Запретное наследие Блэков (гет)

То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Но никто не говорит, сколько шрамов остаётся внутри

30 апреля 1980

В кабинете директора Хогвартса было необычайно тихо. Серебряные приборы на тонких ножках замерли на столе, не издавая ни звука. Фоукс, старый феникс, спал на своём насесте, уткнув голову в крыло, и даже перья его потускнели в полумраке. Пожалуй, такая тишина опускалась сюда только по вечерам, ведь днём к Дамблдору то и дело заходили профессора и сообщали о новых нападениях на студентов. Слизеринцы, явно желая выслужиться перед Волдемортом, проклинали тех, чью кровь считали едва ли не самой грязной вещью на свете.

На стенах, в тяжёлых золотых рамах, дремали портреты бывших директоров. Кто-то откровенно храпел, кто-то притворно спал, приоткрыв один глаз.

Минерва Макгонагалл вышла из кабинета с полчаса назад, и тогда Альбус наконец расслабился. Он откинулся в высоком резном кресле, поставил локти на подлокотники и сложил пальцы домиком. Конечно, нетрудно было догадаться, что дела в Хогвартсе плохи, раз уж студенты начали нападать друг на друга, но сегодня его волновало нечто другое.

В руках мужчина держал шар — идеально ровный, поблескивающий в свете свечей. Стекло было холодным на ощупь, почти ледяным. Внутри, в самом центре, клубился серый туман — плотный, живой, он сворачивался в спирали и снова распадался, не в силах успокоиться. Внутри него было новое пророчество. Кажется, рассмотрение Сибиллы Трелони на должность преподавателя прорицания было не такой уж плохой идеей. Всё-таки она приходилась праправнучкой известной прорицательнице и, в чём Дамблдор не сомневался, могла сделать стоящее пророчество.

— Финеас, — сказал он куда-то в пустоту, а после обернулся в кресле, уставившись на мужчину, который смотрел на него в ответ с обычным высокомерием. Портрет Финеаса Найджелуса Блэка висел чуть выше остальных в грубой деревянной раме, которую явно не меняли лет сто. Старый директор сидел в нарисованном кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на живого преемника так, будто тот был нашкодившим первокурсником. — Мне нужно получить от тебя кое-какую информацию.

Альбус видел, что прошлому директору было не в радость отвечать на чужие вопросы, и не винил его. Слишком уж часто в последнее время они с Финеасом говорили о вещах, которые оба предпочли бы забыть. Совсем недавно, например, состоялся тяжёлый разговор о том, что именно Дамблдор повинен в том, что древний и могущественный род Блэк лишился наследника. Финеас, который всегда был уверен в своей правоте с той непоколебимой слепотой, что свойственна старикам и портретам, до сих пор считал, что Дамблдор подговорил старую шляпу — иначе с чего бы отпрыску такой семьи достался Гриффиндор?

В кабинете стало ещё тише. Фоукс, почувствовав напряжение, заворочался во сне, и золотистое пёрышко упало с его крыла на пол — бесшумно, как всё в этой комнате.

— Прекращайте дуться, мой дорогой коллега, — сказал Альбус, и в его голосе сквозь мягкость прорезалась жёсткость, от которой у студентов по спине бежали мурашки. — Я уже объяснял вам: шляпа-распределительница увидела в душе Сириуса качества, свойственные гриффиндорцу. Храбрость. Безрассудство. Упрямство. В конце концов, пора бы вам уже сменить приоритеты. Вопреки всем вашим опасениям, Сириус женился на чистокровной ведьме — и, между прочим, ждёт ребёнка.

Он сделал паузу, давая портрету время переварить услышанное, и в этой паузе тонко звякнул какой-то прибор на столе.

Финеас не выдержал.

Он фыркнул — так, что краска на его лице пошла мелкими трещинками, будто старый холст не выдержал такого неуважения изнутри. Потом, с достоинством, которое вырабатывалось десятилетиями ношения тяжёлых бархатных мантий, он разгладил несуществующие складки на нарисованной ткани и сурово уставился на Дамблдора. В его глазах, нарисованных маслом больше века назад, горело что-то живое — боль, смешанная с презрением.

— Чистокровной, как же, — процедил он, и голос его скрипел, как несмазанная дверь. — Можно ли назвать чистокровным тот род, где в каждом поколении рождаются сквибы? Где магия скудеет с каждым десятком лет? Эта семья давно истрепала себя. А вы — вы называете это достойной партией для Блэка.

Он замолчал, но его нарисованная грудь тяжело вздымалась — портрет дышал, хотя дышать ему было нечем.

