри.

Мириэль не стала спорить, хотя внутри так и чесалось сказать, что она сама прекрасно может решить, когда ей вставать, когда идти в душ, а когда спускаться в Большой зал, и что не нуждается в няньке, которая будет командовать каждым её шагом. Но она промолчала, потому что, с какой-то стороны, Грейнджер была права. Поттер действительно нуждался в поддержке.

Последние дни в Хогвартсе выдались не самыми спокойными. По всей школе разлетелись значки, которые наверняка были идеей Драко — его почерк чувствовался в каждой ехидной букве, в каждой насмешливой фразе. На одних было написано «Гарри Поттер — настоящий «чемпион»», и они горели зелёным, а другие, с надписью «Поттер — позор школы», вспыхивали красным, и каждый второй студент носил их с гордостью, поглядывая на Гарри с усмешкой. Мириэль сама не раз ловила на себе такие же взгляды — ведь она была сестрой Драко, и многие, видимо, считали, что она в этом участвует или хотя бы радуется травле Гарри.

К тому же, ссора с Роном не давала никому покоя. Рон, который раньше был неразлучен с Гарри и Гермионой, теперь сидел отдельно от них за завтраком, за обедом и за ужином, и свирепо поглядывал не только на Гарри, но и на Мириэль. В его взгляде было столько обиды и злости, будто она была причиной того, что друзья поссорились, будто это она заколдовала Кубок Огня, чтобы тот выплюнул имя Гарри, будто это она заставила Рона отвернуться от лучшего друга. Мириэль это было дико обидно, но она держала лицо и старалась не обращать внимания — не хватало ещё влезать в чужие разборки.

Гермиона, заметив, что Мириэль замешкалась с ответом, вздохнула и, отложив расчёску, подошла ближе.

— Знаю, что тебе тяжело, — сказала она тихо, и в её голосе не было обычной назидательности, только искреннее сочувствие. — И что ты не привыкла, чтобы кто-то о тебе заботился. Но мы здесь все немного чужие, и нам нужно держаться вместе. Если ты поступила к нам на факультет, то уже стала членом нашей семьи.

Мириэль сглотнула. Ей вдруг стало стыдно за свои мысли, за ту агрессию, которая кипела внутри и грозила выплеснуться на единственного человека, который пытался проявить к ней участие.

— Я в порядке, — сказала она глухо, не глядя на Гермиону. — Просто... сон был очень странный. Я не выспалась.

— На завтраке выпьешь кофе, — просто ответила Гермиона, не стала допытываться, и Мириэль была ей за это благодарна. — А потом, если захочешь, расскажешь. Не захочешь — не надо.

Она подошла к своей кровати, взяла сумку и направилась к выходу.

— Я подожду тебя в гостиной, — сказала она уже у двери. — Только не копайся слишком долго. Профессор Снейп опозданий не любит.

Мириэль кивнула, и Гермиона вышла, прикрыв за собой дверь. В комнате снова стало тихо и пусто, и Мириэль осталась одна со своими мыслями, которые снова потащили её в тот страшный кабинет, к той женщине с шрамами на лице.

«Всё начинается», — сказала она. И Мириэль не знала, что именно должно начаться, но почему-то боялась этого больше, чем любых других угроз. В какой-то момент она даже разозлилась, что женщина не дала более точных ответов. Как ей понять, что должно произойти. И вообще стоило ли верить в подобные сны?

Опомнившись, что сидит и ничего не делает, Мириэль наскоро приняла душ, стараясь не думать о сне, не прокручивать в голове лицо той женщины с шрамами, не вспоминать её холодное дыхание и страшные слова. Горячая вода хоть немного успокаивала, смывала липкий страх, который до сих пор сидел под кожей, но полностью избавиться от него не получалось. Она стояла под струями дольше, чем планировала, уставившись в белую кафельную стену, и чувствовала, как время утекает сквозь пальцы, но не могла заставить себя выключить воду и вернуться в реальность.

Когда пар в душевой кабинке стал почти непроглядным, Мириэль всё-таки выключила кран, вытерлась насухо и, замотав голову полотенцем, вышла в спальню. Комната уже успела наполниться утренним светом, серым и бледным, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы, в воздухе пахло деревом, старыми книгами и ещё чем-то едва уловимым, чем пахнут старые замки.

Она подошла к зеркалу, висевшему над туалетным столиком, и сняла полотенце с головы. На неё смотрела привычная девушка с бледным, заспанным лицом, с тёмными кругами под глазами после бессонной ночи и с густой копной мокрых, тяжёлых кудрей, которые уже начинали завиваться, подсыхая на воздухе. Мириэль вздохнула, открыла ящик столика и достала маленькую стеклянную баночку с выпрямляющим бальзамом.

Это было её маленькое утреннее проклятие, ритуал, который она ненавидела всей душой, но который повторяла каждое утро, потому что так требовал Люциус. В семье Малфоев у всех были прямые, гладкие, блестящие волосы — холодные и правильные, как и всё в этом семействе. У Нарциссы — белокурая, идеально уложенная волосок к волоску. У Люциуса — длинные, серебристые, всегда безупречные. У Драко — такие же, аккуратно зачёсанные назад, открывающие высокий лоб.

А она была кудрявой. С самого детства эти непослушные, вечно путающиеся, торчащие во все стороны кудри доставляли ей столько хлопот, что хватило бы на десятерых. Но дело было даже не в хлопотах. Люциус, глядя на неё с неизменным холодным разочарованием, часто повторял, что она должна хотя бы внешне соответствовать семье, что её кудри кричат о её чужеродности громче любых слов, что Малфои не носят такие дикие, неуправляемые гривы. Несколько раз, в детстве, она слышала, как он говорил Нарциссе: «Если она не может быть настоящей Малфой, пусть хотя бы выглядит как одна из нас».

И Мириэль подчинялась.

Она нанесла бальзам на влажные волосы, пальцами тщательно распределяя его по длине, от корней до самых кончиков. В воздухе запахло чем-то химическим, чуть сладковатым, и этот запах почему-то всегда напоминал ей о холодных стенах Малфой-мэнора, о длинных коридорах, где её шаги терялись в тишине, о бесконечных обедах, где она боялась сказать лишнее слово. Она терпеливо ждала несколько минут, чтобы состав впитался, и только потом взяла расчёску и начала медленно, прядь за прядью, расчёсывать волосы, вытягивая их, разглаживая тугие завитки.

Мокрые волосы всегда слушались лучше. Они послушно выпрямлялись под расчёской, из тяжёлых мокрых колечек превращались в гладкие прямые пряди, и Мириэль смотрела в зеркало и с каждым движением расчёски всё меньше узнавала себя. Из отражения на неё смотрела бледная девушка с тёмными, неестественно прямыми волосами, которые безжизненной массой падали на плечи, и в её лице не было ничего, кроме усталости.

Она ненавидела этот момент. Ненавидела, как исчезают кудри, которые она на самом деле любила — видимо, во вред себе, назло Люциусу и всем Малфоям. Иногда, оставшись одна, она долго разглядывала старые детские фотографии, на которых была ещё маленькой и по-настоящему счастливой, и везде её волосы торчали в разные стороны непослушной шапкой кудрей, и это казалось единственным настоящим в её облике, единственным, чего её не коснулись чужие правила.

Но сейчас она послушно выпрямила каждый завиток, каждый упрямый усик, и теперь её волосы висели прямыми, блестящими, чуть влажными прядями, делая её похожей на всех остальных Малфоев.

Она убрала баночку обратно в ящик, поймала своё отражение в зеркале и едва заметно поморщилась. Идеальные Малфои с идеальными прямыми волосами. Она ненавидела эту маску, но снимать её было нельзя. Не здесь. Не сейчас. Когда-нибудь, но точно не сейчас.

Наскоро расчесав почти высохшие волосы, Мириэль заплела их в привычную косу — аккуратную, строгую, не оставляющую ни единого шанса своевольным завиткам вырваться наружу. Потом надела школьную мантию, поправила галстук, проверила, выключила ли свет в ванной, и, накинув сумку на плечо, вышла из спальни.

В гостиной её уже ждала Гермиона, которая сидела в одном из кресел с книгой в руках и даже не подняла головы, когда Мириэль появилась.

— Ну наконец-то, — сказала она, закрывая книгу и поднимаясь. — Я уж думала, ты решила проспать весь день.

— Не дождёшься, — буркнула Мириэль, хотя в её голосе не было злости, только привычная усталость.

Когда она спустилась в Большой зал вместе с Гермионой, Гарри уже сидел на своём обычном месте, и вид у него был такой, будто он вообще не ложился. Под глазами залегли глубокие тёмные круги, плечи были напряжены, а пальцы нервно теребили край скатерти, отрывая маленькие ниточки. Он коротко кивнул Гермионе, потом перевёл взгляд на Мириэль и задержал его чуть дольше обычного, внимательно разглядывая её лицо. Она сидела тихая, почти не прикасалась к еде, даже не пыталась огрызаться на чьи-то косые взгляды, которые наверняка ловила краем глаза, и Гарри, видимо, заметил, что с ней что-то не так. Но он не стал спрашивать при всех, только нахмурился и, судя по всему, отложил этот разговор на потом, когда они останутся вдвоём, без лишних ушей.

Завтрак закончился довольно быстро и студенты четвертого курса отправились на зельеварение. Подземелья Хогвартса встретили Мириэль привычным холодом, который пробирал до костей и, казалось, въелся в каменные стены настолько глубоко, что его не могли выветрить даже самые жаркие летние дни. Сырой, тяжёлый воздух пах плесенью, старыми камнями и чем-то кислым — остатками вчерашних зелий, которые никто не удосужился толком проветрить. Мириэль спускалась по узкой винтовой лестнице медленно, не глядя по сторонам, и в ушах у неё до сих пор звучали слова той женщины из сна — «скоро ты узнаешь, скоро всё начнётся», — и от этого пульсирующего, навязчивого шёпота хотелось заткнуть уши и закричать.

В отличие от светлых, просторных классов Шармбатона, здешняя лаборатория напоминала скорее склеп. Низкий потолок нависал над головами тяжёлыми каменными сводами, и казалось, что он давит на плечи, заставляя сутулиться и говорить шёпотом. Вдоль стен тянулись длинные столы из тёмного, отполированного до блеска дерева, на которых располагались медные котлы разного калибра — от маленьких, для индивидуальных заварок, до огромных, в которых, наверное, можно было сварить зелье на целую больницу. На полках позади преподавательского стола теснились заспиртованные твари в стеклянных банках — бледные, пугающие, они плавали в мутной жидкости, и их мёртвые глаза, казалось, следили за каждым движением студентов.

Мириэль заняла своё место между Гермионой и каким-то угрюмым парнем из Слизерина, который даже не поднял головы, когда она села рядом. Она принялась выкладывать на стол ингредиенты, которые понадобятся для зелья от простуды, но мысли её были далеко, всё ещё там, в том страшном кабинете с той страшной женщиной. Пальцы двигались на автомате, совершенно не слушаясь, и она даже не заметила, как вместо корня мандрагоры, который следовало мелко нарезать, схватила баночку с дроблёными костями какого-то мелкого зверька, маркированную черепом и скрещёнными костями.

— Мириэль, — прошептала Гермиона, и в её голосе слышалось что-то среднее между беспокойством и лёгким ужасом. — Это не тот ингредиент.

Мириэль только отмахнулась, не слушая, и щедрой рукой высыпала кости в котел, где уже нагревалась основа. Жидкость, которая до этого имела приятный золотистый оттенок и пахла травяным настоем, в ту же секунду потемнела, пошла пузырями, и над котлом поднялся густой, едкий дым, от которого защипало глаза. Мириэль закашлялась, замахала на дым рукой, но стало только хуже — дым заполнил пространство вокруг неё, и сосед по парте закашлялся следом, метнув в её сторону раздражённый взгляд.

Она попыталась исправить ошибку, лихорадочно зашелестела страницами учебника, но вместо того чтобы добавить успокаивающие ингредиенты, вылила в котел полную мензурку настойки полыни, после чего зелье окончательно потеряло всякую надежду на спасение. Жидкость приобрела мерзкий синий оттенок, напоминающий цвет чернил, и от неё воняло так, будто в котле сварили тухлые яйца с серой.

— Мисс Малфой.

Голос Снейпа раздался прямо над ухом, хотя Мириэль не слышала ни шагов, ни шороха мантии. Он обладал этой жуткой способностью материализовываться из ниоткуда, и от этого его появление всегда вызывало у студентов нервную дрожь. В этот раз её бросило в жар, и она медленно, как приговорённый, подняла голову.

Он стоял всего в двух шагах, заложив руки за спину, и смотрел на её котёл сверху вниз с таким выражением, будто перед ним была не ошибка студентки, а личное оскорбление. Его чёрные глаза скользнули по мутной синей жиже, по разбросанным вокруг ингредиентам, по её дрожащим рукам, и на тонких губах застыла знакомая, ледяная усмешка, не предвещающая ничего хорошего.

— Я ожидал от вас большего, — произнёс он, и голос его, тихий и тягучий, разносился по всей лаборатории, заставляя студентов замирать и прислушиваться. — Учитывая ваше воспитание в доме Малфоев и обучение в Шармбатоне, где, как мне говорили, зелья преподают на достойном уровне, я полагал, что вы способны хотя бы правильно заварить простейшее зелье от простуды, не превращая его в яд. Очевидно, я переоценил ваши способности.

Мириэль сжала зубы так сильно, что заныли челюсти, и уставилась в свой котёл, потому что знала — если поднимет глаза, то не сдержится и скажет что-то, о чём потом будет жалеть. Внутри всё кипело, злость поднималась из живота к горлу, горячая и липкая, и она уже открыла рот, чтобы ответить, хотя гдето в глубине души понимала, что это глупо и только усугубит ситуацию.

— Если бы вы изволили объяснять тему, а не просто писать рецепт на доске и надеяться, что мы сами сможем разобраться в тонкостях приготовления, возможно, ошибок было бы меньше, — выпалила она, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду.

На секунду ей показалось, что в классе перестали дышать. Даже шипение котлов, которое до этого было единственным звуком, нарушающим тишину, теперь казалось неестественно громким. Снейп медленно, очень медленно повернулся к ней, и его чёрные глаза впились в её лицо, сканируя каждую черту, каждую эмоцию, каждую трещинку в её самообладании.

— Узнаю породу, — сказал он тихо, почти ласково, и от этой ласковости Мириэль стало по-настоящему страшно. — Та же гордость, та же неспособность признавать свои ошибки, та же безрассудная дерзость, которая когда-то привела вашего отца к печальному концу. Вы точная копия его, мисс Малфой.

Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное, и Мириэль почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Могу вам сказать честно, — продолжил он, и в его голосе появились нотки почти искреннего сочувствия, от которого становилось ещё хуже, чем от обычной издёвки, — ваше появление в Хогвартсе было ошибкой. И чем скорее вы это поймёте, тем лучше будет для всех.

Он отвернулся и направился к другому котлу, оставив Мириэль сидеть с горящими щеками и трясущимися руками, чувствуя на себе сочувственные взгляды однокурсников, которые были страшнее любых насмешек.

После зельеварения Мириэль поднималась в башню Сивиллы Трелони на ватных ногах, и каждый шаг давался ей с трудом, будто она шла не по каменным ступеням, а по зыбучим пескам, которые тянули её вниз, в темноту. Коридоры на верхних этажах были тихими и пустыми — сюда редко заглядывали студенты, считая прорицания несерьёзным предметом, и от этой тишины становилось только тревожнее.

Внутри башни пахло так же, как всегда — ладаном, старыми шторами, пыльными коврами и ещё чем-то сладковатым, приторным, похожим на запах цветов, которые слишком долго стояли в воде и начали гнить. Этот запах всегда действовал Мириэль на нервы, но сегодня она почувствовала тошноту, едва переступив порог. Она села на своё место, тихонько кивнув Гарри. Тот едва заметно удивился, ведь раньше она сидела позади него.

Трелони, как всегда, сидела в своём массивном резном кресле, напоминающем трон, закутанная в бесчисленные шали и шарфы, которые делали её похожей на клубок ярких ниток. Её огромные очки блестели в свете свечей, и она смотрела поверх них на входящих студентов с выражением, которое должно было казаться загадочным, но на самом деле было просто усталым.

— Сегодня, мои дорогие, — начала она, когда все расселись, и её голос звучал мечтательно, будто она разговаривала сама с собой, — мы продолжим изучать природу сновидений. Сны — это окна в душу, дети мои. Через них с нами говорят те, кто давно ушёл, и те, кто ещё не родился. Через них с нами говорит сама судьба.

Она поднялась с кресла и принялась расхаживать между рядами, заглядывая в раскрытые тетради студентам через плечо, иногда хмыкая, иногда качая головой, иногда останавливаясь слишком долго, заставляя нервничать.

Трелони остановилась рядом с Мириэль, и её тень упала на раскрытый дневник, заслоняя ровные строчки мелкого, аккуратного почерка.

— Покажите мне ваши записи, дорогая, — попросила она, и Мириэль, не спрашивая зачем, протянула тетрадь.

Трелони принялась листать страницы, и её лицо, обычно отстранённое и безразличное, постепенно менялось. Брови поползли вверх, губы сжались, а на щеках проступил слабый румянец, которого Мириэль никогда на ней не замечала. Она переворачивала страницу за страницей, и в какой-то момент её пальцы, украшенные кольцами, задрожали.

— Тяжёлое будущее ждёт вас, дитя моё, — сказала она, и её голос потерял привычную мечтательность, став глухим и низким. — Очень тяжёлое. Тени вьются вокруг вас, запутываются в вашей судьбе, и я боюсь, что вы не готовы к тому, что приближается. Ваши сны — не просто сны. Это предупреждения. И они будут становиться только страшнее.

Она закрыла тетрадь, но не вернула её, а прижала к груди, и Мириэль показалось, что она боится выпустить её из рук, будто страницы могли убежать.

А потом Трелони сделала то, чего Мириэль никак не ожидала. Она протянула свою сухую, холодную руку и схватила Мириэль за запястье с такой силой, что кости хрустнули. Её пальцы были ледяными, и их прикосновение напоминало прикосновение скелета.

— Что вы... — начала Мириэль, но договорить не успела.

Глаза Трелони закатились, и стали видны только белки, а тело её вытянулось и замерло, будто она превратилась в статую. В классе воцарилась тишина, студенты замерли, не зная, что делать, а Гарри схватил Мириэль за плечо, пытаясь отстранить, но профессор держала железной хваткой.

Когда Трелони заговорила, её голос звучал совершенно иначе. Он был низким, вибрирующим, будто исходил не из человеческого горла, а из глубины колодца, из самой земли.

— Ты ничего не знаешь о себе, Мириэль, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину, тяжёлое и неотвратимое. — Всё, что ты слышала о своей семье, о своём прошлом, о том, кто ты есть — ложь. Ложь, выдуманная чужими людьми, которые боялись правды. Правду тебе откроет тот, кто дал тебе жизнь. Родной отец. Ты встретишься с ним через несколько месяцев, и он расскажет тебе всё, что скрывали годами. Он ждёт тебя. Он всегда ждал. Не бойся его. Он не тот, кем его считают.

Голос Трелони сорвался, превратился в шипение, и она отпустила запястье Мириэль. Её тело обмякло, она пошатнулась и схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Её глаза снова стали нормальными — большими, чуть безумными, но совершенно обычными. Она моргнула, оглядела класс, будто не понимала, где находится, и почему все на неё смотрят.

— Что... — пробормотала она, поправляя очки дрожащими руками. — Что-то случилось, мои дорогие?

Никто не ответил. Студенты смотрели на неё с ужасом, а некоторые — с недоверием, шептались, переглядывались. Гарри, который до этого держал Мириэль за плечо отошел и сел на место.

Трелони, будто не замечая всеобщего напряжения, вернула Мириэль дневник, спокойно улыбнулась и сказала:

— Продолжайте вести записи, моя дорогая. Сны — это ключ к тому, что скрыто. Возможно, скоро вы поймёте, что они вам говорят.

Мириэль взяла тетрадь дрожащими руками, поднялась из-за стола и вышла в коридор, не слушая, говорит ли ей кто-то вслед. Она шла, не разбирая дороги, и в голове у неё звучал только этот страшный, чужой голос, произносящий слова, которые переворачивали всё, что она знала о себе.

«Правду откроет тебе родной отец. Ты встретишься с ним через несколько месяцев».

Она думала об этих словах и чувствовала, как внутри растёт что-то огромное, липкое, невыносимое, похожее на надежду, которую она боялась впустить.

Они вышли из башни Трелони, и Мириэль почти бегом спускалась по винтовой лестнице, не обращая внимания на то, что Гарри едва поспевал за ней, цепляясь за перила и перепрыгивая через ступеньки. Её дыхание было сбивчивым, и она сжимала тетрадь с дневником снов так сильно, что костяшки пальцев побелели, а острые углы впивались в ладонь, причиняя тупую, но приятную боль, которая хоть немного отвлекала от того, что творилось у неё внутри.

— Мириэль, стой! — окликнул её Гарри, когда они наконец выбежали в пустой коридор на третьем этаже, где не было ни души, только портреты во все глаза смотрели на них, приоткрыв рты, да факелы трещали на стенах, отбрасывая длинные пляшущие тени. — Подожди!

Она остановилась, упёршись руками в стену, и тяжело дышала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и каждый удар отдаётся в висках. Гарри подошёл ближе, тоже тяжело дыша после бега, и встал рядом, заглядывая ей в лицо.

— Что сегодня с тобой происходит? — спросил он, и в его голосе не было обычной колкости, только искреннее, тёплое беспокойство, которое почему-то злило Мириэль сильнее, чем любые насмешки. — Ты сама не своя. Я заметил ещё за завтраком, на зельях ты наговорила Снейпу лишнего, а теперь эта сцена с Трелони. Она тебя напугала? Её предсказания? Это всё ерунда, она постоянно такое говорит, не стоит принимать близко к сердцу. Мне на третьем курсе она вообще сказала, что я погибну от Грима, а на самом деле это оказался С... Ладно, не важно. Просто не бери в голову, хорошо?

Мириэль покачала головой, не оборачиваясь, и упёрлась лбом в холодную каменную стену. Прохлада приятно обожгла кожу, немного успокаивая, но мысли продолжали метаться, как птицы в клетке, и никак не хотели собираться в стройные ряды.

— Дело не в Трелони, — сказала она глухо, и голос прозвучал хрипло, будто она долго кричала или не пила воду несколько дней. — И не в Снейпе, хотя он тоже хорош. Дело в том, что мне приснился очень странный сон. Кошмар. Я не хочу вдаваться в подробности, ладно?

— Но если тебе нужно выговориться... — начал Гарри, делая шаг ближе, и его голос был настолько мягким, что у Мириэль внутри всё сжалось от неожиданной, неуместной благодарности.

— Не нужно, — резко оборвала она, оттолкнувшись от стены и поворачиваясь к нему лицом. — Я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Может быть, никогда. Просто оставь эту тему, хорошо?

Гарри поджал губы, но не стал настаивать. Он прислонился к противоположной стене, скрестил руки на груди и принялся смотреть в пол, на каменные плиты, покрытые тонким слоем пыли и мусора. В коридоре повисла тишина, неловкая и тяжёлая, будто между ними выросла невидимая стена, которую ни тот, ни другой не знали, как разрушить.

Мириэль вздохнула, провела рукой по косе, проверяя, не выбились ли непослушные волоски, и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, без тени дрожи:

— Тебе пора готовиться к первому испытанию. Осталось всего несколько дней, ты сам говорил. Не трать время на меня и мои проблемы.

Гарри дёрнул головой, и его лицо мгновенно изменилось — расслабленное беспокойство сменилось напряжением, а в глазах вспыхнула знакомая, почти болезненная искра раздражения.

— Как я могу готовиться, если я даже не знаю, какое будет испытание? — огрызнулся он, и голос его прозвучал резче, чем он, наверное, хотел. — Никто мне ничего не говорит. Дамблдор молчит, остальные профессора делают вид, что ничего не происходит, а все вокруг только и делают, что пялятся на меня и носят эти дурацкие значки. Я даже не знаю, с чего начать!

— Хватит, — холодно сказала Мириэль, и её голос вдруг стал таким ледяным, что Гарри замолчал на полуслове, уставившись на неё с недоумением. — Я не Рон, чтобы ты срывал на мне своё раздражение. И не Гермиона, чтобы терпеть твои выпады. Ты сам предложил поговорить, сам начал этот разговор, и теперь ты на меня кричишь за то, что я пытаюсь помочь. Знаешь что? Иди готовься сам. Или не готовься. Мне всё равно.

Она развернулась и пошла прочь, чеканя шаг, и её мантия хлестала по ногам, как крыло раненой птицы. Гарри остался стоять у стены, ошарашенный и растерянный, и смотрел ей вслед, не зная, что делать. Его губы шевелились, будто он пытался что-то сказать, но слова не шли, застревали в горле колючим комком.

Он постоял так несколько секунд, а потом сорвался с места и побежал догонять.

— Мириэль! — крикнул он, и эхо разнесло его голос по пустому коридору. — Подожди! Я не хотел... Я не должен был...

Она не останавливалась, и он догнал её уже у поворота, схватил за локоть, но тут же отдёрнул руку, будто обжёгся, и пошёл рядом, глядя куда-то в пол.

— Извини, — сказал он тихо, и в его голосе было столько искреннего сожаления, что Мириэль невольно замедлила шаг. — Ты права. Я не должен был срываться. Просто... всё это навалилось, и я не знаю, куда бежать. Рон отвернулся, Гермиона пытается помочь, но она не понимает, а ты... Ты единственная, кто, кажется, понимает, каково это. Когда на тебя все смотрят и ждут, что ты ошибёшься.

Мириэль остановилась, и он остановился следом, стоя в шаге позади, не решаясь подойти ближе.

— Слушай, Мириэль, — сказал он, и его голос вдруг стал твёрдым и решительным, будто он принял какое-то важное решение. — Давай станем друзьями?

Она обернулась и посмотрела на него долгим, испытующим взглядом, пытаясь понять, не шутит ли он. Но его лицо было серьёзным, даже слишком серьёзным для мальчишки, который и сам не знал, что его ждёт через несколько дней.

— Зачем? — спросила она, и в её голосе не было вызова, только искреннее, глупое недоумение, потому что никто никогда не предлагал ей дружбы просто так, по доброй воле. — У тебя есть Гермиона. Рон, может быть, одумается, и вы помиритесь.

Гарри пожал плечами и чуть заметно улыбнулся, но улыбка вышла грустной, и он сразу опустил глаза, разглядывая носки своих ботинок.

— Просто мне кажется, что нам обоим нужен друг, — сказал он. — Который понимает, каково это — когда весь мир настроен против тебя, когда ты ничего не можешь сделать правильно, и когда тебя боятся или ненавидят просто за то, кем ты родился. Я думал... я надеялся, что ты можешь меня понять.

Мириэль молчала несколько секунд, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко хлопнула дверь и послышались голоса — кто-то из студентов возвращался в классы после обеда.

— Хорошо, — сказала она наконец, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Давай попробуем. Но если ты меня подведёшь или снова сорвёшься на мне из-за своей злости, я найду способ тебя проклясть. У меня есть связи с Малфоями, в конце концов.

Она не улыбнулась, но в уголках её глаз заплясали смешливые искорки, и Гарри заметил это и неожиданно легко, по-мальчишески, рассмеялся.

— Договорились, — сказал он, протягивая ей руку, и Мириэль пожала её, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое тепло.

Они пошли дальше по коридору, не глядя друг на друга, но шагая в ногу, и в тишине, повисшей между ними, не было ни капли неловкости. Только усталость, только понимание и что-то ещё, что нельзя было назвать словами, но что грело лучше, чем камин в холодную зимнюю ночь.

У лестницы, ведущей в гостиную Гриффиндора, они разошлись в разные стороны, и Мириэль, уже сделав несколько шагов, обернулась и тихо сказала:

— Гарри.

Он обернулся.

— Ты справишься с этим испытанием, — сказала она, и её голос звучал так уверенно, будто она видела будущее. — Я не знаю, что там будет, но я знаю, что ты сильнее, чем думаешь. Иначе ты бы не выжил тогда, тринадцать лет назад.

Гарри улыбнулся, широко и светло, и в его глазах мелькнула благодарность, которую он не высказал словами.

— Спасибо, — сказал он, и это короткое слово вместило в себя всё, что он хотел сказать, но не мог.

Мириэль кивнула, отвернулась и пошла в гостиную, чувствуя, как внутри неё что-то медленно, но верно меняется, как после долгой зимы начинает таять лёд, и становится теплее, и светлее, и, кажется, появляется надежда.

20 ноября 1994

Время в Хогвартсе текло своим чередом, незаметно и плавно, как вода в озере, которое, казалось, даже не замечало смены сезонов. За полмесяца здесь Мириэль успела привыкнуть к непостоянству этого замка. К тому, как лестницы меняли направление без предупреждения, как портреты переходили из одной рамы в другую, обсуждая последние новости, как привидения проходили сквозь стены в самый неожиданный момент, заставляя первокурсников взвизгивать. Было в Хогвартсе что-то такое, что заставляло её сердце биться иначе.

Здесь не было той правильности, к которой её приучали в Шармбатоне, — расписания, которое нельзя нарушить, формы, которая не терпела складок, бесконечного списка правил на каждый случай жизни. Здесь царил другой порядок, более живой, более дышащий, и Мириэль нравилось это чувство свободы, даже если она пока не до конца понимала, что с ним делать. Не приходилось каждый раз выдумывать ответ на французском, подбирать нужные слова, чтобы не вызвать недовольство преподавателей. Конечно, французский язык был почти что родным для неё, но слышать его изо дня в день, с утра до вечера, без перерыва, было утомительно. Английская речь, более грубая, более рубленая, но такая простая и честная, казалась ей глотком свежего воздуха после долгого заточения.

Но главное, что Мириэль заметила в Хогвартсе, — это то, что здесь можно было быть собой. За полмесяца на Малфой перестали обращать внимание. Некоторые гриффиндорцы осмелились с ней заговорить, а братец и остальные слизеринцы лишь бросали угрюмые взгляды, не спеша подойти.

Такими же угрюмыми взглядами ее, Гарри и Гермиону одаривал Рон Уизли. Также как и неделю назад он по-прежнему не обращал внимания на Гарри. Свободное время проводил в компании Дина и Симуса, а когда думал, что его не видно бросал косые взгляды. Также было и этим утром.

За столом Гриффиндора было шумно, как всегда. Кто-то спорил о квиддиче, кто-то жаловался на домашнее задание, кто-то просто громко смеялся над шуткой близнецов Уизли, которые, как обычно, устроили небольшое представление в конце стола.

Мириэль уже привычно сидела между Гермионой и Гарри, но чувствовала себя так, будто между ней и остальным миром выросла невидимая стена. После того сна ей приснилось еще несколько. Сюжет был точно таким же и каждый раз она просыпалась в холодном поту.

Внутри всё ещё дрожал тот холодный страх, тот липкий ужас, который пришёл вместе с видением женщины с шрамами. Но она старалась не подавать виду, держала спину прямой и лицо спокойным, как учили Малфои.

Гарри сидел напротив и тоже не ел. Он с каждым днем становился все более замкнутым. Под глазами залегли глубокие тени, а взгляд был прикован к какой-то точке на скатерти, которую он, казалось, изучал с особым пристрастием. Гермиона, как всегда, что-то говорила, жестикулировала, пыталась его встормошить, но он отвечал односложно, не поднимая головы.

Рон Уизли находился на другом конце стола, но Мириэль чувствовала его взгляд даже через расстояние, через шум и гам. Он то и дело оборачивался, и каждый раз, когда его взгляд падал на их маленькую компанию, лицо его искажалось — то ли от обиды, то ли от злости, то ли от того и другого вместе. Мириэль не могла этого понять. Она вообще с трудом понимала, что происходит между этими тремя. Какая-то глупая ссора, раздутая до небес, и теперь лучшие друзья сидят по разные стороны баррикад, и никто не хочет сделать первый шаг.

Она терпела несколько минут, сжимая ложку в руке и чувствуя, как внутри закипает злость. На то, что из-за чьей-то глупой обиды страдает Гарри, который и так выглядит так, будто мир рушится у него на глазах. На то, что её саму уже не в первый раз задевают эти взгляды, будто она какая-то чужая, будто это она виновата в том, что Рон и Гарри поссорились.

Она поднялась из-за стола, даже не спросив позволения. Гермиона удивлённо вскинула брови, Гарри, наконец, оторвал взгляд от скатерти и посмотрел на неё с недоумением. Мириэль ничего объяснять не стала. Она просто обошла стол, обогнула нескольких первокурсников, которые замерли с открытыми ртами, и остановилась прямо перед Роном.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Наверное, он не ожидал, что к нему подойдёт та, кого он считал «девчонкой Малфоев», и будет смотреть на него сверху вниз с таким выражением, которое обычно появляется на лице у профессора Макгонагалл перед тем, как снять сотню баллов или назначить взыскание.

— Ты поступил как трус, Уизли, — сказала Мириэль, и голос её прозвучал тихо, но в наступившей тишине его было слышно даже на другом конце стола.

Рон побледнел. Его веснушки, обычно яркие и заметные, вдруг стали бледными пятнами на белой коже.

— Ты бросил друга, когда ему нужна была поддержка, — продолжила она, не давая ему опомниться. — И теперь ведёшь себя как обиженный ребёнок. Сидишь на другом конце стола, кидаешь злые взгляды, делаешь вид, что вас ничего не связывает. Это жалко, Уизли. Очень жалко.

Кто-то из старшекурсников присвистнул. Кто-то замер с ложкой в руке. Джордж и Фред, сидевшие неподалёку, переглянулись, и на их лицах появилось что-то похожее на уважение.

Рон открыл рот, закрыл, снова открыл, но так ничего и не сказал. Его лицо медленно наливалось краской, он то ли от стыда, то ли от злости, но Мириэль это не заботило. Она развернулась и пошла обратно к своему месту, чеканя шаг, чувствуя на себе десятки глаз, но не обращая на них внимания.

Гарри смотрел на неё так, будто видел в первый раз. В его взгляде было удивление, растерянность и ещё что-то тёплое, что заставило Мириэль опустить глаза.

— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо, когда она села на место. — Пускай бы дальше дулся.

Она не знала, что ответить. Сама не до конца понимала, зачем. Просто не могла больше смотреть на эту глупую, затянувшуюся ссору, которая разъедала их компанию изнутри.

— Кто-то должен был сказать ему правду, — ответила она, пожав плечами, и потянулась за чашкой с тыквенным соком.

Гермиона смотрела на неё с восхищением, смешанным с удивлением. Она хотела что-то сказать, но только покачала головой и улыбнулась. Мириэль прекрасно знала, что Грейнджер металась между Гарри и Роном, пытаясь свести их обоих к применению, но ничего так и не вышло.

— Итак, Гарри, мы идем в библиотеку? — заинтересованно спросила Мириэль. Она прекрасно знала, чем так напуган Гарри. Вчера вечером он, сходив к Хагриду, узнал, что на первом испытание придется столкнуться с драконом и с тех пор был невесел.

Гермиона усердно закивала в ответ. Сегодня был выходной и им не нужно было тратить время на уроки, а значит они спокойно могут пойти в библиотеку и поискать информацию о драконах.

— Вы серьёзно думаете, что мы сможем там что-то найти? — удручённо спросил Гарри. После вчерашнего вечера он не знал, что делать. Искренне надеясь, что Сириус сможет помочь и подсказать крестнику что делать, Гарри не ожидал, что их прервет Рон, а потом сегодня был благодарен Мириэль, когда та его осадила. — Хотя попытаться стоит.

В библиотеке Хогвартса Мириэль бывать до сегодняшнего дня не приходилось. Конечно, Гермиона пыталась затащить ее сюда, чтобы познакомить с местностью, но Мириэль всегда отказывалась. Ничего особенного она увидеть не ожидала. Едва ли в Хогвартсе будет что-то интереснее Шармбатона. Разве, что тут гораздо темнее и с помощью свечей и местного библиотекаря создавалась какая-то таинственная атмосфера.

— А какая библиотека в Шармбатоне? — поинтересовалась Гермиона, выкладывая перед Гарри и Мириэль стопку книг о драконах. — На самом деле классно, что устроили этот Турнир. Это ведь такая возможность пообщаться с представителями других школ. Только вот он, — Гермиона раздражённо повела плечом в сторону Крама, за которым с восхищением наблюдали представители женского пола. — Не лучший претендент для общения. Из-за него тут столько шума. И чего это он тут ошивается.