— И однако я позвал вас сюда не для того, чтобы обсуждать судьбу Сириуса, — ответил Альбус. — Хотя, пожалуй, дело напрямую касается и его.

Дамблдор помедлил. Он внимательно разглядывал портрет перед собой, и в его глазах за стеклами очков мелькнуло то выражение, которое ученики прозвали «пронизывающим» — казалось, директор видит не только краску на холсте, но и то, что за ней, за рамой, за самой смертью.

— Ещё будучи студентом, я знал одного из вашего рода, — тихо продолжил директор, сложив пальцы рук домиком.

На секунду он замолчал, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он один. Воздух в кабинете стал тяжелее.

— Я имел честь общаться с ним, ведь мы оба были довольно талантливыми зельеварами и частенько соревновались. Тогда подобное было популярно. В одном из наших соревнований он нагло обошёл меня, добавив в зелье каплю своей крови. Эффект был поразительным. — Дамблдор чуть заметно улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Чуть позже от него я узнал о том, что Блэки не такие простые, как кажутся. Есть у вас таинственная сила.

Финеас, который до этого момента слушал с кислой миной на лице, вдруг замер. Его нарисованные брови медленно поползли вверх, а пальцы, до этого барабанившие по подлокотнику кресла, застыли.

— Вы говорите о Гекторе, — сказал он не вопросом, а утверждением. — О Гекторе Блэке. Он упоминал вас. Говорил, что вы были самым достойным противником в зельеварении за всю его жизнь. — Финеас помолчал, будто переваривая что-то неприятное. — И вы говорите, он рассказал вам о... — портрет запнулся, подбирая слово, — ...о силе?

— Не всё, — честно ответил Дамблдор. — Достаточно, чтобы заинтересоваться. Я был довольно любознательным студентом и перекопал все книги, которые могли бы мне раскрыть, что это такое, но нашел ровным счетом ничего. И знаете, Финеас, пару дней назад было сделано интересное пророчество.

Альбус, слегка сжал пророчество, поднимая его чуть выше. Он видел как заинтересованно и с некоторым страхом в его сторону посмотрел Финеас. В этот самый момент пророчество словно ожило:

Исход апреля. Тонкая грань.

Родится девочка — жизни длань.

В её крови проснётся старый страх,

Что Блэки прятали в своих стенах.

Выжигали, рвали, убивали сны,

Только дар не умер — он пришёл с весны.

Он пришёл с капелью, с первой грозой,

С самой последней, ночной слезой.

Будет девочка великой — как заря,

Сильной — как море, как топор царя.

Если выучится дар свой замыкать —

Сможет солнце над землёй зажигать.

Если нет — не встанет больше никогда

Ни рассвет, ни полдень, ни вода.

Только тьма накроет каждый дом и плеть,

И никто не сможет эту тьму пропеть.

Когда пророчество наконец смолкло и последние слова замерли в воздухе, растворяясь в тишине кабинета, Альбус поднял взгляд на портрет и уставился на Финеаса с таким напряжённым ожиданием, будто от его ответа сейчас зависело всё — судьба нерождённого ребёнка, будущее рода Блэк и, возможно, даже равновесие между жизнью и смертью.

Тишина затянулась до боли. Портрет молчал так долго, что Дамблдор уже начал сомневаться, услышал ли его вообще старый директор — или притворяется спящим, как те портреты за его спиной, которые даже носом не вели в сторону разговора. Нарисованное лицо Финеаса оставалось неподвижным, каменным, словно он и правда был всего лишь краской на холсте, а не человеком, который застрял между мирами и продолжал чувствовать, бояться, помнить.

— Я бы даже не подумал, что дело касается вас, — наконец продолжил Альбус, нарушая молчание, и голос его звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Однако ваша фамилия прозвучала в пророчестве, и теперь я хотел бы знать одну вещь: как именно пробуждается эта сила, о которой вы говорили?

После его слов тишина стала почти осязаемой — такой плотной, что можно было бы потрогать руками. Фоукс на своём насесте беспокойно заворочался, посмотрел на хозяина блестящей чёрной бусиной глаза, будто спрашивая: «Ты уверен, что хочешь это знать?», — и снова замер, уткнувшись головой в крыло.

Финеас не отвечал так долго, что Дамблдор уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, но портрет наконец заговорил — глухо, тяжело, будто каждое слово давалось ему через силу, вытягиваясь из глубины веков.

— Вы не хотите этого знать, Дамблдор, — сказал он, и голос его звучал так, словно доносился из замурованного подвала, из той самой тьмы, которую Блэки прятали веками.

— Хочу, — спокойно ответил директор, даже не думая оборачиваться, потому что его взгляд был прикован к портрету, а всё остальное в этой комнате перестало существовать. — И, боюсь, мне придётся услышать правду, нравится она мне или нет.

Портрет тяжело вздохнул, и на его нарисованной груди краска пошла мелкими трещинками — так старая стена трескается под напором времени, когда не может больше сдерживать того, что внутри.

— Сила пробуждается через кровь, — наконец произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в холодную воду. — Через боль. Через смерть того, кто дорог. Проснувшийся носитель — всегда дитя горя, потому что он рождается там, где смерть уже забрала кого-то, кого он мог бы любить, если бы успел. И эта сила спит в негоднице до тех пор, пока он не столкнётся с потерей лицом к лицу — не здесь, не в колыбели, а там, где живое касается мёртвого, и обратного пути уже нет.

Финеас замолчал на мгновение, словно собираясь с силами, чтобы произнести то, что никогда не хотел вспоминать.

— Гектор, — продолжил он, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор, впервые за много лет, что портрет висел в этой раме. — Гектор был последним, кто осмелился пробудить силу намеренно. Он искал способ обойти цену, думал, что кровь — это ключ к двери, которую мы веками держали запертой. Он верил, что если добавить её в зелье, если смешать с правильными ингредиентами в правильный час, то можно управлять даром, не платя за него ни слезами, ни смертью, ни собственной душой.

— И что с ним случилось? — тихо спросил Дамблдор, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто, похожее на человеческое любопытство — или на страх, который он тщательно прятал за маской спокойствия.

Финеас отвернулся к стене, и его профиль стал похож на монету, отчеканенную столетия назад — острый нос, жёсткая линия губ, глаз, который смотрел в пустоту, потому что боялся встретиться с живым взглядом.

— Его выжгли из гобелена, — сказал он, и в этих словах не было ни капли торжества или злорадства — только усталость и горечь человека, который видел, как его род уничтожает себя изнутри. — Не за то, что он искал силу. За то, что он нашёл её... и не смог удержать. Следующей ночью после его последнего опыта в поместье Блэков разбилось каждое зеркало — до единого, даже те, что висели в подвалах, куда никто не заходил годами. А его тень... его тень осталась. Она ходила по коридорам Гриммо, шуршала за спинами живых и шептала их имена голосом, который не мог принадлежать никому из теплых. И она ходила до тех пор, пока мой отец не приказал замуровать подвал — наглухо, без единой щели, чтобы даже звук не просочился.

Дамблдор наконец обернулся, и в его глазах не было ужаса, который мог бы испугать портрет, — только холодное, почти ледяное понимание человека, который много лет назад перестал верить в случайности.

— Поэтому вы боитесь за девочку, — сказал он, и голос его звучал почти утвердительно. — Потому что если сила проснётся в ней...

— Я боюсь не за неё, — перебил Финеас, и впервые за весь разговор он повысил голос — так, что краска на его лице задрожала, а по раме пробежала мелкая рябь, будто портрет пытался вырваться наружу. — Я боюсь того, что она разбудит. Потому что если старая сила вырвется из-под контроля — не будет ни стен, ни гобеленов, ни замурованных подвалов, которые смогут её остановить.

— Но вы не можете утверждать, что это дочь Сириуса, — заметил Альбус, возвращая беседу в более спокойное русло. — Я разговаривал с ним лично, и он сообщил, что рождение девочки ожидается в конце мая. Поэтому я хотел бы знать: есть ли у рода Блэк другие родственницы, через которых сила могла бы передаться? Или всё действительно указывает на ребёнка Сириуса?

Финеас помолчал ещё немного, собираясь с мыслями, и наконец произнёс с таким видом, будто признавал поражение в затянувшейся войне:

— Других родственников нет, Дамблдор. Регулус, младший брат Сириуса, не обзавёлся ни женой, ни детьми. Он ушёл слишком рано и слишком глупо, чтобы оставить после себя хоть что-то. Больше ни в ком нет прямой крови Блэков. Ни одной женщины, ни одной девочки, в ком сила могла бы проснуться. Так что, похоже, ваше пророчество — ошибка. Или оно касается кого-то другого.

Альбус медленно выдохнул и впервые за весь вечер позволил себе расслабиться. Он откинулся в кресле, и напряжение понемногу отпустило его плечи.

— Значит, ошибка, — тихо сказал он, и в голосе проскользнуло облегчение. — Пророчеству не суждено сбыться.

Финеас не ответил. Он смотрел на Дамблдора сверху вниз с таким выражением, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал в последнюю секунду.

В кабинете снова стало тихо.