Мириэль с легкой улыбкой уставилась на Грейнджер. Имея много свободного времени, она бродила по Хогвартсу и даже поговорила с некоторыми из студентов. Хотя Каркаров оберегал своего Чемпиона мыслимыми и немыслимыми способами Мириэль всё-таки удалось с ним поговорить и во время короткого разговора она поняла, что он довольно таки сильно заинтересовался в Гермионе.

— Не нужно проявлять такого пренебрежения Гермиона, — ответила Мириэль, открывая первую попавшуюся книгу. — Всё-таки он знаменитый квиддичный игрок.

- Чего они в нём нашли! Красивым его не назовёшь! - продолжила возмущаться Гермиона, глядя на носатый профиль Крама. - Как ты верно сказала, Мириэль, он — знаменитость, вот девчонки и бегают за ним. Они бы и не взглянули на него, если бы он не владел этим приёмом, «финтом Вонки»…

- Не Вонки, а Вронски, - буркнул Гарри.

Малфой неосознанно усмехнулась, представляя, как должно быть раздосадован Гарри будучи квиддичным игроком. Сама Мириэль в квиддич не играла, но даже она знала об этой игре многое и исковеркать название финта не посмела бы.

— Гермиона, а ты предложили ему вступить в ГАВНЭ, — предложила Мириэль, когда Грейнджер в очередной раз косо взглянула в сторону парня. — Если не вступит, то уберется отсюда, решив, что ты не нормальная, а если вступит, то считай тебе еще один человек плюсом.

— Не насмехайся, — возмущённо протараторила Гермиона. — Ты как никто должна знать, как плохо живётся эльфам и...

— И поэтому отдала тебе свои деньги, Грейнджер, — закончила за нее Мириэль.

Конечно, политика и предложения Гермионы были очень странными, но Мириэль приглянулись. Разумеется, она внесла бы несколько нововведений. Например, постаралась освободить только тех эльфов, которые живут под гнетом у чистокровных волшебников и уж точно не стала бы освобождать эльфов Хогвартса.

— Все это конечно чудесно, — прервал Гарри их препирательства, — но кто-то хотел помочь мне в поисках способа, чтобы убить дракона.

Он поднял глаза от книги, которую на самом деле не читал, а просто держал перед собой для вида, и уставился на Мириэль и Гермиону с выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Вы обе меня доконаете, но без вас я всё равно не справлюсь».

Мириэль и Гермиона виновато переглянулись и, будто две нашкодившие первокурсницы, пойманные на месте преступления, одновременно уставились в книжки. Щёки Мириэль слегка порозовели. Но Гарри был прав. Вместо того чтобы искать заклинания против огнедышащих ящериц размером с автобус, они спорили о правах существ, которые даже не знали, что такое права.

— Заклинание, отсекающее когти… Как превратить чешую в кожу… — бормотала Гермиона, пробегая глазами страницу за страницей и подчёркивая что-то карандашом. — Нет, это для свихнутых вроде Хагрида, для которых дороже дракончиков никого нет. Ты только представь, он бы точно попытался приручить этого зверя, а не уклониться от него.

Мириэль перевернула очередную книгу и наткнулась на абзац, который заставил её замереть. Она перечитала его дважды, потом ещё раз, силясь убедиться, что не ошиблась.

— Вот, слушай, — сказала она, водя пальцем по строчкам. — «Драконов победить очень трудно. Их толстую шкуру защищает древнее заклятие, которое могут отменить только очень сильные чары». Древнее заклятие, значит. И никаких конкретных указаний, какое именно заклятие и как его отменить.

Гарри, который до этого сидел молча и только мрачно перелистывал страницы, отбрасывая одну книгу за другой, не выдержал. Он зарычал от раздражения, схватил очередной фолиант и с силой отшвырнул его на край стола. Книга проехалась по деревянной поверхности и упала на пол, раскрывшись на какой-то бесполезной странице с картинкой дракона, который выглядел скорее забавным, чем опасным. К ней отправились следом и ещё несколько — об уходе за драконами, об их повадках, о том, как правильно кормить детёнышей, — но ни в одной из них не было ничего о том, как победить взрослую, разъярённую ящерицу, пышущую огнём.

— Это бесполезно, — сказал Гарри, и его голос звучал глухо, будто он разговаривал сам с собой. — Мы перерыли уже полбиблиотеки, а ничего путного не нашли. Только общие фразы и советы для идиотов, которые хотят завести дракона дома.

Мириэль подняла упавшую книгу, стряхнула с обложки пылинки и закрыла её. Она понимала его отчаяние. Сама чувствовала что-то похожее, только не от драконов, а от тех снов, которые становились всё ярче и страшнее с каждой ночью, от тех намёков, которые она не могла расшифровать, от той тайны, которая висела над ней, как дамоклов меч.

— Может, нам стоит поискать не среди книг о драконах, — тихо сказала она, не глядя на Гарри. — А среди книг о защите от магии общего плана. Если их шкуру защищает древнее заклятие, то где-то должно быть описано, как снимать такие заклятия. Неважно, с кого или с чего.

Гермиона подняла голову, и её глаза загорелись привычным огнём человека, который только что получил новую пищу для размышлений.

— Она права, — сказала она и уже потянулась к соседней стопке, которую они до этого игнорировали. — Ищите книги по общей теории защитной магии. И древние артефакты. Вдруг там что-то всплывёт.

Гарри вздохнул, потёр переносицу и снова уставился в очередную книгу, на этот раз с чёрным потрёпанным переплётом. Мириэль смотрела на него и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то тёплое и горькое одновременно. Ей хотелось помочь ему. Не потому что он был Гарри Поттер, мальчик, который выжил, и не потому что Гермиона просила. А просто потому что он сидел здесь, рядом, и тоже не знал, куда бежать, и тоже боялся, и тоже не показывал этого, потому что боялся показать. Как она сама.

Они просидели в библиотеке ещё около часа, и за это время Мириэль успела окончательно утонуть в книгах по общей теории защитной магии. Она листала одну за другой, вчитываясь в сложные, витиеватые формулировки, пытаясь уловить хоть что-то, что могло бы помочь Гарри. Гермиона, как всегда, работала с удвоенной скоростью, успевая проглатывать страницы и одновременно делать заметки на полях. Гарри же сидел молча, перебирая книги без особого энтузиазма, и Мириэль видела, как он всё больше погружается в отчаяние.

Она как раз пыталась разобраться в очередном заклинании, когда краем глаза заметила движение. Рита Скитер стояла у соседнего стеллажа, делая вид, что ищет какую-то книгу, но её маленький зелёный блокнот был уже открыт, а быстрое перо строчило без остановки. Женщина была одета в ярко-розовую мантию, которая выделялась на фоне тёмных библиотечных полок, как пятно варенья на белой скатерти.

— Только не это, — простонала Гермиона, тоже заметив журналистку. — Она что, преследует нас?

— Похоже на то, — мрачно ответил Гарри, отодвигая книгу и готовясь к обороне.

Скитер не заставила себя ждать. Она подошла к их столу с широкой, приторной улыбкой, от которой у Мириэль зачесались руки. От женщины пахло дорогими духами и ещё чем-то сладковатым, приторным, от чего захотелось чихнуть.

— Мисс Малфой, — пропела она, и её голос был таким сладким, что мог бы вызвать приступ диабета у кого угодно. — Какая приятная встреча! Я как раз хотела с вами поговорить.

Гермиона попыталась было вклиниться, что-то сказать про то, что они заняты, но Скитер проигнорировала её так же легко, как игнорируют муху, жужжащую над ухом.

— Мириэль Малфой, не так ли? — продолжила журналистка, сверкая очками. — Девочка из семьи Малфоев, которую распределили в Гриффиндор. Какая чудесная история! Мои читатели обожают такие сюжеты. И теперь вы лучшая подруга самого Гарри Поттера!

Мириэль не понравилось, как прозвучало «лучшая подруга». Слишком громко, слишком напоказ, слишком фальшиво. Она открыла рот, чтобы ответить, но Скитер не дала ей и слова вставить.

— Расскажите, как вам удалось растопить лёд в сердце мальчика, который выжил? — продолжала она, и её перо забегало по странице быстрее, будто боялось упустить хоть слово. — Это правда, что вы поссорились с семьёй из-за вашей дружбы? Не является ли это попыткой отомстить Малфоям за что-то? Ваши родители, насколько я знаю, погибли, когда вы были ребёнком. Вы что-то о них знаете?

— Я не даю интервью, — сказала Мириэль, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, хотя внутри всё кипело от возмущения.

— Но всего одно словечко! — не сдавалась Скитер, наклоняясь ближе, и её духи ударили в нос с новой силой. — Мои читатели будут в восторге. Девочка-сирота из семьи Малфоев, сбежавшая в Гриффиндор и подружившаяся с самим Гарри Поттером! Это же сенсация!

— Моя дружба с Гарри — это только моё дело, — отрезала Мириэль, и её голос стал ещё холоднее. — И если вы напишете обо мне хоть одну ложь, у Малфоев хорошие юристы. Я найду способ засудить вашу газету за клевету, можете не сомневаться.

Скитер на секунду растерялась. Видимо, она не привыкла, чтобы её так жёстко отшивали, тем более какая-то девчонка, которая только недавно переступила порог Хогвартса. Но растерянность длилась недолго. Журналистка быстро взяла себя в руки, поправила очки и снова улыбнулась, хотя улыбка стала чуть более напряжённой.

— Что ж, — сказала она, пряча блокнот в сумочку. — Понимаю. Не хотите говорить сейчас. Но я всегда открыта для диалога, мисс Малфой. Если передумаете, вы знаете, где меня найти.

Она развернулась и ушла, цокая каблуками по каменному полу, но Мириэль была почти уверена, что в блокноте уже появилась какая-то заметка, которую Скитер обязательно использует, независимо от того, дала ли она согласие на интервью или нет.

— Ты только что отшила Риту Скитер, — сказал Гарри, и в его голосе слышалось искреннее восхищение. — Это дорогого стоит. Она обычно не отступает так быстро. Ты же видела какую она статью написала обо мне.

— У неё просто инстинкт самосохранения включился, — буркнула Мириэль, возвращаясь к книге. — Хотя боюсь, это её ненадолго.

Она не ошиблась. Уже через минуту Скитер сидела за соседним столом, делая вид, что читает, но её взгляд то и дело возвращался к их компании, как муха к мёду.

Гермиона восхищённо покачала головой и принялась снова рыться в книгах, а Мириэль поймала себя на мысли, что её руки всё ещё чуть заметно дрожат. Не от страха. От злости, которую она с трудом подавила. Ей было противно, что кто-то пытается использовать её жизнь, её трагедию, её новую дружбу для очередной сенсации.

Она посмотрела на Гарри, который делал вид, что читает, но на самом деле просто смотрел в одну точку. На его лице застыло выражение усталости и какой-то обречённости, будто он уже привык к тому, что его жизнь выставляют напоказ, но каждый раз это причиняло боль.

— Мы найдём способ, — тихо сказала Мириэль, касаясь его локтя. — Не позволяй ей и этому дурацкому Турниру сломать тебя, понял?

Гарри поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то живое, почти тёплое.

— Ты всё время говоришь то, что нужно, — сказал он. — Откуда ты знаешь?

Мириэль пожала плечами и снова уткнулась в книгу.

— Просто знаю. Не задавай лишних вопросов. Это у меня врождённое. Я понимаю, когда и что нужно сказать.

Вечером, когда они уже собирались уходить, Гермиона схватила Мириэль за руку и прошептала:

— Ты сегодня была потрясающей. Просто потрясающей. Я всегда мечтала сказать Скитер всё, что о ней думаю, но мне не хватало смелости. Хотя последнее время она меня раздражает.

Мириэль усмехнулась и поправила сумку на плече.

— Мне просто надоело, что все вокруг решают за меня, что мне делать и с кем дружить. Давно пора было это прекратить.

Она не добавила, что внутри неё всё ещё гудел тот холодный страх, который пришёл вместе со сном, и что смелость часто бывает просто маской, за которой прячется усталость. Она не добавила, что ей самой было страшно. Но Гермиона, кажется, и так поняла. Она сжала её руку и ничего не сказала.

На следующий день после библиотеки Мириэль шла по коридору одна. Гарри остался поговорить с профессором Флитвиком, Гермиона умчалась в класс арифмантии, бросив на прощание что-то про домашнее задание и про то, что не стоит опаздывать. Время близилось к вечеру, и в замке становилось тише — редкие студенты сновали туда-сюда, но их голоса звучали приглушённо, будто где-то далеко.

Она свернула в боковой коридор, который вёл к запасной лестнице, и едва не столкнулась с тем, кого меньше всего хотела видеть.

Драко стоял у окна, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на неё так, будто ждал именно здесь, в этом месте, в этот час. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию, а глаза блестели тем холодным, колючим блеском, который Мириэль знала с детства. Рядом с ним, как всегда, маячили Крэбб и Гойл — безмолвные, огромные, похожие на две скалы, которые охраняли вход в пещеру.

— Что тебе нужно? — спросила Мириэль, и голос её прозвучал спокойнее, чем она себя чувствовала.

Драко не ответил сразу. Он помолчал секунду, будто наслаждался моментом, а потом сделал шаг вперёд, и Мириэль пришлось отступить, чтобы сохранить дистанцию.

— Я смотрел на тебя вчера, — сказал он, и в его голосе было что-то новое, что-то, чего Мириэль раньше не слышала. Что-то опасное. — Среди этих... гриффиндорцев. Ты даже не представляешь, как жалко ты выглядишь.

— Хочешь оскорбить меня, Драко? — устало спросила Мириэль. — Валяй. Я уже привыкла.

— Ты предала семью, — прошипел он, делая ещё один шаг. — Ты носишь нашу фамилию, но сидишь за одним столом с Поттером, с грязнокровкой Грейнджер, с этими... отбросами, которые называют себя волшебниками. Отец был прав насчёт тебя с самого начала.

Слова падали один за другим, тяжёлые, как камни, и каждый оставлял на душе новую трещину. Мириэль слушала, стараясь держать лицо, но внутри всё сжималось в тугой комок. Она знала, что Драко способен на жестокость, но каждый раз, когда он показывал эту свою сторону, ей становилось больно. Не потому что его слова были правдой, а потому что она когда-то считала его кем-то вроде брата. Пусть не по крови. Пусть через силу, через холод Люциуса и безразличие Нарциссы. Но он был единственным, кто рос рядом с ней, кто видел её слёзы, кто иногда, по-детски, защищал её от чужих насмешек.

— Твой отец — безумный убийца, — продолжил Драко, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Он гниёт в Азкабане, и место ему там. А твоя мать... — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых слов. — Твоя мать была никем. Просто девкой, которая связалась не с тем.

— Заткнись, — сказала Мириэль, и голос её дрогнул.

Она хотела добавить что-то ещё, хотела выкрикнуть ему в лицо всё, что накопилось за годы, хотела ударить его, разбить эту холодную маску, с которой он смотрел на неё сверху вниз. Но слова застряли в горле, и единственное, что она смогла выдавить из себя, было:

— Заткнись, Драко.

Но Драко не заткнулся. Он усмехнулся, глядя на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Ему нравилось видеть, как она страдает. Ему нравилось, что он может причинить ей боль, и что ей нечем ответить.

— Может быть, тебе не место в Хогвартсе вообще, — сказал он, отступая к своим телохранителям. — Может быть, тебе не место среди нормальных волшебников. Ты слишком много о себе возомнила.

Он развернулся и ушёл, и Крэбб с Гойлом потянулись за ним, как два огромных, безмолвных пса. Их шаги гулко отдавались в коридоре, становясь всё тише и тише, пока не затихли где-то на лестнице.

Мириэль стояла у стены, прислонившись к холодному камню, и чувствовала, как дрожат её руки. Она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но это не помогало. Внутри поднималось что-то огромное, что-то тяжёлое и липкое, что не выталкивалось наружу, а, наоборот, давило на грудь, не давая дышать.

Сначала она не плакала. Она просто стояла и смотрела в пустоту, на то место, где ещё минуту назад стоял Драко, и думала о том, что он сказал про отца, про мать, про то, что она никчёмная. Эти слова не были новыми — она слышала их и раньше, иногда от Люциуса, иногда от Нарциссы, иногда от самого Драко, когда он злился. Но почему-то именно сегодня они прозвучали иначе.

Они прозвучали как приговор.

А потом она заплакала. Сначала тихо, беззвучно, сдерживаясь, закусывая губу до крови. Но слёзы шли и шли, и она не могла их остановить. Она уткнулась лицом в стену, чтобы никто не увидел, чтобы никто не прошёл мимо, не спросил, что случилось, не пожалел. Ей не нужна была жалость. Ей нужна была тишина. Тишина, чтобы пережить эту боль, перемолоть её, спрятать где-то глубоко, там, где никто не найдёт.

Она не знала, сколько времени простояла так. Может, минуту. Может, десять. Но когда она наконец подняла голову и вытерла мокрые щёки тыльной стороной ладони, перед ней стояли двое.

Фред и Джордж Уизли смотрели на неё без обычных своих улыбок. Они не улыбались. Они не шутили. Они просто стояли и смотрели, и в их глазах было что-то, что Мириэль не видела раньше — что-то тёплое и спокойное, без тени насмешки.

— Привет, — сказал Фред. Первый раз за всю их недолгую встречу. Просто «привет», без дурацких прибауток.

— Привет, — ответила Мириэль, и её голос прозвучал хрипло, будто она долго кричала.

Джордж сделал шаг вперёд и протянул ей платок. Самый обычный клетчатый платок, который она видела тысячу раз, но который почему-то сейчас показался ей самым дорогим подарком в её жизни.

— Держи, — сказал он. — У тебя потекли чернила.

Это была такая глупая, такая прозрачная шутка, что Мириэль не выдержала и улыбнулась сквозь слёзы. И в этой улыбке было что-то детское, почти забытое, чего она не чувствовала уже много лет.

Близнецы не стали спрашивать, что случилось. Они не стали лезть с расспросами, не пытались утешить, не говорили глупых фраз вроде «всё будет хорошо». Они просто сели рядом с ней на холодный каменный пол, прислонились к стене и принялись рассказывать о своих планах на очередную шалость. О том, как они собираются превратить коридор на третьем этаже в болото. О том, как провернули шутку с профессором Снейпом. О том, как их хотели выгнать с первого курса за то, что они запустили фейерверки в Большом зале.