А потом в окно что-то ударилось. Фоукс встрепенулся, Дамблдор резко обернулся. За стеклом бился серебристый патронус — огромная собака, почти волк. Она влетела внутрь, бесшумно приземлилась на пол, и из неё раздался голос Сириуса Блэка:

— Альбус. У нас с Марлин родилась дочь. Мириэль. Мы не сможем какое-то время принимать участие в делах ордена. Надеемся на твое понимание.

Патронус постоял ещё секунду, глядя на директора, и растворился в воздухе.

Дамблдор замер. Он медленно повернулся к портрету, и в его глазах не было теперь ни облегчения, ни надежды — только холодное, тяжелое понимание.

— Тридцатое апреля, — тихо сказал Финеас, и в его голосе не было торжества, только усталость. — Ваше пророчество оказалось точнее, чем вы думали, Дамблдор. Ему суждено сбыться.

Альбус ничего не ответил. Он смотрел на пустоту там, где только что бился патронус, и медленно кивал каким-то своим мыслям.

За окном темнело небо, а в кабинете директора опускалась тишина — тяжёлая, как семьсот лет ожидания, и пустая, как комната, в которой только что решилась чья-то судьба.

30 октября 1994

Яркие солнечные лучи пробивались через окна в спальню девочек номер десять и попадали прямо в глаза одной из девушек. Мириэль ворочалась во сне, пытаясь скрыться от столь ненавистного по утрам солнца, однако окна из спальни выходили на улице так, что скрыться от солнца можно было лишь под одеялом, а это был явно не выход, поэтому ей пришлось разлепить глаза.

— Малфой.

Только Мириэль успела открыть глаза, как в комнату влетела староста пятого курса, которая заботилась обо всех девочках с первого по пятый курс, решала вопросы с уроками, занималась адаптацией первокурсников и просто помогала разбираться с проблемами.

Аманда была приятной девушкой и сразу понравилась Мириэль, когда та только приехала в Шармбатон и примерила на себя голубую мантию, на которой красовалась эмблема с двумя скрещенными волшебными палочками. Однако порой девушка, как и многие другие студенты и студентки из академии смотрела на других свысока, что делала и сейчас, осматривая заспанную Мириэль придирчивыми глазами.

— Опять полночи шаталась по академии? — придирчиво поинтересовалась Девелюр. — Когда-нибудь Мадам Максим исключит тебя из школы за твой характер.

Мириэль фыркнула. Она знала, что все это было лишь пустыми словами. Никто ее отсюда не исключит, а если посмеют, столкнуться с гневом Люциуса Малфоя, который приходился девочке дядей и по совместительству опекуном. Хотя пожалуй гнев не безизвестного Люциуса Малфоя будет как раз таки направлен на племянницу, которую он считал сплошным разочарованием. Не те волосы, не те манеры, не тот характер, который по словам Люциуса достался девочке от нерадивого отца. Одним словом не ребёнок, а сплошное разочарование. Именно поэтому Мириэль уже четвертый год обучается в академии магии Шармбатон, вместо того, чтобы учиться в Хогвартсе вместе с братом.

— Что ты забыла здесь с утра пораньше, Аманда? — дружелюбно поинтересовалась Мириэль. — Не поверю, что с утра мечтала вывести меня из себя своими нравоучениями.

Староста неопределённо дёрнула плечом.

— Ты же знаешь, что сегодня Мадам Максим вместе со студентками, выбранными в кандидаты на турних Трех волшебников, вылетает в Хогвартс? — спросила Аманда, расслабленно прислонившись плечом к стене.

Мириэль кивнула. Еще бы не знать, если об этом событии буквально гудит вся школа. Студентки старшекурсницы чуть ли не дрались за право поехать на эти испытания.

— Ты едешь с ними.

Малфой удивленно уставилась на девушку, позабыв о манерах этикета.

— Меня выбрали для участия в турнире? — спросила с предвкушением она.

Как же ей будет завидовать Астель, которая вечно насмехалась над ней по самым разным причинам. Сирота, которая сейчас живет с дядей и тётей, попадет на турнир Трех Волшебников. Супер новость. Однокурсники локти кусать будут.

— Конечно нет, — цокнула языком Аманда. — Тебе еще не исполнилось семнадцати.

— Тогда я не понимаю зачем тащить меня с собой, — буркнула в ответ Мириэль. У нее было столько планов на этот год и отсутствие в школе директора могло поспособствовать её приключениям, а теперь ей придется тащиться в Хогвартс.

— Мадам Максим боится, что за время её отсутствия ты успеешь разнести половину школы, — объяснила Аманда, и в её голосе наконец-то проскользнули тёплые нотки, а на губах появилась едва заметная улыбка. — Брось, хватит дуться. Слушай лучше.