Мириэль слушала их и постепенно успокаивалась. Слёзы высохли. Дыхание выровнялось. И где-то внутри, на самом дне, где пряталась боль, что-то начало оттаивать.

— Мы тут подумали, — сказал Фред, поправив невидимую мантию и оглядевшись по сторонам с загадочным видом. — Ты же новенькая, почти ничего не знаешь о Хогвартсе. Показать тебе одно место?

— Какое место? — спросила Мириэль, вытирая последние следы слёз.

— Тайное, — ответил Джордж с улыбкой, похожей на кошачью. — Только для избранных.

Они поднялись и протянули ей руки. Мириэль посмотрела на них, потом на их ладони, и что-то подсказало ей, что отказываться нельзя. Что этот момент, этот странный, почти волшебный вечер может изменить больше, чем десятки уговоров или сотни книг.

Она взяла их за руки, встала и сказала:

— Показывайте.

И близнецы показали. Они провели её через узкий проход за гобеленом с танцующими троллями — о существовании этого прохода Мириэль даже не догадывалась. Они спустились по крутой винтовой лестнице, которая, казалось, вела прямо в подземелья, но на самом деле вывела к маленькой, уютной комнате, скрытой от посторонних глаз. Там не было ничего особенного — старый диван, несколько стульев, на стенах выцветшие карты Хогвартса с пометками, сделанными разными почерками. Но в этом месте было что-то тёплое, почти домашнее, что не вязалось с холодным величием остального замка.

— Наше убежище, — сказал Фред, падая на диван. — Когда весь мир бесит.

— А сюда можно только если ты достаточно крутой, — добавил Джордж, зажигая свечи взмахом палочки. — Или если у тебя есть рекомендации от близнецов Уизли.

Мириэль села в кресло, поджала ноги и почувствовала, как усталость медленно отпускает тело. Она смотрела на карты на стенах, на свечи, на разбросанные в углу шахматы, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё полчаса назад она плакала в пустом коридоре, чувствуя себя самой одинокой девушкой на свете. А теперь сидела здесь, среди двух рыжих близнецов, которые шутили про Снейпа и строили планы на очередную шалость, и чувствовала, что она не одна. Что здесь, в этом замке, в этой чужой стране, среди людей, которых она почти не знала, у неё появилось что-то вроде дома.

Когда они вышли из убежища, в замке было уже совсем темно. В окнах горели свечи, редкие студенты спешили в гостиные, готовясь ко сну. На лестнице им встретились Гарри с Гермионой, которые, видимо, уже закончили свои дела и теперь возвращались в башню.

— А мы тебя потеряли, — сказала Гермиона, и в её голосе слышалось беспокойство. — Ты где была?

— Искала сокровища, — ответил Фред, хлопнув Мириэль по плечу. — И нашла.

— Не обращайте внимания, — фыркнул Джордж. — Мы просто показывали ей тайные ходы. Чтобы она не заблудилась, когда пойдёт ночью на кухню.

Гарри посмотрел на Мириэль, и его губы дрогнули в улыбке. А она поймала себя на мысли, что этот вечер, такой странный и такой важный, она запомнит надолго.

— Пойдёмте, — сказала она, поднимаясь первой. — А то завтра на зельях Снейп нас всех убьёт, и никакие драконы не понадобятся.

После знакомства с близнецами Уизли жизнь в Хогвартсе изменилась. Будучи ученицей Шармбатона, Мириэль привыкла бродить по школе в одиночестве, и даже представить не могла, каково это, когда у тебя есть друзья, когда кто-то ждёт тебя за завтраком, подшучивает над твоей причёской и не даёт утонуть в собственных мыслях.

С близнецами Уизли было весело. Они говорили без умолку, смеялись над чем-то, что было понятно только им двоим, и, кажется, совсем не обращали внимания на то, что в позапрошлом году их отец и приёмный отец Мириэль устроили драку в книжной лавке на Косой Аллее. Мириэль слышала эту историю от Драко, который рассказывал её с таким восторгом, будто Люциус одержал блестящую победу, а на деле вернулся весьма потрёпанным. Но близнецы ни разу не спросили её об этом, не подкалывали, не пытались выведать подробности. Они будто на интуитивном уровне чувствовали, что Мириэль не питает тёплых чувств к своим приёмным родителям, и не трогали эту тему. Ни одним словом, ни одним намёком.

Благодаря им Мириэль узнала, что Хогвартс хранит не только тайные комнаты и говорящие портреты, но и несколько потайных ходов, о которых не догадываются даже преподаватели. Однажды, после уроков, они втроём пробрались по одному из них в Хогсмид. Сидели в «Трёх метлах», пили сливочное пиво и строили планы на будущие шалости, и Мириэль поймала себя на мысли, что смеётся. По-настоящему, без оглядки, не боясь, что кто-то осудит её за громкий голос или неправильную улыбку.

Но весёлые моменты, конечно, разбавлялись уроками и бесконечным сидением в библиотеке. До первого испытания оставалось буквально пара дней, и напряжение росло с каждым часом. Гарри становился всё мрачнее, Гермиона всё суетливее. Совсем недавно Грюм, их новый профессор Защиты от тёмных искусств, в своей грубой, но почему-то обнадёживающей манере намекнул Гарри на то, что у него есть главное преимущество перед драконами. Гарри хорошо умел летать. И теперь, запершись в пустом классе, они с Гермионой пытались обучить его Манящим чарам — заклинанию, которое должно было призвать метлу быстрее, чем он добежит до неё сам.

Мириэль сидела на подоконнике, наблюдая, как Гарри в сотый раз взмахивает палочкой, и ничего не происходит. Метла лежала на полу в углу и даже не думала шевелиться.

— Может быть, прогуляем прорицания? — предложила Мириэль, когда Гарри в очередной раз выругался сквозь зубы и опустил палочку. Гермиона, стоявшая напротив, что-то твердила про сосредоточенность и правильную интонацию, но Мириэль уже не слушала. — Одним уроком больше, одним меньше. Я сомневаюсь, что за день до испытания Гарри захочет услышать, что он умрёт страшной смертью в огне или что-то в этом роде.

Гарри невесело усмехнулся, бросил на неё короткий благодарный взгляд и снова поднял палочку.

— Акцио метла! — произнёс он снова, чётко. На секунду в голосе послышались злобные нотки, которые в прочем быстро исчезли.

Метла дёрнулась. Проехалась по полу несколько сантиметров и замерла.

Гарри выдохнул и уронил голову на руки.

Мириэль спрыгнула с подоконника, подошла к нему и, не говоря ни слова, положила ладонь ему на плечо. Гермиона хотела что-то сказать, но Мириэль поймала её взгляд и покачала головой. Едва ли здесь могли помочь хоть какие-то слова.

После обеда они втроём вернулись в тот самый пустой класс на третьем этаже. Чтобы не нарваться на преподавателей и не отвечать на лишние вопросы, накинули мантию-невидимку. Втроём под ней было тесно, но они кое-как уместились. Мириэль скользнула внутрь последней и подпёрла дверь стулом на всякий случай.

— Если кто-то спросит, мы просто искали заброшенный туалет, — сказала она.

— И кто в это поверит? — усмехнулся Гарри. За пару последних дней он успел заметить, как приятно изменилась Мириэль. Она стала действовать отчаяннее и перестала бояться осуждения.

— Ты предлагаешь врать лучше? Я не Рон, который пытается найти отмазки, что не встречаться с тобой.

Гермиона закатила глаза, но не стала спорить. Она вообще была непривычно молчаливой. Всё её напряжение выливалось в сосредоточенные взгляды на Гарри и бесконечные поправки техники заклинания.

Мириэль села на подоконник, поджав ноги, и приготовилась наблюдать. Гарри взмахивал палочкой снова и снова, выкрикивая «Акцио!», и предметы начинали подрагивать, сдвигаться с места, но не летели. Гермиона сидела на стуле с книгой, но читала плохо, то и дело поднимала голову и давала советы, которые Гарри уже знал наизусть.

— Сосредоточься не на палочке, а на том, что ты хочешь призвать, — сказала Мириэль, когда Гарри в очередной раз промахнулся.

— Я и так сосредоточен, — огрызнулся он.

— Не на том. Ты сосредоточен на страхе, что у тебя ничего не получится. Это не одно и то же.

Гарри опустил палочку и посмотрел на неё. Его лицо в полумраке казалось бледным и осунувшимся. В какой-то момент Мириэль даже показалось, что он похудел. Наверное надо заставить его питаться получше иначе грохнется в голодный обморок во время испытания.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже так делаю, — спокойно ответила Мириэль. — А потом понимаю, что боялась зря. Просто представь, что дракон уже позади. Что ты держишь яйцо и смеёшься над ним, а вечером вместе с остальными отмечаешь эту победу.

Гермиона удивлённо посмотрела на Мириэль, но ничего не сказала. Спорить с такой логикой было сложно.

Они тренировались до полуночи. Гарри менял предметы, менял расстояние, менял интонацию заклинания. Мириэль иногда подсказывала, иногда молчала, иногда вставала и показывала, как она сама представляла бы движение палочки. Это выглядело неуклюже, потому что она не была сильна в Манящих чарах, но Гарри смотрел внимательно.

— Ты странно двигаешь рукой, — заметил он.

— У нас в Шармбатоне учили по-другому, — пожала плечами Мириэль. — Не бери пример. Мне многому придется переучиваться, если я хочу остаться здесь.

Они позанимались бы и подольше, но появился Пивз. Полтергейст, как всегда, выскочил из ниоткуда, заверещал, закружился под потолком и почему-то решил, что Гарри нравится, когда в него бросают вещи. Стулья полетели первыми. Гарри едва успел увернуться, прикрывая голову руками.

— Пивз, прекрати! — зашипела Гермиона.

— Пивз, убирайся! — крикнула Мириэль, хватая со стола чернильницу, чтобы запустить в ответ. — А то я расскажу Филчу, где ты прячешь свои ворованные мешки!

Пивз замер на секунду, видимо обдумывая угрозу, но потом заверещал ещё громче и швырнул в Мириэль, каким-то чудом оторванную, классную доску. Она едва успела пригнуться.

— Ненормальный, — выдохнула она, отряхивая мантию от мела.

Шум привлёк Филча. За дверью послышалось знакомое шарканье и голос, требующий открыть немедленно. Гарри, Гермиона и Мириэль переглянулись. Мантия-невидимка накрыла их втроём, стало тесно, нечем дышать, но выбора не было. Отбывать наказание, где-нибудь на опушке Запретного леса, никому не хотелось.

— Топай быстрее, — шепнула Мириэль Гарри, который каким-то образом оказался впереди.

— Я не вижу, куда иду!

— Просто иди на голос Филча, он сзади.

Оми выскользнули в коридор как раз в тот момент, когда Филч вставил ключ в замочную скважину. Сердце Мириэль колотилось где-то в горле. Но они прошли. Филч их не заметил.

В гриффиндорскую гостиную вернулись за полночь. В гостиной никого не было, камин догорал, отбрасывая тёплые умирающие блики на стены, портреты уже давно спали и даже не притворялись.

Гарри скинул мантию и устало опустился в кресло. Мириэль села на подлокотник, положив ногу на ногу.

— Ещё раз, — сказал Гарри, и в его голосе звучала та упрямая нотка, которая появлялась всегда, когда он не хотел сдаваться.

— Может, хватит? — спросила Гермиона, но голос её звучал неуверенно. Она устала не меньше его.

— Нет, — отрезал Гарри.

Мириэль кивнула, взяла со стола стопку книг и бросила ему.

— Лови.

Гарри поймал первую, вторую, третью. На четвёртой промахнулся, и та шлёпнулась на пол.

— Акцио жаба! — выкрикнул он, и из-под дивана вылетел перепуганный Тревор, шлёпнувшись Гарри прямо в ладонь.

— Гораздо лучше, — похвалила Гермиона, устало улыбнувшись. — Молодец.

— Теперь я знаю, что делать, когда у меня что-то не получается, — Гарри швырнул жабу обратно на пол. Тот обиженно надулся и ускакал под диван. — Напугать меня драконом. Ну…

Он поднял палочку ещё раз. Сосредоточился. Мириэль видела, как он напрягся, как закусил губу, как его пальцы побелели на древке волшебной палочки. Она хотела что-то сказать, но промолчала. Сейчас любое слово могло сбить.

— Акцио словарь!

Тяжёлая книга выпорхнула из руки Гермионы, пролетела через всю комнату, и Гарри поймал её на лету, даже не взглянув.

— Ух ты! — вырвалось у Мириэль, и она не сдержала улыбку.

— Гарри, ты и вправду научился! — Гермиона, забыв об усталости, хлопнула в ладоши. Её глаза блестели то ли от восторга, то ли от подступающих слёз облегчения.

— Лишь бы завтра сработало, — Гарри опустил палочку и посмотрел на свои руки. Они дрожали не от страха, а от напряжения, которое накопилось за эту долгую неделю. — «Молния» полетит с гораздо более дальнего расстояния, чем эти вещи. Она в замке, а я буду на улице.

— Неважно, — твёрдо произнесла Гермиона, и в её голосе было столько уверенности, что Гарри почти поверил. — Просто как следует сосредоточься, и всё у тебя получится.

Мириэль спрыгнула с подлокотника, подошла к нему и, не говоря ни слова, сжала его руку. Крепко, как перед уходом в библиотеку. Гарри посмотрел на неё.

— Ты справишься, — сказала она. — Я не умею врать, так что поверь мне.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, что заставило Мириэль опустить взгляд.

— Нам пора спать, — сказала Гермиона, поднимаясь. Она уже шла к лестнице, но обернулась у входа. — У тебя всё получится, Гарри. Мы верим в тебя.

Она ушла. Мириэль задержалась на секунду.

— Если ты умрёшь, — сказала она, глядя в пол, — я каким-нибудь образом воскрешу тебя и убью сама. А потом снова воскрешу. Знаешь ли, не хочется терять первого друга.

Гарри усмехнулся.

— Договорились.

Она подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась. Коротко, почти невесомо.

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи, Мириэль.

Она ушла. Гарри остался один. Камин догорел, и в гостиной стало совсем темно. Он сидел, сжимая палочку, и смотрел на огонь, пока последняя искра не погасла. Взглянув в сторону спален девочек он нахмурился. Всё-таки что-то странное было в этой Мириэль. Девочка несомненно хорошая. Не такая как брат. Но что-то в ней было странное. Кого-то она напоминала. Вот только кого, Гарри никак не мог вспомнить.

* * *

Время как с ума сошло, мчалось семимильными шагами. Мириэль сидела за столом Гриффиндора рядом с Гарри и чувствовала, как стремительно летят минуты, как утекает сквозь пальцы последняя возможность что-то изменить. Только что она листала учебник по истории магии на первом уроке, слушая монотонный голос профессора Биннса, а уже обед. Утро, куда делось утро? До встречи с драконом остался всего час.

Гарри не ел. Он сидел, уставившись в тарелку, и водил вилкой по картофельному пюре, не поднося её ко рту. Мириэль не знала, что сказать. Все слова, которые она подбирала в голове, казались пустыми и ненужными. «Всё будет хорошо»? Неправда. «Ты справишься»? Он и сам это знал, но это не делало ожидание менее страшным.

Гермиона сидела по другую сторону от Гарри и то и дело косилась на него, явно подбирая фразы, но тоже молчала. Вся их обычная решительность куда-то испарилась.

Профессор МакГонагалл быстрым шагом подошла к их столу. Её зелёная мантия развевалась за спиной, лицо было напряжённым, собранным. Все, кто был в Большом зале, смотрели на них. Слизеринцы шептались, переглядывались, кто-то ухмылялся. Гриффиндорцы замерли, провожая глазами профессора.

— Поттер, чемпионы уже ушли. Пора готовиться к первому туру, — объявила МакГонагалл, и в её голосе не было обычной строгости, только тревога, которую она старалась скрыть.

Гарри поднялся. Вилка со звоном упала на тарелку, и этот звук показался Мириэль неестественно громким в повисшей тишине.

— Удачи тебе, Гарри! — шепнула Гермиона, но её голос дрогнул.

— Угу, — буркнул Гарри, и Мириэль не узнала его собственный голос. Тонкий, чужой, будто говорил не он, а кто-то другой, прячущийся глубоко внутри и боящийся выходить наружу.

Он шагнул к выходу. МакГонагалл положила руку ему на плечо и повела к двери. Мириэль смотрела им вслед и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Место рядом с Гарри опустело, и холод от этой пустоты проник сквозь мантию, сквозь кожу, до самых костей.

Она встала.

— Ты куда? — спросила Гермиона, но Мириэль не ответила. Она просто пошла следом, не думая, что делает, не заботясь о том, что кто-то может её остановить.

Она выбежала из Большого зала и увидела их в конце коридора. Гарри и МакГонагалл спускались по широким каменным ступеням к выходу на улицу.

— Гарри! — крикнула она, и голос её разнёсся по пустому коридору.

МакГонагалл обернулась, её лицо выражало недоумение и неодобрение, но Мириэль было всё равно. Она подбежала к ним, запыхавшись, и остановилась прямо перед Гарри.

— Я провожу тебя, — сказала она.

МакГонагалл хотела возразить, но Гарри опередил её.

— Пусть идёт, — тихо сказал он. — Пожалуйста.

Профессор посмотрела на него, потом на Мириэль, потом вздохнула и кивнула.

Они вышли в холодный ноябрьский полдень. Ветер бил в лицо, небо было серым, тяжёлым, будто само небо готовилось к чему-то страшному. Деревья стояли голые, без листьев, и их ветви тянулись вверх, как скрюченные пальцы.

Гарри шёл впереди. Мириэль на шаг позади. МакГонагалл замыкала шествие, молчаливая и напряжённая.

Мириэль смотрела на спину Гарри, на его взъерошенные ветром волосы, на то, как он сжимает палочку в кармане, и чувствовала, что должна что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что он запомнит, если вдруг…

Она не позволила себе закончить эту мысль.

— Гарри, — окликнула она, и он замедлил шаг, но не обернулся.

— Ты не должен бояться, — сказала Мириэль. — Драконы страшные, но ты страшнее. Они умеют летать и все такое, но ты их в сто раз лучше.

Он чуть повернул голову, и она увидела его профиль. Он не улыбнулся.

— Ты пережил проклятие, от которого никто не выживает, — продолжала Мириэль, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ты прошёл через Тайную комнату, через лабиринт, через дементоров. Ты спас Гермиону от тролля на первом курсе. Дракон не страшнее всего этого.