Она подошла ближе и присела на край кровати, отчего Мириэль тут же напряглась — староста никогда не была настолько фамильярной, и это внезапное сближение настораживало.

— Моя сестра знакома с одним мальчиком из Хогвартса. Они периодически переписываются, и её друг говорит, что там очень классно. — Аманда понизила голос, будто собиралась поделиться великой тайной. — Представляешь, там учится сам Гарри Поттер. Ну тот самый, который победил Сама-Знаешь-Кого.

Мириэль кивнула, стараясь не показывать лишнего интереса. Конечно, она была наслышана о Гарри Поттере — как можно было о нём не слышать, если этот мальчик стал злейшим врагом её брата ещё на первом курсе? Драко приходил домой на каникулы и только и делал, что жаловался на Поттера, на его друзей, на его постоянное желание лезть не в свои дела. Да и о его таинственном противостоянии убийственному проклятию знали во всём магическом мире — история о мальчике, который выжил, облетела каждый уголок земли, каждый тёмный переулок и каждый светлый зал.

— Мадам Максим говорит, что в течение этого года ты будешь учиться в качестве студентки Хогвартса, — воодушевлённо проговорила Аманда, отбрасывая прочь своё обычное высокомерие, будто его и не было вовсе. Её глаза засияли, а голос стал звонче и моложе — словно она сама была на месте Мириэль и радовалась за себя. — Пройдёшь распределение на один из факультетов и целый год будешь учиться вместе с другими ребятами. Это же классно! Новые друзья, новые преподаватели, новый замок — я бы на твоём месте уже собирала чемодан.

Мириэль тяжело повалилась на кровать и уставилась в потолок, раздумывая. Мадам Максим была весьма суровой статной дамой и уговорить ее остаться было сродне тому, чтобы самой отправиться на дуэль с Гриндевальдом. К тому еще в десять лет Мириэль, думая, что отправиться вместе с братом в Хогвартс, прочитала книгу о нем и знала, что в замке можно найти много удивительных вещей.

— Ты чего-то боишься? — неправильно оценила затянувшееся молчание староста.

Мириэль отрицательно покачала головой, а потом задумалась. В этой жизни больше всего на свете она боялась только дядиного разочарования. В Хогвартсе насколько она знала шло деление на четыре факультета и в семье Малфоев была дорога только на один факультет. Слизерин. Другие факультеты дядя ни во что не ставил, а Гриффиндор и вовсе ненавидел. Тетя Нарцисса тоже с теплотой не отзывалась о факультете с красно-золотым оттенком, однажды лишь оговорившись, что ее двоюродный брат вопреки убеждениям семьи поступил на этот факультет.

— Я боюсь поступить не на тот факультет, — неожиданно призналась Мириэль, хотя она была довольно закрытым подростком, ни с кем предпочитая не делиться своими секретами, проблемами и прочими переживаниями. — Если я поступлю не на Слизерин... Дядя Люциус меня убьёт или крайне разочаруется, выгонит из дома и оставит без наследства.

Молчание между девушками затянулось и Мириэль поспешно поднялась с кровати, понимая, что сболтнула лишнего. Целых четыре года она выстраивала вокруг себя стены, пытаясь быть крутой и независимой. Направо и налево она твердила каждому кто ее слушал, что она не такая как ее семья и ей все равно на их предубеждения и манию чистой крови. Так и было, но временами девушка все равно боялась. Годы наказаний круциатусом и знакомство с оборотнем дали о себе знать.

— Во сколько говоришь мы вылетаем? — беспокойно спросила Малфой, доставая из шкафа массивный сундук, в которой не глядя начала скидывать вещи. В основном мантии дорогого покроя и мантии Шармбатона. — У меня же есть время позавтракать?

Аманда беззаботно рассмеялась, посмотрев вслед девушке.

— На самом деле мадам Максим сказала, что вы вылетаете уже сейчас, — отрапортовала староста. — Поешь вместе с другими студентками в карете.

Мириэль потрясённо замерла, а после стала в два раза активнее собирать вещи. Полетать на карете запряженной пегасами была ее давней мечтой. Обычным студентам пользоваться подобным транспортом не разрешалось и пегасов выпускали в небо только в крайних случаях. Кажется крайний случай действительно наступит.

* * *

Полет на пегасах отличительно отличался от всего транспорта, на котором удавалось путешествовать Мириэль. А ведь она путешествовала много на чем. И на метлах, и на кружаной муке и на автобусе "Ночной рыцарь". Полет в карете был чем-то особенным. Здесь были все удобства , которые только могли пригодиться девушкам во время этого путешествия.