Гарри остановился полностью и повернулся к ней. Его лицо было бледным, но глаза горели недоумением.

— Откуда ты знаешь про тролля? — спросил он. Все остальное он рассказал ей за прошедший месяц, а вот про тролля упомянуть как-то забыл.

Мириэль чуть улыбнулась.

— Гермиона рассказала. Когда мы подружились. Она тобой восхищается, знаешь ли. Не так, как ты думаешь. Просто… считает тебя героем.

Гарри усмехнулся.

— Я не герой, — сказал он.

— Нет, герой, — Мириэль сделала шаг вперёд и взяла его за руку. Пальцы у него были холодными, но он не отстранился. — Ты просто не знаешь этого. А я знаю.

МакГонагалл деликатно кашлянула за спиной, напоминая, что время идёт.

Гарри кивнул, разжал её руку и пошёл дальше. Но она заметила, что шаг его стал твёрже, а плечи расправились. Кажется ее слова всё-таки хоть немного, но помогли.

Они вышли на открытое пространство, откуда уже была видна арена. Огромная, каменная, с высокими стенами, из-за которых иногда вырывались клубы дыма и доносился глухой рёв.

Гарри остановился у входа в шатёр чемпионов. МакГонагалл жестом показала, что ей нужно идти, и скрылась за пологом, оставив их вдвоём.

— Спасибо, — тихо сказал Гарри. — За то, что пришла.

— Я всегда буду приходить, — ответила Мириэль, и эти слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. — Может быть не зря шляпа распределила меня на Гриффиндор. Всё-таки я нарушила семейную традицию.

Гарри посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом шагнул к шатру, но перед тем, как скрыться, обернулся.

— Если вернусь, — сказал он, — может, сходим в Хогсмид? Не за книгами или чем-то ещё. Просто так. Скажем, выпить сливочного пива?

Мириэль кивнула, не доверяя своему голосу. Вполне возможно, что сейчас она могла бы сморозить какую-нибудь глупость.

Гарри скрылся за пологом.

Она осталась одна, стоять под холодным ноябрьским небом, и чувствовать, как её сердце колотится где-то в горле. Вокруг неё суетились люди, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то молился. А она стояла и смотрела на шатёр, за которым исчез Гарри, и думала:

«Только вернись. Пожалуйста, только вернись».

Мириэль и Гермиона поднялись на трибуны последними, потому что Мириэль долго не могла заставить себя оторваться от шатра, где скрылся Гарри. Ей казалось, что если она останется рядом, то сможет его защитить. Но Гермиона вовремя остановила ее, потащив к трибунам.

Трибуны уже были заполнены. Тысячи лиц, тысячи голосов сливались в один сплошной гул, который отражался от каменных стен и усиливался многократно. Воздух пах сыростью, замёрзшей землёй и ещё чем-то неуловимым, чем пахнет перед большими событиями.

Они нашли свободные места у самого края. Отсюда был виден каждый уголок арены. Камни, серые и холодные, высокие стены, покрытые инеем, и внизу, где-то за пределами видимости, прятались драконы. Мириэль слышала их рёв. Низкий, протяжный, он заставлял волосы на руках вставать дыбом, а сердце пропускать удары.

Людо Бэгмен стоял в центре поля, раскинув руки, как фокусник перед представлением. Его голос, усиленный магией, разносился над трибунами, перекрывая шум толпы.

— Добро пожаловать, дамы и господа, на первое испытание Турнира Трёх Волшебников! — провозгласил он, и толпа взревела так, что у Мириэль заложило уши. — Сегодня наши чемпионы покажут всё, на что способны. Их задача — добыть золотое яйцо, которое охраняет дракон. Каждый дракон был выбран случайно. Каждый чемпион будет сражаться один на один.

Он сделал паузу, и в этой паузе Мириэль услышала, как кто-то позади неё шепчет: «Говорят, одного уже убили на тренировке».

— Правила просты, — продолжил Бэгмен. — Чемпион должен забрать яйцо. Всё остальное не важно. Как он это сделает — его дело. Оценки будут выставляться судьями за скорость, смекалку и храбрость.

Он повернулся к шатру чемпионов, который виднелся внизу, у самого входа на арену, и взмахнул рукой.

— Первый чемпион — Седрик Диггори!

Трибуны взорвались аплодисментами. Где-то слева, где сидели пуффендуйцы, раздался восторженный визг. Мириэль хлопала вместе со всеми.

Седрик вышел на арену. Он был высоким, красивым, с уверенной походкой и спокойным лицом, но Мириэль заметила, как побелели его костяшки на палочке. Он сжимал её так сильно, будто хотел сломать.

Дракон появился из-за каменной стены. Шведский короткорылый, серебристо-голубой, с длинной шеей и шипастым хвостом, который бил по земле, выбивая искры. Его глаза горели жёлтым огнём, а из пасти вырывались клубы дыма. Он уставился на Седрика, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только голод, ярость и желание убивать.

Седрик поднял палочку. Рядом с ним лежал камень — серый, огромный, почти в половину его роста. Седрик взмахнул палочкой, и камень начал меняться. Он вытягивался, покрывался шерстью, и через секунду рядом с чемпионом стояла огромная собака. Она зарычала на дракона, но дракон даже не посмотрел в её сторону. Его жёлтые глаза были прикованы к Седрику.

Мириэль сжала подлокотник скамьи. Наблюдать за этим было и весело и страшно. Дракон не купился на уловку.

Седрик попробовал снова. На этот раз он превратил камень в дракониху. Самка короткорылого была меньше настоящего дракона, но очень похожа. Она склонила голову, принюхиваясь, и настоящий дракон замер. Его глаза перебегали с самки на Седрика и обратно. Мириэль видела, как он колеблется.

Седрик сделал шаг вперёд. Дракон взревел и метнул огонь. Стена пламени, ослепительно яркая, с рёвом вырвалась из его пасти. Седрик отскочил, но пламя лизнуло его плечо. Мантия задымилась, запахло горелой тканью. Мириэль видела, как Седрик зашипел от боли, но не остановился. Он продолжал колдовать, превращая камни в собак, в драконих, в людей. Арена наполнилась призрачными фигурами, которые метались вокруг дракона, отвлекая его.

И дракон наконец запутался. Он вертел головой, не понимая, кто из них настоящий. Седрик рванул к яйцам. Мириэль видела, как он бежит, как его ноги скользят по мокрой траве, как он протягивает руку к золотому яйцу, которое блестит между когтистых лап. Дракон дёрнулся, но было поздно. Седрик схватил яйцо и отбежал в сторону, держа его над головой.

Трибуны взорвались аплодисментами. Мириэль хлопала вместе со всеми, но её ладони были мокрыми от пота.

Следующей была Флёр Делакур. Она вышла на арену с высоко поднятой головой, её серебряные волосы развевались на ветру. Она выглядела как статуя — красивая, холодная, недосягаемая. Но Мириэль видела, как дрожат её руки, как она сжимает палочку, как её губы шевелятся, будто она молится.

Дракон, валлийский зелёный, оказался быстрым и агрессивным. Он метался по арене, не давая Флёр приблизиться. Его зелёная чешуя блестела на солнце, а из пасти вырывались длинные струи пламени.

Флёр подняла палочку и попыталась усыпить его. Её голос звенел, заклинание вылетало чётко, уверенно, но дракон не засыпал. Он только мотнул головой и снова бросился на неё. Флёр отскочила, споткнулась о камень и едва удержалась на ногах.

Дракон метнул огонь. Флёр увернулась, но пламя опалило её волосы. Трибуны ахнули. Мириэль видела, как Флёр вскрикнула, как прижала руку к голове, но не остановилась. Она снова подняла палочку и выкрикнула заклинание. На этот раз дракон замер. Его глаза закрылись, голова опустилась на землю, и он засопел, как огромный пёс, уставший после долгой прогулки.

Флёр бросилась к яйцам. Она схватила одно и побежала, спотыкаясь, задыхаясь, но не останавливаясь. Дракон за её спиной заворочался, но не проснулся.

Третьим был Виктор Крам. Он вышел на арену медленно, ссутулившись, с палочкой в руке. Его лицо было угрюмым, сосредоточенным, а глаза сузились, как у хищника, готового к прыжку.

Дракон, китайский огненный шар, был самым агрессивным. Красная чешуя, длинные шипы на хвосте, глаза, которые горели ненавистью. Он бил хвостом, плевался огнём и не давал Краму приблизиться.

Крам остановился в нескольких метрах от дракона, поднял палочку и выкрикнул заклинание. Мириэль не поняла, что это было, но дракон закричал. Такой звук она слышала впервые в жизни — нечеловеческий, полный боли и ужаса. Дракон катался по земле, сжимал голову лапами, а Крам метнулся к яйцам. Он схватил одно и отбежал, пока дракон не пришёл в себя.

Аплодисменты были оглушительными, но Мириэль не хлопала. Она сидела, сжимая подлокотник, и смотрела на шатёр, из которого должен был выйти Гарри. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышат все вокруг.

— И наконец, четвёртый чемпион — Гарри Поттер! — объявил Бэгмен.

Толпа загудела громче. Аплодисменты смешались со свистом и выкриками оскорблений. Кто-то крикнул: «Позор!», кто-то: «Сгори!». Мириэль сжала зубы. Она не оглядывалась. Она смотрела на шатёр.

Гарри вышел. Он шёл медленно, его ноги будто прилипали к земле, но он не оглядывался. Палочка в руке, лицо бледное, почти белое, но спокойное. Только глаза. Мириэль видела его глаза даже отсюда — широко раскрытые, полные страха, который он пытался скрыть.

Дракониха сидела в центре загона, огромная, чешуйчатая, с полураскрытыми крыльями. Её золотистая чешуя переливалась на солнце, а длинный шипастый хвост бил по промёрзшей земле, оставляя глубокие борозды. Между передних лап, на небольшом возвышении, лежали яйца. Золотые, блестящие. Одно из них должно было стать целью Гарри.

Дракониха смотрела на него. Её жёлтые глаза, полные голода и ярости, не отрывались от его лица. Мириэль видела, как она напряглась, как её крылья чуть приподнялись, как пасть приоткрылась, показывая ряды острых зубов.

Гарри поднял палочку. Мириэль задержала дыхание.

— Акцио «Молния»! — крикнул он, и его голос разнёсся по всей арене.

Тишина. Мириэль не слышала ни голосов, ни ветра, ни собственного сердца. Она смотрела на небо, ожидая увидеть метлу. Секунда. Две. Три. Ей показалось, что прошла вечность.

И метла прилетела. Рассекая воздух, со свистом, похожим на крик птицы, она влетела в загон и зависла позади Гарри.

Мириэль выдохнула. Она не заметила, что не дышала всё это время.

Гарри вскочил на метлу и взлетел. Мириэль никогда не видела его таким. Волосы развевались на ветру, лицо было сосредоточенным, спокойным. Он был в своей стихии, и страх, который терзал её всё это время, вдруг отступил. Он умел летать. Он справится.

Гарри спикировал к земле, облетая дракониху по кругу. Она метнула огонь, ослепительная стена пламени взметнулась вверх, но Гарри уже был выше. Он взмыл в небо, потом снова камнем упал вниз. Дракониха следила за ним, вертя головой на длинной шее, и Мириэль видела, как её хвост бьёт по земле, выбивая искры.

— Давай, давай, — шептала Мириэль, сжимая кулаки. — Ещё немного.

Дракониха махнула хвостом. Шипы, длинные и острые, сверкнули в воздухе. Гарри ушёл в сторону, но один из шипов задел его плечо. Мириэль видела, как разорвалась мантия, как брызнула кровь. Она замерла. Сердце остановилось. Время остановилось.

Гарри не упал. Он только поморщился, прижал руку к плечу и снова рванул вверх. Дракониха взревела, стрельнула огнём, но Гарри был недосягаем.

Он кружил над драконом, дразнил его, заставлял поворачиваться. Дракониха тянулась за ним, расправляла крылья, и Мириэль поняла, что он задумал. Он хочет, чтобы она поднялась.

— Давай, — прошептала Мириэль. — Давай, поднимайся.

Дракониха поднялась. Её огромные крылья расправились, закрывая солнце. Гарри в ту же секунду рванул вниз, к яйцам. Он летел так быстро, что Мириэль едва успевала следить за ним. Его рука оторвалась от метлы, пальцы сомкнулись на золотом яйце, и он взмыл вверх, уворачиваясь от последней, отчаянной струи пламени.

Тишина.

А потом трибуны взорвались. Крики, вопли, свист, хлопки. Мириэль не слышала ничего. Она смотрела на Гарри, который кружил над ареной, сжимая в руке золотое яйцо, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она не вытирала их. Не могла.

Гермиона рядом что-то кричала, обнимала её, трясла за плечи, но Мириэль не реагировала. Она смотрела на Гарри, живого, целого, и единственное, что имело значение — это что он там, наверху, и он жив.

— Он сделал это, — прошептала она. — Он жив.

— Жив, — ответила Гермиона, и её голос дрожал. — Он справился.

Мириэль выдохнула. Так глубоко и шумно, будто выдохнула всю боль, весь страх, всё отчаяние. Она посмотрела на свои руки. Они тряслись. Колени подкашивались, и если бы Гермиона не держала её под локоть, она бы упала.

— Я сейчас упаду, — сказала она, и это была не шутка.

— Держись, — ответила Гермиона. — Ещё немного. Скоро всё закончится.

Мириэль смотрела, как Гарри приземляется, как его окружают колдомедики, как он отмахивается от них. Смотрела, как он встаёт, как поднимает яйцо над головой, как улыбается. Не той улыбкой, которую она видела раньше — спокойной, уверенной. А другой — усталой, но счастливой.

И Мириэль поняла, что никогда не забудет эту улыбку. Никогда.

Они сидели в тишине, нарушаемой только голосами за пологом шатра и редкими всхлипами ветра, который пробирался сквозь щели. Гарри не отпускал её руку, и Мириэль чувствовала, как его пальцы слегка дрожат — то ли от холода, то ли от напряжения, которое никак не хотело отпускать его после пережитого. Ей хотелось сказать что-то ещё, что-то важное, но слова не шли, застревали в горле, и она просто сидела рядом, слушая его дыхание.

За время, что они провели в шатре, Мириэль успела рассмотреть каждую царапину на его лице, каждую ссадину на руках. Она видела, как блестят его глаза — не от страха уже, а от какой-то странной усталой радости, будто он только что проснулся после долгого кошмара и никак не мог поверить, что всё закончилось. Гарри сжимал золотое яйцо, которое положил рядом на скамью, и иногда поглядывал на него, будто проверяя, не исчезло ли.

Мириэль хотела спросить, больно ли ему, хотела сказать, что он дурак, что она чуть с ума не сошла от страха, но вместо этого просто молчала. Гарри тоже молчал. И в этом молчании было что-то такое, что не нуждалось в словах.

Она почти забыла, где они находятся. Почти поверила, что этот момент может длиться вечно.

Вдруг полог шатра дёрнулся. Мириэль не успела даже повернуть голову, как яркая вспышка ослепила её на секунду. Кто-то щёлкнул камерой.

— Просто прелестно, — раздался сладкий, приторный голос, от которого у Мириэль по спине пробежали мурашки. — Просто прелестно. Два юных сердца, переживших дракона, находят утешение в объятиях друг друга.

Мириэль резко отдёрнула руку, будто обожглась, и обернулась.

Рита Скитер стояла у входа, прижимая к глазу камеру. Её лицо сияло довольной улыбкой, а зелёное перо уже строчило в маленьком блокноте, который она держала в другой руке. Женщина была одета в ярко-розовую мантию, которая на фоне серого шатра и тёмных одежд Гарри казалась почти неприличной.

— Мисс Скитер, — холодно сказал Гарри, и его голос зазвенел от напряжения. — Вы не имеете права здесь находиться.

— Имею, дорогой, имею, — пропела журналистка, делая ещё один шаг вперёд. — Свобода прессы. Вы, должно быть, слышали о таком понятии.

Мириэль встала, неосознанно заслоняя собой Гарри. Ей хотелось вытолкать эту женщину вон, но она понимала, что это только ухудшит ситуацию.

— Чего вы хотите? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Скитер посмотрела на неё с притворным сочувствием, но её глаза блестели от предвкушения.

— Всего лишь правду, дорогая, — сказала она, и её перо забегало по странице быстрее. — Как давно вы встречаетесь? Как вы скрывали свои отношения от всех? И, конечно, самое главное... — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — как вы посмели отбить у Джинни Уизли мальчика, который выжил? По словам вашего друга девочка влюблена в него.

Мириэль почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Мы не встречаемся, — сказала она сквозь зубы. — И я никого не отбивала.

— О, конечно, конечно, — Скитер кивнула, но её перо продолжало писать. — Просто друзья, просто поддержка в трудную минуту. Мои читатели обожают такие истории. «Гарри Поттер и таинственная незнакомка: любовь на фоне драконов».

— Вы не посмеете, — произнёс Гарри, поднимаясь. Его лицо побледнело ещё больше, а кулаки сжались.

— Посмею, дорогой, — Скитер спрятала камеру в сумку и поправила мантию. — Это будет сенсация. Самый юный чемпион Турнира и загадочная девушка из семьи Малфоев, которая предала род ради любви. Вы себе даже не представляете, сколько газет я продам.

Она выпорхнула из шатра так же внезапно, как и появилась, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение неминуемой катастрофы.

Мириэль смотрела на колышущийся полог и чувствовала, как внутри всё холодеет. Она знала, что это значит. Завтра утром выйдет статья. И все узнают. Профессора, студенты, Малфои. Люциус, который будет в ярости. Драко, который будет смеяться. И Джинни, которая, наверное, возненавидит её.

— Прости, — тихо сказал Гарри, и в его голосе было столько вины, что у Мириэль сжалось сердце.

— За что? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я втянул тебя в это.

Мириэль повернулась к нему. Его лицо было встревоженным, глаза смотрели на неё с беспокойством. Она вдруг поняла, что он боится не за себя. Боится за неё.

— Ты не втянул, — сказала она. — Я сама. И если завтра обо мне напишут гадости... мне плевать.

— Правда? — не поверил он.

— Правда, — Мириэль усмехнулась и снова села рядом. — Я пережила Малфоев и французскую школу. Переживу и это.

Гарри хотел что-то сказать, но она перебила его:

— Ты живой. Это главное.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул и опустил глаза.

За пологом шатра шумели голоса, кто-то смеялся, кто-то спорил. Жизнь продолжалась, не замечая их маленькой драмы. Мириэль взяла Гарри за руку снова. На этот раз она не отпустила бы её, даже если бы весь мир смотрел на них.

— Всё будет хорошо, — сказала она, хотя сама не была в этом уверена.

— Хорошо, — ответил Гарри, хотя тоже не верил.

Они сидели рядом, сжимая друг другу руки, и ждали, что будет дальше. А завтра наступит утро, и «Ежедневный пророк» выйдет с новой сенсацией на первой полосе. Но это будет завтра. А сегодня они были живы. И этого пока достаточно.

Солнце слабо пробивалось через занавески, пытаясь напомнить, что ноябрь ещё не закончился, но силы у него уже почти не оставалось. За окном серел хмурый рассвет, и первые лучи едва касались замёрзших стёкол, не в силах их прогреть. Несмотря на то, что во дворе Хогвартса уже лежал снег и деревья стояли голые и чёрные, будто обугленные спички, в замке было достаточно тепло, чтобы окно на ночь оставалось открытым. И сейчас комнату девочек номер четыре овевал слегка прохладный воздух, уже почти зимний, пахнущий свежестью и далёкими холодами, которые скоро накроют школу с головой.

Мириэль уже давно не спала, чем удивила прежде всего себя. Она лежала на спине, закутавшись в одеяло, и просто смотрела на слегка потемневший от времени потолок, где в слабом утреннем свете ещё можно было разглядеть старые трещины и неровности штукатурки, похожие на карту неизведанной страны. Вчера вечером после празднования победы Гарри в первом испытании она с близнецами Уизли отправилась в очередное приключение. Они посетили кухню, где их встретили сотни домовиков — маленьких, суетливых, с огромными глазами и морщинистыми лицами, — которые, казалось, знали о каждом студенте больше, чем те сами о себе. Было весело, было шумно, и Мириэль впервые за долгое время почувствовала себя почти счастливой. Но сейчас вчерашнее приключение осталось будто в прошлой жизни, далёкой и почти нереальной, словно его и не было вовсе.

Мириэль снова приснился кошмар.

Сюжет был почти тем же самым, что и в прошлый раз, но кое-что изменилось. Сегодня женщина, приснившаяся ей пару недель назад, не просто стояла в пустом коридоре и улыбалась. Она сидела на краю каменной скамьи, закинув ногу на ногу, и спокойно перебирала пальцами браслет, судя по всему сделанный из мелких костей, которые поблёскивали в тусклом свете, как перламутр. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым, и улыбка не исчезала с губ — не та пугающая, застывшая улыбка, что была в прошлый раз, а другая, почти тёплая, будто она знала что-то такое, чего Мириэль пока не понимала, и ждала, когда та наконец догадается сама. Голоса не было. Только эта женщина, её браслет из костей и странное, давящее чувство, что всё это уже когда-то было.

От этой улыбки Мириэль проснулась посреди ночи и больше не могла уснуть, хотя часы показывали только половину четвёртого и за окном было ещё совершенно темно. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как ровно дышат соседки по комнате. Где-то внизу, в гостиной, потрескивал догорающий камин, и этот звук казался почти уютным, если бы не мысли, которые роились в голове, как встревоженные осы. Она перебирала в памяти детали сна: каменную скамью, браслет, улыбку. Ничего нового. Но от этого становилось только тревожнее.

— Доброе утро, — едва разлепив сонные глаза, проговорила Гермиона, приподнимаясь на локте и щурясь от слабого утреннего света. Её волосы, как всегда, торчали в разные стороны, и она машинально пригладила их, хотя это не помогло. — Как спалось?

Мириэль хотела бы сказать, что всё хорошо, что кошмары больше не мучают её и она выспалась как никогда. Но она промолчала, лишь пожала плечами, отвернулась к стене и натянула одеяло выше. На какие-то слова не осталось сил. Ужасно хотелось спать, веки тяжелели, но уснуть она не могла. Во-первых, сегодня была пятница, а значит, с утра зелья у Снейпа. Пропустить это занятие она не могла, потому что профессор и так смотрел на неё с подозрением, и одно лишнее отсутствие могло стать поводом для нового выпада в её сторону. Во-вторых, она боялась, что если уснёт, то снова провалится в тот же кошмар, снова увидит эту женщину с её странной спокойной улыбкой и браслетом из костей.

Гермиона заметила, что Мириэль выглядит испуганной, и села на её кровати.

— Что тебе снилось? — спросила она тихо, и в её голосе не было обычной деловитости, только искреннее беспокойство. — Ты кричала во сне. Я слышала.

Мириэль помолчала, собираясь с мыслями. Рассказывать не хотелось, но Гермиона смотрела на неё с таким участием, что врать было стыдно.

— Женщина, — наконец сказала она. — С браслетом из костей. Она сидит в пустом коридоре и улыбается. Это выглядит жутко.

— Та же самая, что и в прошлый раз?

Мириэль хотела было удивиться, что Гермиона знает о кошмаре, но вовремя вспомнила, что она сама недавно рассказала ей о кошмаре.

— Да. Но теперь она не говорит ни слова.

Гермиона нахмурилась, обдумывая услышанное.

— Может, стоит рассказать профессору МакГонагалл? Или Дамблдору? Они могли бы…

— Нет, — перебила Мириэль слишком резко. — Не надо. Они подумают, что я сумасшедшая.

Гермиона хотела возразить, но, увидев лицо Мириэль, только вздохнула.

— Хорошо. Но если станет хуже, ты обещаешь сказать?

— Обещаю, — соврала Мириэль и отвернулась к стене.

— Говорила я вам, — сказала Гермиона полчаса спустя, сидя перед маленьким зеркалом и распутывая непослушные пряди, которые никак не хотели укладываться в причёску. — Не стоит праздновать до полуночи. К тому же я не видела, как ты ложилась. Опять гуляла с близнецами?

Мириэль не ответила. Она села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в стену. В голове всё ещё звучал тот образ из сна, спокойная улыбка, перебирающие костяшки пальцы. Мириэль не знала, что именно должна узнать, но внутри уже поселился холодный, липкий страх, который не проходил даже под тёплым одеялом и, казалось, проникал всё глубже, в самые кости.

Когда Гермиона вышла из ванной, уже полностью одетая и с мокрыми волосами, замотанными в полотенце, Мириэль наконец заставила себя подняться. Она молча оделась, молча привела волосы в порядок, заплетая их в привычную тугую косу, и молча вышла из спальни, оставив Гермиону догонять себя.

По пути в Большой зал они спустились по винтовой лестнице из Гриффиндорской башни и повернули в главный коридор. На лестнице, где с утра всегда было многолюдно, Мириэль обогнала группа слизеринцев. Пэнси Паркинсон, которая шла впереди, оглянулась, заметила её и громко, чтобы все слышали, сказала своей подруге:

— Ну надо же, наша девочка из Шармбатона уже успела затащить в постель самого Поттера. Быстро она работает.

Её подруги захихикали. Мириэль почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она хотела ответить, сказать что-то язвительное, но слова застряли в горле. Ей казалось, что все вокруг смотрят только на неё, что каждый смешок относится к ней.

Гермиона, которая шла рядом, взяла её за руку и тихо сказала:

— Не обращай внимания. Они просто завидуют.

— Чему? — прошептала Мириэль.

— Тому, что ты не такая, как они. И тому, что ты рядом с Гарри.

Мириэль ничего не ответила. Она сжала зубы и пошла дальше, стараясь не смотреть в сторону слизеринцев.

В Большой зал она вошла одна. Гермиона задержалась у входа, поправляя сумку и перекидываясь парой слов с какой-то девушкой с Когтеврана, и Мириэль не стала её ждать.

И сразу почувствовала что-то неладное.

Тишина. Не полная, конечно — в зале гудели голоса, звенели ложки и тарелки, кто-то громко смеялся в дальнем конце стола, — но какая-то странная, приглушённая, будто каждый говорил вполголоса, оглядываясь по сторонам. Кто-то замолкал, когда она проходила мимо. Кто-то провожал её взглядом, слишком долгим, слишком внимательным, слишком липким. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью, и Мириэль слышала обрывки фраз, которые не хотела слышать: «Малфой», «Поттер», «эта девчонка», «читали статью?», «она же из семьи Малфоев».

Она сжала зубы и пошла к столу Гриффиндора, стараясь не смотреть по сторонам, держа спину прямой и подбородок высоко поднятым, как учила Нарцисса. Она чувствовала эти взгляды спиной, кожей, каждой клеточкой тела, но не оборачивалась. Не имела права. Не здесь. Не перед ними.

Гарри и Гермиона уже сидели на своих местах. Рон был рядом — впервые за долгое время. Он извинился перед Гарри сразу после турнира и сейчас их дружба снова вернулась в прежнее русло. Единственным исключением была Мириэль, которая влилась в их компанию.

— Что происходит? — спросила она, садясь рядом с Гарри и бросая сумку на пол. — Почему все на меня пялятся? Я что, не так оделась?

Гарри не ответил. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, и он выглядел так, будто не спал всю ночь, глядя в потолок и думая о том, что будет завтра. Он молча протянул ей газету, и Мириэль узнала «Ежедневный пророк» по знакомому логотипу на первой полосе. Газета была ещё свежей, пахла типографской краской, и на первой полосе красовалась их фотография.

Мириэль развернула газету и прочитала.

«ГАРРИ ПОТТЕР И ТАИНСТВЕННАЯ НЕЗНАКОМКА: ЛЮБОВЬ, КОТОРАЯ ВЗОРВАЛА ТУРНИР»

Специальный репортаж Риты Скитер

Первый день испытаний Турнира Трёх Волшебников запомнится не только драконами и героическими подвигами чемпионов, но и событием, которое, пожалуй, взволнует наших читателей куда больше. Речь идёт о внезапном романе Гарри Поттера, мальчика, который выжил, и загадочной девицы, о которой до сих пор никто ничего не знал.

Мириэль Малфой, племянница известного Люциуса Малфоя, появилась в Хогвартсе всего несколько недель назад и уже успела не только втереться в доверие к Избранному, но и, по слухам, поссорить его с лучшим другом Рональдом Уизли. Неужели ревность? Или что-то более коварное?

Наши источники утверждают, что между Поттером и Малфой уже давно не просто дружба. Свидетели видели, как после первого испытания, когда Гарри едва не погиб от лап дракона, девушка бросилась к нему в объятия прямо в шатре чемпионов. Страстные объятия, слёзы и полное отсутствие смущения — что это, как не доказательство бурного романа?

«Они постоянно вместе, — поделилась с нами одна студентка, пожелавшая остаться неизвестной. — Она всюду ходит за ним, даже в библиотеку. И он, кажется, не против».

Другая свидетельница добавила: «Она не такая, как другие Малфои. Но разве можно верить кому-то из этой семьи?»

Люциус Малфой, известный своим влиянием и связями, уже отказался комментировать эту ситуацию. Но, по словам инсайдеров, он в ярости. Ещё бы, его собственная племянница, которую он приютил после смерти родителей, позорит фамилию, крутя роман с главным врагом семьи.

Что же касается самого Гарри Поттера, он выглядел растерянным, когда мы попытались взять у него интервью. «Мы просто друзья», — заявил он, но его покрасневшие щёки и сбивчивая речь говорят об обратном.

Неужели мальчик, который выжил, наконец нашёл свою любовь? Или эта загадочная девица преследует какие-то свои цели?

Следите за новостями. Мы будем держать вас в курсе.

Мириэль перечитала статью дважды. Потом ещё раз. С каждым абзацем её лицо становилось всё более каменным, а пальцы, сжимающие газету, белели, будто она боялась, что если выпустит её, то случится что-то непоправимое.

— Это ложь, — сказала она, откладывая газету, и её голос звучал глухо, будто она говорила не с Гарри, а сама с собой. — Всё это ложь. Каждое слово. Мы не встречаемся. И никогда не встречались.

— Я знаю, — тихо ответил Гарри. Он смотрел в тарелку, и его пальцы нервно теребили край скатерти. — Но всем плевать. Они уже поверили. Ты же видишь, как они смотрят.

Мириэль подняла глаза. На неё смотрели. Слизеринцы усмехались, перешёптывались, показывали пальцами. Кто-то из Когтеврана рассматривал её с любопытством, будто она была диковинным зверем. Даже среди гриффиндорцев были те, кто отводил взгляд, будто им было стыдно сидеть с ней за одним столом, будто она была заразной. Она заметила, как третьекурсница, сидевшая напротив, отвернулась и что-то прошептала соседке. Та хихикнула.

Она не могла есть. Кусок не лез в горло, и Мириэль просто сидела, глядя в пустую тарелку, чувствуя, как внутри закипает злость и горечь одновременно. Ей хотелось перевернуть стол, закричать, чтобы все заткнулись, но она сдерживалась.

— Я пойду, — сказала она, поднимаясь. — На уроки.

Она ушла, не оглядываясь, и её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, пока она не скрылась за поворотом. В груди колотилось сердце, и она чувствовала, как предательски щиплет глаза. «Только не плакать», — сказала она себе. «Только не здесь».

Снейп ждал её в классе зельеварения, когда Мириэль пришла почти за час до начала, надеясь, что здесь, в тишине и темноте подземелья, никто не будет пялиться на неё и шёпотом обсуждать её личную жизнь. В подземелье было сыро и холодно, пахло какими-то травами и, как всегда, чем-то кислым. Мириэль села за последнюю парту, положила перед собой учебник и уставилась в стену, не читая, не думая, просто существуя.

Мысли путались, смешивались, возвращались к той статье, к фотографии в шатре, к репортёрше, которая смотрела на неё с таким торжеством. Она вспоминала каждое слово, каждую запятую. «Любовь, которая взорвала Турнир». Какая чушь. Они просто обнялись. Один раз. От страха и облегчения. А теперь об этом знает весь магический мир.

Студенты подтягивались постепенно. Кто-то косился на неё, кто-то откровенно пялился, кто-то шептался с соседом, и Мириэль слышала смешки. Она сидела, сжав зубы, и ждала. Рука, лежавшая на учебнике, сжалась в кулак.

Гарри и Гермиона вошли вместе с Роном.

Мириэль заметила это краем глаза. Рон шёл чуть позади, но не с тем угрюмым видом, который был у него последние недели. Сегодня он был рядом. Она увидела, как Рон положил руку на плечо Гарри, наклонился к его уху и что-то шепнул. Гарри кивнул, коротко и устало, даже не улыбнувшись.

Они сели на соседний ряд, всего в нескольких футах от Мириэль. Достаточно близко, чтобы она слышала их голоса, если говорить тихо. И Рон заговорил.

— …она такая же, как и все Малфои, — тихо говорил он, наклоняясь к Гарри. — Ты же знаешь. Она просто дружит с тобой, чтобы подставить. Неужели ты сам не видишь? Посмотри на неё. Она из семьи Малфоев. Они все одинаковые.

Мириэль замерла. Её рука, лежавшая на учебнике, сжалась в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Ты ошибаешься, — ответил Гарри, но в его голосе не было обычной уверенности. Он звучал устало, почти безразлично.

— Я ни в чём не ошибаюсь, — отрезал Рон. — Ты просто не хочешь этого видеть. Она втирается к тебе в доверие, а потом предаст. Как все Малфои.

Мириэль хотела вскочить, закричать, сказать ему в лицо всё, что она о нём думает, выплеснуть ту злость, которая копилась внутри всё утро. Но не сделала ни шага. Только сжала кулаки под партой и уставилась в одну точку на доске. «Не сейчас. Не здесь. Он не стоит того».

Снейп вошёл в класс, и разговор прекратился.

Урок зельеварения тянулся бесконечно долго. Мириэль механически добавляла ингредиенты в котёл, следила за цветом зелья, но мысли её были далеко. Она перепутала последовательность, и зелье потемнело, пошло пузырями. Снейп, проходя мимо, бросил на неё колкий взгляд, но ничего не сказал. Только усмехнулся и снял пять баллов с Гриффиндора за некачественное зелье.

На следующем уроке — трансфигурации — профессор МакГонагалл строго посмотрела на Мириэль, когда та вошла в класс, и её взгляд был таким тяжёлым, что Мириэль на секунду показалось, что её сейчас вызовут к доске. Но МакГонагалл ничего не сказала. Только покачала головой и отвернулась к доске. Мириэль села на своё место, положила перед собой пергамент и приготовилась писать, но рука не слушалась. Она смотрела на задание и не понимала, что нужно делать.

В середине урока МакГонагалл вызвала Мириэль к доске.

— Мисс Малфой, покажите нам, как превратить мышь в табакерку.

Мириэль поднялась, чувствуя на себе взгляды всего класса. Она подошла к доске, взяла палочку и посмотрела на мышь, которая сидела на столе и насторожённо водила носом. Мириэль взмахнула палочкой, произнесла заклинание, но мышь только жалобно пискнула и начала светиться зелёным. Табакеркой она не стала.

Кто-то в классе хихикнул. Мириэль узнала голос Пэнси Паркинсон.

— Попробуйте ещё раз, — сухо сказала МакГонагалл.

Мириэль попробовала. Мышь чихнула, засветилась синим и спряталась за учебником.

— Мисс Малфой, вы сегодня не в форме, — сказала МакГонагалл, и Мириэль показалось, что в её голосе промелькнуло сочувствие. — Садитесь.

Мириэль села, опустив голову. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

На перемене после трансфигурации Гермиона поймала её за локоть и оттащила в пустой коридор.

— Как ты? — спросила она, внимательно глядя в глаза. — Ты бледная. И на зельях у тебя ничего не получилось. И на трансфигурации…

— Я в порядке, — соврала Мириэль, отводя взгляд. — Просто не выспалась.

— Мириэль, — голос Гермионы стал мягче, и она взяла её за руку. — Я знаю, что это неправда. Ты переживаешь из-за статьи.

Мириэль не ответила. Она и сама не знала, что ее так сильно взбесило. Подумаешь, какая-то статья.

— Это другое, — сказала Мириэль. — Просто Уизли... Он говорит такие гадости Гарри и...

— И ты боишься, что он поверит?

Мириэль промолчала. Она не знала, боится ли. Но внутри что-то неприятно сжалось.

— Не поверит, — твёрдо сказала Гермиона. — Гарри не такой. Он знает, кто есть кто. И Рон… Рон просто дурак. Он ещё пожалеет о своих словах.