Мадам Максим о чем-то шепталась со старшекурсниками. Пару раз Мириэль слышала, что обсуждалось приветственное слово академии Шармбатон, в котором предполагалось исполнить традиционный танец. Это своего рода была визитной карточкой их школы и каждый студент знал этот танец наизусть. Девиз академии буквально звучал как «Красота превыше всего» и именно через этот танец показывалась красота, утонченность и градиция студенток и студентов.

Мириэль тоже будет презентовать школу этим танцем. Об этом она узнала, когда мадам Максим, строго на нее взглянув, поинтересовалась помнит ли его Мириэль. Ужасно хотелось ответить нет. Малфой танцы не любила. Она по словам тети Нарциссы родилась пацанкой и приучить ее к правилам этикета и традициям чистокровных было тяжело, а в некоторых смыслах практически невозможно, ведь Мириэль упорно делала вид, что никаких правил не существует.

— Только попробуй опозорить честь школы, — сурово проговорила мадам Максим и отвернулась к другим студентам.

Мириэль только оставалось удивляться подобному тону директора. Обычно директриса была весьма дружелюбной и приветливой. Однако сейчас она стала через чур нервной. Дело было скорее всего в том, что она опасалась за свое положение. Не нужно быть дураком, чтобы не догадаться, что она была полугигантом и в школе на это не обращали никакого внимания. Однако, как предполагала Мириэль, мадам Максим боялась как ее воспримут в другой стране, что по мнению самой девочки было сущим пустяком.

— Мадам Максим, а скоро ли мы прилетим? — поинтересовалась через несколько часов одна из студенток. В школе ее Мириэль видела лишь несколько раз. Кажется ее звали Флер Делакур и собой она представляла типичную французскую девушку. Красивая, утончённая и пожалуй высокомерная.

— Прилетим к вечеру тридцать первого октября, — объявила директриса, а после посмотрела на удивленных студентов. — По дороге мы сделали несколько крюков, чтобы не напали на наш след. Сами знаете как было бы плохо если бы нас увидели маглы и как было бы нехорошо, если бы о расположении нашей школы узнали другие учебные заведения.

Мириэль усмехнулась и снова погрузилась в чтение какой-то магловской книжки, которую стащила из книжного магазина на одной из улиц Франции. Плюсом волшебства было то, что всегда ты мог остаться совершенно незамеченным.

Директриса ещё что-то говорила — про правила поведения в чужой школе, про то, что честь Шармбатона теперь в их руках, про то, чтобы не ударить лицом в грязь перед англичанами. Но Мириэль уже не слушала. Она уткнулась носом в потрёпанную книжонку с выцветшей обложкой, где на французском было написано что-то про приключения и, кажется, про любовь — она взяла её наугад, просто потому, что название показалось забавным.

Страницы пахли пылью и старой бумагой — запах, который успокаивал. За окнами кареты медленно проплывали французские холмы, сменяясь равнинами, те — лесами, и с каждым часом пейзаж становился всё более чужим, незнакомым. Мириэль старалась не думать о том, что ждёт её в конце пути.

Она вообще старалась не думать.

Вокруг неё студенты Шармбатона перешёптывались, делились слухами о Хогвартсе, о Турнире, о том, с кем бы они хотели танцевать на Святочном Балу, если слухи о бале не врут. Кто-то волновался, кто-то хорохорился, а Мириэль просто читала. Читала и ждала.

Чего Малфой ждала она понять не могла. Это было совершенно странным и неестественным чувством. Ждать она не любила, предпочитая сразу действовать. Пожалуй только в этом Люциус и преуспел, вложив в Мириэль знания о том, что некто не может заставить чистокровного ждать. Это было выше всяких желаний.

День медленно склонялся к вечеру. Вскоре довольно быстро сгустилась тьма и мадам Максим приказала студентам ложиться спать. Магически расширенная карета позволяла с лихвой разместить тут двадцать кроватей. Немного тумбочек, зеркала и прочие мелочи. Тут даже нашлась отдельная комната для директрисы, в которую она удалилась, убедившись, что студенты крепко спят.

На утро Мириэль проснулась поздно. Впервые за последние несколько дней она выспалась и чувствовала себя невероятно комфортно. Страх перед Хогвартсем исчез. Бояться, как она заверила саму себя было не о чем. В Хогвартсе такие же студенты как и она. Мириэль часть их, только по стечению обстоятельств была вынуждена отправиться учиться в другую школу магии. Но ничего за этот год она здорово наверстает упущенное.

— Счастливого Хэллоуина, — подошла к ней одна из девочек старшекурсниц и вручила завтрак, состоящий из тыквенных кексов, бутербродов с двумя видами джема, овсянки и кофе. — Мне всегда было интересно как празднуют этот праздник в Англии и кажется через несколько часов мы это выясним.