— Ты в этом уверена? — спросила Мириэль.

— Абсолютно, — ответила Гермиона и сжала её руку. — Держись. Всё утрясётся.

В коридоре показался Гарри. Он заметил их, подошёл и встал рядом, засунув руки в карманы.

— Ты как? — спросил он, глядя на Мириэль. — После той статьи…

— Нормально, — ответила Мириэль, но голос её дрогнул. — Привыкаю.

— Мне жаль, что ты вляпалась в эту историю, — сказал Гарри.

— Сама виновата, — Мириэль усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Не надо было бросаться в объятия на глазах у всей школы.

— Ты волновалась. Это нормально.

— Нормально? — Мириэль подняла на него глаза. — Теперь вся школа думает, что я твоя девушка. И не только школа. Вся страна.

Гарри усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Есть вещи и похуже.

Мириэль не знала, смеяться или злиться. Она только покачала головой и вздохнула.

— Ты невыносим, Поттер.

— Знаю, — ответил он. — Мне уже говорили это.

Они постояли несколько секунд в тишине, и это молчание было не неловким, а почти уютным.

— Пойдём, — сказала Гермиона, когда прозвенел звонок. — У нас уход за магическими существами.

Следующим уроком был уход за магическими существами. Хагрид, который вёл этот предмет, обычно был полон энтузиазма, но сегодня даже он казался каким-то притихшим, будто чувствовал, что в классе висит напряжение.

— Ну, здравствуйте, — сказал он, когда студенты собрались у его хижины. — Сегодня мы будем изучать… э-э-э… ну, в общем, флоббер-червей.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Он поглядывал на Мириэль с таким выражением, будто она была раненым животным, которому нужно помочь, но он не знал как. Это было заметно всем, и Мириэль стало ещё хуже.

Мириэль ковыляла по грязи вслед за остальными, смотрела на флоббер-червей, которые копошились в коробке, и не слушала объяснений Хагрида. Что-то про их пищеварение и полезные выделения. Ей было всё равно.

Она чувствовала на себе взгляды однокурсников и слышала шёпот за спиной. «Вот она, та самая», «Девушка Поттера», «Как ей это удалось?»

Мириэль сжала зубы и делала вид, что рассматривает червей с большим интересом, чем на самом деле.

История магии прошла как в тумане. Профессор Биннс, как всегда, монотонно бубнил о гоблинских восстаниях, и Мириэль была благодарна ему за это безразличие. Она смотрела в окно, на падающий снег, и думала о том, что будет, когда она вернётся к Малфоям на каникулы. Люциус будет в ярости. Нарцисса сделает вид, что ничего не произошло. А Драко… Драко будет смеяться.

За обедом кто-то из старшекурсников, блондин с Когтеврана, которого Мириэль раньше не замечала, подошёл к столу Гриффиндора и спросил, глядя прямо на неё:

— Это правда, что вы с Поттером встречаетесь?

Мириэль подняла голову. Вокруг затихли.

— Нет, — ответила она ровным голосом. — Мы просто друзья.

Старшекурсник усмехнулся, покачал головой и отошёл, не веря ни одному её слову.

— Наглец, — прошипела Гермиона. — Нужно написать жалобу в «Ежедневный пророк».

— Бесполезно, — отмахнулась Мириэль. — Они напечатают ещё одну статью, и будет только хуже.

Гермиона хотела возразить, но Мириэль уже отвернулась к окну.

Вечером, когда она вернулась в гостиную Гриффиндора, надеясь наконец найти покой, тишину и возможность просто посидеть у камина, закрыв глаза и ни о чём не думая, всё пошло не так.

В окно влетела сова. Не школьная, но знакомая — серая, невзрачная, с жёлтыми глазами, которые смотрели на Мириэль с неприятной пристальностью, будто оценивали, и с грязными перьями, будто она пролетела сквозь бурю. Она бросила конверт прямо на пол перед камином и улетела, даже не дождавшись ответа.

Мириэль узнала этот конверт. Тёмно-зелёный, с серебряной печатью, на которой был вытеснен герб Малфоев. Она видела такие конверты сотни раз. В них приходили письма от Люциуса, от Нарциссы, иногда даже от Драко. Но в этих письмах никогда не было ничего хорошего.

Она не успела даже подойти, как конверт взорвался голосом.

— МИРИЭЛЬ МАЛФОЙ! — разнёсся по гостиной ледяной голос Люциуса, усиленный магией так, что задрожали стёкла в книжных шкафах, а портреты на стенах замерли, приоткрыв рты, и даже камин, казалось, на секунду притих. — ТЫ ПОЗОРИШЬ НАШУ СЕМЬЮ СВОИМ ПОВЕДЕНИЕМ. МАЛО ТОГО, ЧТО ТЫ ПОСТУПИЛА НА ГРИФФИНДОР, ТЕПЕРЬ ТЫ ПОЗВОЛЯЕШЬ СЕБЕ ТАКОЕ? ЭТО НЕВЕРОЯТНАЯ ДЕРЗОСТЬ. КОГДА ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ ДОМОЙ, ТЕБЯ ЖДЁТ СЕРЬЁЗНЫЙ РАЗГОВОР. Я НАДЕЮСЬ, ТЫ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЁМ РЕЧЬ.

Голос смолк так же внезапно, как и появился. В гостиной повисла тишина. Гриффиндорцы замерли, глядя то на Мириэль, то на дверь. Кто-то из первокурсников испуганно пискнул.

Рон усмехнулся.

Это была короткая, едва заметная усмешка, но Мириэль её увидела. И услышала. И что-то внутри неё щёлкнуло.

— Тебе смешно? — спросила она, поворачиваясь к ним. Голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар хлыста. — Тебе смешно, Уизли?

Рон дёрнул плечом, пытаясь сохранить невозмутимость, но его лицо покраснело.

— Я просто подумал…

— Ты ничего не подумал, — перебила Мириэль. Она шагнула к нему, и Рон невольно отодвинулся в кресле. — Ты сидишь здесь, в своей гриффиндорской башне, в безопасности, и усмехаешься, когда какой-то мерзавец кричит на меня на всю школу. Ты, который бросил своего лучшего друга только потому, что ему повезло стать чемпионом. Ты, который ничего не знает ни о Малфоях, ни о моей жизни, ни о том, через что мне пришлось пройти.

Она замолчала, чтобы перевести дыхание. Гостиная замерла. Даже портреты на стенах, казалось, затаили дыхание.

— Ты считаешь, что я такая же, как они? — продолжила Мириэль, и её голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Что я хочу подставить Гарри? Что я плету интриги? Да я…

Она хотела сказать что-то ещё, но слова кончились. В груди колотилось сердце, и она чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

Гарри встал с кресла и подошёл к ней.

— Мириэль, — тихо сказал он. — Не надо. Он ничего не понимает.

— Знаю, — выдохнула она. — Но я не позволю ему смеяться надо мной. Ни ему, ни кому-либо ещё.

Она развернулась, подошла к столу, взяла перо и пергамент и написала всего несколько слов, ровным, твёрдым почерком, который не дрожал:

«Мне всё равно. Делайте что хотите».

Сова, которая сидела на подоконнике и ждала, дёрнула головой, будто удивилась такой дерзости, снова взлетела, схватила письмо и исчезла в темноте.

Мириэль стояла у камина, глядя на огонь, и чувствовала, как внутри неё что-то рушится и строится заново. Старое, выжженное ложью и страхом, уходило, уступая место чему-то новому, ещё хрупкому, но такому живому. Она не знала, что будет дальше, но знала, что обратно пути нет.

Гарри смотрел на неё из кресла. Он сжимал подлокотники, и в его голове стучала одна мысль. «Она кого-то мне напоминает. Кого-то, кого я видел. Но где? Когда?»

— Она просто похожа на Малфоев, — сказал Рон, заметив его взгляд. — Мы видели её на матче с Драко. Все Малфои на одно лицо.

Гарри кивнул, но не поверил. Он знал, что дело не в этом. Что-то другое пряталось в её лице, в её жестах, в том, как она держалась, когда весь мир был против неё. В том, как она смотрела на огонь, сжав губы, и не плакала.

— Ты видел других Малфоев и знаешь, что она не похожа на них, —решительно сказал Гарри. — Она сама мне говорила, что приёмная дочь и не знает своих родителей. А еще...

Гарри покачал головой. Продолжать не было смысла. Он только-только помирился с Роном, а этот разговор мог их снова рассорить. Гарри этого не хотелось. Но несмотря на это он точно знал, что где-то видел Мириэль. На кого-то она была похожа. Но он никак не мог понять, на кого.

Новость о том, что девчонка Малфоев стала девушкой Гарри Поттера, разлетелась по школе быстрее, чем пожар в камине в холодный зимний вечер. Уже на следующее утро Мириэль чувствовала на себе взгляды, когда шла в Большой зал. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью, кто-то показывал пальцем, не стесняясь, кто-то откровенно усмехался, провожая её насмешливыми взглядами. Она ожидала, что всё утихнет через пару дней, но к концу первой недели поняла, что ошиблась. К концу второй недели её жизнь превратилась в настоящий кошмар.

Её постоянно донимали вопросами. Слизеринцы подходили первыми, и в их глазах Мириэль видела не любопытство, а злорадство. Драко, окружённый своей вечной свитой — Крэббом и Гойлом, которые маячили за его спиной как две огромные тени, не упускал возможности сделать язвительное замечание при каждой встрече. «Ну как там твой Поттер?», «Передавай привет своему геройскому дружку», «Малфои всегда падали низко, но чтобы так…» — эти голоса звучали в её голове даже ночью, когда она лежала без сна, глядя в потолок и сжимая край одеяла побелевшими пальцами.

Когтевранцы и пуффендуйцы были другими. Они не издевались — они просто хотели знать. «Вы правда вместе?», «Как вам это удалось?», «А правда, что вы живёте в одной гостиной?» — вопросы сыпались один за другим, и Мириэль чувствовала, как её терпение с каждым днём истончается, как старая мантия, которую вот-вот разорвёт ветром. Даже гриффиндорцы, её однокурсники, косились на неё с любопытством. Кто-то подходил, пожимал плечами и говорил: «Ну, Поттер мог выбрать и получше», а кто-то просто отводил взгляд, когда она проходила мимо, делая вид, что не замечает.

Последней к ней подошла Джинни Уизли. Мириэль знала, что у Джинни были чувства к Гарри. Это было заметно даже по тому, как она смотрела на него на уроках — долго, пристально, с какой-то болезненной надеждой, которая никогда не сбывалась. Поэтому когда Джинни подошла к ней после обеда, когда в коридоре стихли голоса и только где-то далеко хлопнула дверь, Мириэль внутренне приготовилась к худшему.

— Это правда? — спросила Джинни, и её голос звучал ровно, но в глазах плескалась боль, которую она пыталась скрыть за маской безразличия. Наверняка, как и многие другие до нее, она хотела знать, как Мириэль удалось заполучить Гарри.

— Нет, — ответила Мириэль устало, чувствуя, как тяжесть этого вопроса давит на плечи. — Это всё ложь. Мы с Гарри просто друзья. И я устала это повторять.

Джинни посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом кивнула, развернулась и ушла, не сказав больше ни слова. Её рыжие волосы мелькнули за поворотом и исчезли.

Мириэль ненавидела отвечать на эти вопросы. Каждый раз, когда кто-то подходил к ней с этим дурацким «Это правда?», ей хотелось закричать или запустить в говорящего чем-нибудь тяжёлым. Но она держалась. Сжимала зубы, коротко бросала «Нет» и уходила, стараясь не смотреть на любопытные лица. Сенсация на то и сенсация, чтобы не утихать несколько недель. А раз так, то ей придётся пережить ещё несколько несчастных недель, отвечая на дурацкие вопросы. И она уже знала, что рано или поздно сорвётся.

К счастью, всё и правда утихло. За две недели до Рождества стало удивительно спокойно. Где-то помог Снейп, который не терпел, чтобы на его уроках обсуждали всякую ерунду, и снимал баллы при первых же намёках на посторонние разговоры. Его чёрные глаза метались по классу, выискивая нарушителей, и даже самые смелые студенты предпочитали молчать. А где-то справилась и сама Мириэль. Однажды на перемене, когда очередной любопытный студент задал тот же самый вопрос, она повернулась к нему, посмотрела ледяным взглядом, от которого у него побежали мурашки по коже, и сказала:

— Если ты спросишь меня об этом ещё раз, я найду способ проклясть тебя так, что мадам Помфри не сможет тебя вылечить.

Больше вопросов не было. Тишина опустилась на неё, как тёплое одеяло, которое укрывает в холодную ночь. Мириэль наконец могла спокойно ходить по коридорам, не боясь, что кто-то дёрнет её за рукав. Она снова начала есть нормально, перестала вздрагивать от каждого шороха и даже пару раз улыбнулась. Правда улыбка пропадала в ту же секунду, как появлялся кто-то незнакомый.

Дни тянулись однообразной чередой. Утром зелья, где Снейп сверлил её тяжёлым взглядом, но не придирался, только иногда бросал колкие замечания. Потом трансфигурация, где МакГонагалл задавала им сложные превращения и требовала идеального исполнения. Потом обед, где близнецы Уизли умудрялись превратить обычную трапезу в маленькое представление, запуская фейерверки над головами и заставляя всех смеяться. Потом травология или история магии, потом ужин, потом библиотека, где Гермиона заставляла их учить даже то, что не входило в программу. Потом сон, который снова прерывался кошмарами. Мириэль привыкла к этому ритму. Она даже находила в нём странное утешение. Когда каждый день похож на предыдущий, можно не думать о будущем. А о будущем ей думать не хотелось.

Однажды вечером, когда Мириэль сидела в гостиной Гриффиндора и делала вид, что читает учебник по трансфигурации, Гермиона отложила своё перо и посмотрела на неё с той особенной внимательностью, которая обычно предвещала серьёзный разговор.

— Чего такая кислая? — поинтересовалась она, хотя Мириэль заметила, что она уже несколько минут не сделала ни одной пометки. — Скоро Рождество. Будет Святочный бал. Неужели ты не хочешь на него попасть?

Мириэль усмехнулась, отложила книгу и перевернулась на животе, поджав под себя ноги. Она лежала на ковре перед камином, и тепло от огня разливалось по спине, но не могло согреть её изнутри. Новость о том, что будет какой-то там бал, довольно быстро разлетелась по школе и тут же обросла сплетнями, которые всё чаще походили на нелепую чепуху. Кто-то говорил, что пригласят профессиональных музыкантов из самого Парижа, кто-то шептался, что танцы будут длиться до утра, а близнецы Уизли уже строили планы, как пронести на бал контрабандой огневиски, спрятав бутылки в мантиях.

— Меня не должно было здесь быть, — ответила Мириэль, положив подбородок на сложенные руки. — Ты же знаешь, меня привезли, чтобы я не разрушила школу. А раз так, то делать мне здесь нечего. К тому же дядюшка Люциус очень хочет меня увидеть.

Она скорчила неприятную мину при этих словах, и Гермиона нахмурилась, откладывая перо в сторону. Едва ли Люциус успел забыть о своём обещании «серьёзно» поговорить с племянницей. Под серьёзностью понималась порция пыток Круциатусом и пара дней, проведённых в темнице особняка в компании крыс и прочей ерунды. Что это, как не весёлые каникулы?

— Но они же должны дать тебе разрешение! — воскликнула Гермиона, поворачиваясь к Мириэль всем телом. — Когда ещё ты сможешь попасть на бал в Хогвартсе? Неужели они лишат тебя такой возможности?

Мириэль безрадостно усмехнулась. Лишат, при этом ещё и будут улыбаться, словно совершили великое дело. С детства они старались отгородить её от всего, что могло вызывать радость. Она не праздновала дни рождения и другие праздники, редко выходила из особняка и вообще жила так, словно её и не было. Хогвартс был первой дверью, которую они не смогли закрыть перед её носом.

— Гермиона, ты плохо знаешь моих родственников, — сказала Мириэль, поморщившись, словно от зубной боли. — Если тётя Нарцисса настоящий ангел и может позволить мне пойти сюда, то Люциус скорее прикует меня цепями и заставит заниматься уборкой. Домовика мы, к сожалению, лишились.

Глаза Гермионы мигом загорелись, и Мириэль мысленно выругалась. Она знала этот взгляд. Он означал, что сейчас начнётся долгая лекция о правах домашних эльфов, которую она слышала уже сотни раз. Но Гермиона не была бы собой, если бы упустила такую возможность.

— Вот видишь! — сказала она воодушевлённо, подаваясь вперёд. — Ты сама говоришь, что он жесток с эльфами. Ты должна мне помогать! Мы могли бы начать с того, что ты расскажешь мне, как там устроено в Малфой-мэноре.

Мириэль на мгновение прикрыла глаза. Какой же ужас. И как они умудрились снова вернуться к обсуждению домовиков?

— Мой ответ по-прежнему нет, — ответила она в конце концов, открывая глаза и глядя на Гермиону с усталой решимостью. — Гермиона, многим домовикам нравится выполнять поручения. И я с Роном уже говорила тебе об этом. Не все эльфы хотят быть свободными.

— Потому что они не знают, что это такое! — горячо возразила Гермиона.

— Или потому что они не хотят этого знать, — парировала Мириэль. — Оставь их в покое. И меня заодно.

Гермиона хотела возразить, но Мириэль уже отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. За стеклом медленно падал снег. Крупные хлопья кружились в тусклом свете уличных фонарей, ложились на подоконник и таяли, не успевая коснуться камня. Тишина в гостиной была почти полной — только потрескивали дрова в камине да где-то далеко, за толщей стен, гудел ветер. Мириэль смотрела на снег и думала о Рождестве, которого боялась. О Святочном бале, на который её вряд ли пустят. О Люциусе, который уже затачивал слова для того самого «серьёзного разговора». О Гермионе, которая пыталась помочь, но не понимала, что некоторые стены не разрушить добрыми намерениями.

Через несколько дней после того, как слухи наконец стихли, Мириэль снова оказалась в гостиной одна. Гермиона ушла в библиотеку, Гарри пытался разобраться с подсказкой к следующему заданию турнира, а остальные студенты разбрелись кто куда. Она читала книгу по трансфигурации, хотя мысли её были далеко. Рон появился из лестничного прохода неожиданно, замер на секунду, увидев её, потом сделал глубокий вдох, словно собирался прыгнуть в ледяную воду, и подошёл.