Девушка удалилась, видимо осознав, что Мириэль не особо настроена на разговор, поэтому у Малфой было время подумать. Хэллоуин она не любила еще с детства и сама не знала почему. Может быть в этот день ей Люциус рассказал об оборотнях и пообещал, что если она будет плохо себя вести, то один из них ее укусит? Или может быть это было чем-то из глубого детства, ведь каждый Хэллоуин ей снилась странная вспышка зелёного света, злой хохот и чьи-то незнакомые голоса.

«Помни...»

— Мы подлетаем, — неожиданно сказал один из мальчишек и Мириэль, с трудом выбравшись из собственных мыслей удивлённо посмотрела в окно. Ожидалось, что они должны были прилететь в Хогвартс поздно вечером, но на деле прилетели раньше положенного времени.

— А не слишком рано? — поинтересовалась одна из девушек, озвучив мысли Мириэль.

Студенты в ожидании уставились на Мадам Максим, а та в свою очередь злобно покосилась в сторону Мириэль.

— На сколько вы знаете вылететь мы должны были еще двадцать девятого числа, — сказала она. — но по вине одной из студенток вылет отложили до тридцатого числа. Нам удалось уговорить Каркарова также задержать свой отъезд и приедем практически одновременно.

Мириэль сглотнула. Не из-за нее ли задержали тот самый вылет? Скорее всего из-за неё, ведь за ночь перед вылетом она бродила по замку и пряталась так, что ее не могли найти. Неудивительно, что Аманда была рассержена, когда пришла будить ее.

— Студенты все за мной, — скомандовала Мадам Максим и первой покинула карету.

Студенты спешно покинули кареты и выстроились около нее в неровный строй. Из-за спины какого-то рослого старшекурсника Мириэль с интересом осматривала территорию. Перед ними предстал величественный замок и Малфой подивилась его красоте. Правда долго любоваться не удалось кто-то подтолкнул ее и процессия двинулась вперёд.

Мириэль не могла сдержать своего любопытства и принялась рассматривать ребят, что встречали их на крыльце школы. Они стояли неровным группами, поделившись на факультеты. Взгляд Малфой зацепился за Слизерин и она принялась выискивать Драко. Интересно, как он отреагирует, когда сегодня увидит ее на распределении?

— Дорогая мадам Максим! Добро пожаловать в Хогвартс!

Мадам Максим остановилась перед мужчиной, который едва ли доставал ей до локтя. Не сложно было догадаться, что это Альбус Дамблдор, перед которым весь колдовской народ испытывал почтение.

— Дамблёдорр, — произнесла мадам Максим грудным голосом. — Надеюсь, вы пребываете в добром зд’гавии?

— Спасибо. Я в превосходной форме.

— Мои ученики, — небрежно махнула она назад огромной ручищей. — И еще мы летом с вами списывались по поводу одной из моих учениц. Обсуждали возможность обучения Мириэль Малфой в Хогвартсе в этом учебном году. Все в силе?

Мириэль удивлённо посмотрела на Дамблдора, который с интересом ее разглядывал. На какой-то короткий промежуток времени Мириэль разглядела в его глазах узнавание, которое быстро сменилось равнодушием.

— Я уверен, что мисс Малфой сможет найти свое место в нашей школе, — дружелюбно отозвался Дамблдор. — Никогда не поздно вернуться в место, где учились твои предки.

И снова директор удивил, тем что подмигнул Малфой, отчего девушке показалось будто он знает ее куда лучше, чем она сама. Ведь говорил он скорее всего не о дяде с тётей, а о ее родителях. Маме и папе, которые тоже когда-то закончили Хогвартс.

Вскоре вся дружная процессия из студентов трёх школ двинулась в замок. Шармбатонцы шли впереди, стараясь держаться с достоинством, хотя многие то и дело крутили головами по сторонам, как дети, попавшие в лавку сладостей. Студенты из Дурмстранга держались особняком — молчаливые, серьёзные, они шагали ровными рядами, и в их глазах читалась суровая северная сдержанность. А студенты Хогвартса, собравшиеся вдоль стен, тихо гудели, как встревоженный улей — разглядывали гостей, перешёптывались, показывали пальцами.

Мириэль старалась не встречаться ни с чьими глазами, но чувствовала эти взгляды кожей. Войдя внутрь, она не смогла сдержать восхищения — изнутри замок выглядел даже лучше, чем снаружи. Высоченные потолки, теряющиеся в полумраке где-то наверху, резные колонны, украшенные каменными горгульями, которые, казалось, следили за каждым шагом живыми, блестящими глазами. Стены дышали историей — каждый камень здесь помнил что-то, чего Мириэль никогда не узнает. И всё это великолепие было украшено к Хэллоуину, отчего создавалась определённая, чуть жутковатая, но от того не менее прекрасная готическая атмосфера.