— Привет, — сказал он, и голос его звучал неестественно бодро. — А я вот тут вспомнил... ты в курсе, что близнецы хотят превратить коридор на третьем этаже в болото?

Мириэль подняла голову и посмотрела на него, не понимая, к чему он клонит. Вообще было довольно странным, что он подошел к ней. Вроде бы он уходил куда-то вместе с Гарри.

— Нет, — ответила она. — И мне, честно говоря, всё равно.

Конечно это было не правдой. За последнее время близнецы Уизли стали ей настоящими друзьями и было бы весело снова провести с ними время, если бы не приближающееся Рождество.

— Ну, просто я подумал, тебе могло бы быть интересно, — Рон переминался с ноги на ногу и явно не знал, что сказать дальше. — Они такие... придурки иногда. В хорошем смысле. В смысле, они не придурки, они просто... любят пошалить.

— Уизли, — Мириэль закрыла книгу и посмотрела на него в упор. — Ты хочешь что-то сказать?

Рон покраснел. Это выглядело особенно забавным, ведь цвет лица был близок к цвету волос и они почти смешались. Рон тем временем открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Я просто подумал, что мы могли бы... ну, не знаю... поговорить. О чём-нибудь. Не о серьёзном. Мы же учимся на одном курсе.

Мириэль недоуменно уставилась на Уизли, не понимая чего именно тот хочет. Может быть он решил снова подшутить, а может его кто-то подослал специально. Кто знает.

— О чём? — спросила Мириэль.

— Ну... — Рон замялся. — Например, о квиддиче. Ты любишь квиддич?

— Нет.

Не совсем правда, но и ложью назвать нельзя. Мириэль когда-то любила квиддич. В детстве она любила летать с Драко наперегонки, но это веселое занятие сошло на нет очень быстро, когда Нарцисса вознамерилась воспитать их племянницы леди. С тех пор Мириэль не садилась на метлу.

— А что ты любишь?

Мириэль задумалась. На самом деле она не знала, что любит. Ей никогда не задавали таких вопросов. Малфоям эта информация была не к чему а настоящих друзей у нее до Хогвартса никогда не водилось.

— Не знаю, — честно ответила она. — Мне никто не предлагал выбирать.

Рон кивнул, будто это был нормальный ответ, хотя выглядел он растерянным.

— А... ну... я люблю шахматы, — сказал он. — Магические шахматы. Они сами двигаются, и если сделать неправильный ход, они начинают орать. Однажды я чуть не проиграл, и мой король разбил доску.

Мириэль представила эту картину. Рон, красный от злости, спорит с шахматной фигурой, которая оскорбляет его на чём свет стоит. Это было почти забавно.

— Похоже, ты проигрываешь даже в шахматы, — сказала она, и в её голосе проскользнула лёгкая насмешка.

— Я не проигрываю! — возмутился Рон. — Я просто... иногда... ладно, проигрываю. Но редко! На первом курсе мы играли в шахматы и чуть не погибли!

Они постояли в неловкой тишине. Рон явно хотел сказать что-то ещё, но не решался. Потом он вздохнул.

— Ладно, я пойду, — сказал он и развернулся.

— Уизли, — окликнула его Мириэль.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала она. — За... ну, за попытку.

Рон кивнул и ушёл.

Несколько дней после этого разговора Рон не подходил к ней. Он старательно отводил взгляд, когда они оказывались в одной комнате, и садился как можно дальше за обедом. Мириэль чувствовала на себе его затравленные взгляды и понимала, что ему, наверное, тяжело. Но она не могла заставить себя простить его просто так. Не тогда, когда внутри ещё всё болело от его слова.

Гермиона не настаивала. Она только однажды, когда они шли на трансфигурацию, тихо сказала:

— Он правда сожалеет. Ты видела, как он пытается?

— Видела, — ответила Мириэль.

— И?

— И я не готова.

Гермиона не стала больше ничего говорить.

Потом был урок прорицания. Башня Трелони встретила Мириэль привычным запахом ладана, старых штор и чего-то сладковатого, от чего начинала болеть голова. Она села на своё место и приготовилась скучать, как обычно. Профессор Трелони, закутанная в бесчисленные шали, расхаживала между столами, заглядывая в хрустальные шары и качая головой. Сегодня она была особенно взволнованной, то и дело останавливалась и смотрела на Мириэль долгим, тяжёлым взглядом, который невозможно было не заметить.

— Дитя моё, — сказала она, когда урок уже подходил к концу, и её голос прозвучал глубже, чем обычно. — Подойди ко мне.

Мириэль нехотя поднялась и подошла. Трелони взяла её за руки, и Мириэль почувствовала, как холодные пальцы профессора сжали её запястья с неожиданной силой.

— Ты стоишь на пороге, — прошептала Трелони, и её глаза закатились, оставляя видны только белки. — Скоро ты узнаешь имя того, кто дал тебе жизнь. Но правда будет страшнее, чем ты думаешь.

В классе воцарилась тишина. Кто-то из учеников нервно хихикнул, кто-то замер с открытым ртом. Гарри и Рон, сидевшие за этим же столом, были готовы в любой момент вмешаться. Гарри уже слышал это же самое пророчество, поэтому особо не был удивлён. Удивление вызвало то, что это "пророчество" было повторено дважды за последний месяц.

— Тени прошлого тянутся к тебе, дитя, — продолжала Трелони, и её голос стал ещё тише, будто она говорила сама с собой. — Они хотят, чтобы ты вспомнила. Но помни: не всё, что ты узнаешь, принесёт тебе радость.

Она отпустила руки Мириэль, и её глаза снова стали нормальными. Она будто не понимала, что только что произошло, и оглядела класс с привычной мечтательной рассеянностью.

— Продолжайте вести записи, мои дорогие, — сказала она своим обычным голосом и отвернулась к окну.

Мириэль вернулась на место. Её руки дрожали. Она не слышала, о чём говорили вокруг. Она слышала только стук собственного сердца.

Предсказание Трелони не выходило у неё из головы. Она прокручивала его снова и снова, пытаясь найти скрытый смысл. «Скоро ты узнаешь имя того, кто дал тебе жизнь». Знала ли она его? Хотела ли узнать человека, который подарил ей жизнь? Возможно, но несмотря на это ей было очень страшно.

Мысли путались, и Мириэль провалилась в ещё один кошмар. На этот раз женщина с браслетом стояла ближе, чем когда-либо. Она протягивала руку и шептала: «Пришло время». Мириэль проснулась с криком, который застрял в горле. За окном серел рассвет. Сегодня была пятница. Очередная неделя наконец-то подошла к концу.

В пятницу после обеда Мириэль получила записку. Короткую, без объяснений: «Мисс Малфой, жду вас в своём кабинете в пять часов. Профессор МакГонагалл». Она пошла, не зная, чего ожидать. Может быть, её будут ругать за неудачи на зельях. Может быть, статья всё-таки дошла до преподавателей. А может, Люциус написал жалобу или уговорил перевести ее на Слизерин.

Кабинет декана Гриффиндора оказался не таким, как она представляла. Тёплый, почти уютный, с большим окном, выходящим на замерзшее озеро, где в вечерних сумерках отражались звёзды. На подоконнике стояли горшки с какими-то цветами, которые цвели даже зимой, а на стенах висели портреты бывших деканов, которые притворялись спящими, но Мириэль заметила, как один из них приоткрыл глаз, когда она вошла.

— Садитесь, мисс Малфой, — сказала МакГонагалл, указывая на стул напротив своего стола.

Мириэль села. Стул оказался неожиданно мягким, и это почему-то её успокоило. В воздухе пахло сушёными травами и старыми книгами, и этот запах напоминал ей библиотеку, где она иногда пряталась от всех.

— Я хотела спросить вас, как проходит ваша учёба, — начала МакГонагалл, складывая руки на столе. — Я знаю, что поначалу ни факультет, ни школа не приняли вас. Как вы справляетесь?

Мириэль выпрямила спину. Она не привыкла жаловаться, и не собиралась начинать сейчас.

— Всё хорошо, профессор, — ответила она ровным голосом, хотя в душе понимала, что это не совсем правда.

МакГонагалл грустно улыбнулась. Эта улыбка старила её на несколько лет, делая лицо мягче и человечнее.

— Я думала, что это ошибка, — сказала она тихо. — Что вы не должны были попасть на Гриффиндор. Точнее, я знала, что вы попадёте на мой факультет, но не думала, что будете так похожи на своего отца.

Мириэль замерла. Сердце пропустило удар, и она почувствовала, как ладони мгновенно вспотели.

— Вы знали моего отца? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Профессор, пожалуйста, скажите мне. Кто он?

МакГонагалл помолчала, будто решая, говорить или нет. Она смотрела на Мириэль долгим, изучающим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Знала, — сказала она наконец. — Он был моим учеником. Очень талантливым, но очень трудным подростком. Он бросал вызов всем правилам и всегда поступал по-своему.

— Кто он? — Мириэль подалась вперёд, забыв о приличиях. — Профессор, пожалуйста, я должна знать.

— Не сейчас, — перебила МакГонагалл, и её голос стал твёрже. — Есть вещи, которые я не имею права вам рассказывать. К тому же сомневаюсь, что вы захотите знать правду о своем отце. Она может показаться вам ужасной.

Мириэль хотела возразить, но профессор подняла руку, останавливая её.

— Я вызвала вас не для этого, — сказала она. — Малфои дали разрешение на ваше участие в Святочном балу. А значит, вам нужно праздничное платье.

Мириэль моргнула, пытаясь переключиться с одной новости на другую.

— Какое разрешение? — спросила она.

— Вы несовершеннолетняя, мисс Малфой. Формально ваш опекун должен дать согласие на ваше участие в школьных мероприятиях за пределами школы, в которой вы обучаетесь. Люциус Малфой дал его.

Мириэль не поверила своим ушам. Она смотрела на МакГонагалл, ожидая, что та скажет, что это шутка, что это ошибка, но профессор не улыбалась.

— Зачем? — выдохнула Мириэль. — Зачем ему это?

— Не знаю, — честно ответила МакГонагалл. — Возможно, он решил, что не стоит лишний раз привлекать внимание к вашему конфликту. А возможно, у него другие планы. Но это не наша забота.

Она откинулась в кресле и посмотрела на Мириэль поверх очков.

— Завтра мы едем на Косую Аллею за платьем. Я буду сопровождать вас. Можете взять с собой подругу.

Мириэль кивнула, всё ещё не до конца осознавая происходящее. В голове не укладывалось: Люциус согласился добровольно? Это было похоже на ловушку, но она не знала, в чём она могла заключаться.

— Спасибо, профессор, — сказала она и вышла из кабинета, чувствуя, как в груди смешиваются надежда и страх.

Мириэль вышла из кабинета в смятении. С одной стороны, она узнала, что её отец был талантливым и трудным учеником. С другой — МакГонагалл так и не сказала, кто он. Слова профессора напрягли Малфой. Кажется об отце Мириэль она знала что-то такое, что мтрор шокировать Мириэль.

Всю ночь она не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как ровно дышит Гермиона на соседней кровати. «Завтра. Завтра я куплю платье. А потом… потом я узнаю правду». Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Но она была.

На следующий день Мириэль и Гермиона ждали МакГонагалл у ворот Хогвартса. Утро было морозным, снег хрустел под ногами, и пар вырывался изо рта при каждом выдохе. Гермиона потирала руки, спрятанные в варежки, и нетерпеливо поглядывала на дорогу.

— Как думаешь, какое платье ты хочешь? — спросила она, пританцовывая на месте от холода.

— Не знаю, — ответила Мириэль. — Никогда не выбирала платье для бала. За меня всегда это делала тетя Нарцисса.

Гермиона удивлённо посмотрела на неё, но ничего не сказала. Она уже начинала понимать, что детство Мириэль было совсем не похоже на её собственное.

МакГонагалл подошла через несколько минут, закутанная в тёплую дорожную мантию.

— Идёмте, — сказала она. — Дойдем до Трех метел, а оттуда попадем на нужную улицу.

Они перенеслись на Косую Аллею, и Мириэль почувствовала знакомый толчок под ложечкой. Косая Аллея была украшена к Рождеству: гирлянды из падающих снежинок, ёлки, усыпанные светящимися шарами, и запах имбирного печенья, доносящийся из ближайших лавок. В воздухе пахло мятой и корицей, и Мириэль вдруг остро, до боли в груди, захотелось, чтобы этот запах остался с ней навсегда.

Магазин мадам Малкин оказался почти пустым. Мириэль растерянно оглядывала ряды платьев — шёлковых, бархатных, кружевных, — и не знала, с чего начать. В Шармбатоне форма была строгой, а в Малфой-мэноре она носила то, что ей покупали, не спрашивая совета.

— Помочь вам? — спросила мадам Малкин, появляясь из-за шторы. На ней было сиреневое платье, а в волосах красовалась огромная заколка в виде павлина. Кажется ведьма тоже успела подготовиться к Рождеству.

— Подберите что-нибудь для мисс Малфой, — сказала МакГонагалл. — Что-то подходящее для Святочного бала.

Мадам Малкин окинула Мириэль внимательным взглядом и кивнула.

Мириэль перемерила пять платьев. Первое было слишком пышным, и она чувствовала себя в нём тортом. Второе слишком бледным, и она терялась на его фоне. Третье оказалось жёстким и неудобным, и Мириэль заскучала уже через минуту. Четвёртое ей понравилось — тёмно-синее, с длинными рукавами, — но когда она посмотрела на себя в зеркало, что-то было не так. Она не узнавала себя.

— Попробуйэто, — сказала Гермиона, протягивая ей ещё одно платье. Её глаза горели азартом, и Мириэль вдруг поняла, что Гермиона получает удовольствие от этого процесса.

Тёмно-зелёное. Бархатное. С серебряной вышивкой по рукавам и подолу, которая мерцала при каждом движении, как звёзды в ночном небе.

Мириэль надела его и замерла. В зеркале стояла незнакомка. Красивая, взрослая. Конечно, было бы лучше распустить кудри, но не сегодня. Сегодня ей придется любоваться на себя такой какая она есть.

— Идеально, — сказала МакГонагалл. В её голосе прозвучало что-то, похожее на одобрение.

— Беру, — тихо ответила Мириэль.

Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя, не в силах отвести взгляд. Впервые в жизни она чувствовала себя красивой. Не «приемлемой», не «не вызывающей вопросов». Красивой.

Обратная дорога в Хогвартс прошла в молчании. Гермиона сжимала свой маленький свёрток с голубым платьем и смотрела в окно кареты. Мириэль держала пакет с тёмно-зелёным бархатом на коленях и чувствовала, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Впервые в жизни у неё было что-то красивое, выбранное без оглядки на Малфоев.

В гостиную Гриффиндора они вернулись, когда уже стемнело. Камин горел ярче обычного, и кто-то играл на гитаре в дальнем углу. Мириэль положила пакет на кресло и села у огня, глядя на танцующие языки пламени.

Рон подошёл не сразу. Он сидел в другом конце комнаты, делая вид, что читает, но Мириэль чувствовала его взгляд. Она видела, как он несколько раз открывал рот, собирался с духом и снова замолкал. Наконец он поднялся и, заметно нервничая, направился к ней.

— Привет, — сказал он, садясь на соседний пуфик. — Я тут подумал... ты в курсе, что у нас на Рождество будет большой ужин? Ну, в смысле, в Хогвартсе. Все остаются.

— Я знаю, — ответила Мириэль, не глядя на него. — Святочный бал предполагает, что все, начиная с четвёртого курса, могут остаться в школе.

— И ты, наверное, уже думала, с кем пойдёшь на бал? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на надежду.

— Нет, — честно ответила Мириэль. — Я вообще не думала, что пойду.

Рон замолчал. Он теребил край мантии, сжимал и разжимал пальцы. Мириэль видела, как он нервничает.

— Слушай, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — Я хотел извиниться. По-настоящему. За всё. За слова про Малфоев, за усмешку, за то, что вёл себя как последний идиот. Я не должен был так говорить. Я ничего о тебе не знал, а уже сделал выводы.

Мириэль повернулась к нему. Рон выглядел несчастным. Его уши пылали, он не поднимал глаз.

— Я купил тебе это, — сказал он и протянул маленький свёрток, завёрнутый в золотистую бумагу.

Мириэль развернула его. Внутри оказалась шоколадная лягушка, но не простая — в красивой, блестящей упаковке, с какой продают только перед праздниками.

— Я знаю, что это ерунда, — сказал Рон, наконец поднимая глаза. — Но я подумал... может быть, ты любишь шоколад?

Мириэль смотрела на лягушку, потом на Рона. В его взгляде было столько надежды и страха одновременно, что она не выдержала.

— Ты идиот, Уизли, — сказала она, и в её голосе не было злости.

— Знаю, — выдохнул Рон.

— Но шоколад я люблю.

Она развернула фольгу, откусила кусочек и протянула остальное Рону. Шоколад был тёплым во рту, и Мириэль вдруг подумала, что, может быть, не всё так плохо.

— Мир? — спросил Рон, сжимая лягушку в руке.

— Мир, — ответила Мириэль.

Они сидели у камина и ели шоколад. Рон что-то рассказывал о том, как близнецы в очередной раз подшутили над Перси, и Мириэль слушала, кивала, даже пару раз улыбнулась. Она не знала, сможет ли забыть его слова. Но сейчас, глядя на его раскрасневшееся лицо и слыша его сбивчивый, смешной рассказ, она понимала: он правда сожалеет. И этого, может быть, достаточно.

Где-то наверху хлопнула дверь. Гарри спустился в гостиную, увидел их, сидящих рядом, и удивлённо поднял брови. Мириэль поймала его взгляд и чуть заметно кивнула. Гарри улыбнулся и сел рядом, не спрашивая ни о чём. Он тоже взял кусочек шоколада.

— А где Гермиона? — спросил он.

— В библиотеке, — ответил Рон. — Как всегда.

— Как всегда, — эхом отозвалась Мириэль.

Они засмеялись. И Мириэль подумала, что, возможно, это и есть то, что другие называют дружбой. Она не знала, сколько это продлится. Но сейчас, здесь, у камина, среди шума и смеха, ей казалось, что это может длиться вечно.

Снег за окном всё падал и падал, укрывая землю белым одеялом. Мириэль откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Впервые за долгое время она чувствовала себя почти спокойно. Впереди был Святочный бал, и у неё было платье, и у неё были друзья, и, может быть, Рождество в этом году не будет таким ужасным, как она боялась.