Повсюду висели связки сушёных трав, чьи-то вырезанные из тыкв лица светились изнутри тусклым, мерцающим огнём. В воздухе пахло воском, старой древесиной и ещё чем-то сладковатым, почти пряным. Мириэль замедлила шаг, стараясь запомнить каждую деталь, каждую тень на стенах, каждое движение пламени в огромных канделябрах. Ей казалось, что она попала в сказку — тёмную, немного страшную, но от того ещё более притягательную.

Процессия остановилась в центре Большого зала, и Мириэль вдруг почувствовала себя крошечной — под этими сводами, среди сотен глаз, которые смотрели отовсюду. Студенты Хогвартса сидели за своими столами, разделённые по факультетским цветам, и тишина, которая опустилась на зал, была почти торжественной. Где-то наверху, на преподавательской галерее, мелькнула знакомая фигура директора с длинной серебряной бородой — он наблюдал за происходящим с лёгкой, едва заметной улыбкой, как режиссёр, выпустивший актёров на сцену.

Первыми вышли вперёд ученики Шармбатона.

Их танец был плавным, почти текучим — как вода в горной реке, как ветер в верхушках старых деревьев. Девушки в голубых мантиях кружились в медленном, изящном вальсе, их движения были отточенными до совершенства, будто они репетировали этот танец не неделями, а целую вечность. Юноши двигались синхронно, поддерживая партнёрш, и в этом танце не было ни капли брутальности — только грация, только изящество, только та особенная французская элегантность, которая заставляла хогвартцев затаить дыхание. Мириэль стояла среди своих и двигалась вместе со всеми, хотя каждой клеточкой тела чувствовала, как на неё смотрят. Но танец Шармбатона был не про каждого в отдельности — он был про всех сразу, про единство, про ту самую магию, которая объединяла их в единое целое.

Когда музыка стихла, студенты Шармбатона замерли в изящном поклоне — и зал взорвался аплодисментами.

Потом настала очередь Дурмстранга.

Их танец был другим. Грубым, резким, почти воинственным — как удар топора по дереву, как треск костра в зимнюю ночь. Юноши в тяжёлых меховых мантиях били дробь ногами, их движения были чёткими и сильными, и казалось, что сейчас они не танцуют, а готовятся к битве — или, по крайней мере, к чему-то, что требует всей их силы и выдержки. В воздухе запахло дымом и хвоей, будто где-то рядом горел настоящий костёр, и Мириэль на секунду прикрыла глаза, чтобы представить себе далёкий северный замок среди снегов и льдов. Каркаров, их директор, наблюдал за своими учениками с суровым, но удовлетворённым лицом — его ребята показали себя во всей красе.

Когда Дурмстранг закончил, аплодисменты были громче, чем для Шармбатона — хогвартцы явно оценили зрелищность.

А потом запел Хогвартс.

Мириэль не знала их гимна, но слова сами собой разнеслись по залу, подхваченные сотнями голосов — молодых и не очень, звонких и хриплых. Это не было похоже на танец. Это было что-то большее: древнее, почти языческое заклинание, которое студенты Хогвартса, наверное, учили на первом курсе и помнили всю жизнь. Голоса сливались в единый поток, взлетали к высокому потолку и отражались от стен, и от этого звука у Мириэль побежали мурашки по коже. Она смотрела на хогвартцев — на их лица, освещённые тысячей свечей, — и видела в их глазах то, чего никогда не видела у студентов Шармбатона. Гордость. Принадлежность. Дом.

Когда гимн смолк, тишина снова опустилась на зал — но теперь она была мягкой, почти родной, будто все три школы наконец нашли общий язык, не сказав ни слова.

Директор Дамблдор поднялся со своего места и раскинул руки в стороны, приветствуя гостей.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — сказал он, и голос его звучал негромко, но каждое слово было слышно в самом дальнем углу зала. — Надеюсь, Турнир Трёх Волшебников станет для вас не только испытанием, но и праздником, а также возможностью найти себе новых друзей. А пока — угощайтесь. Столы, как вы видите, ломятся от яств.

Студенты зашумели, задвигались — началось долгожданное пиршество. Мириэль опустилась на ближайший свободный стул, положила перед собой пустую тарелку и украдкой посмотрела на потолок, где отражалось ночное небо с мириадами звёзд.

Мириэль ела медленно, почти не чувствуя вкуса, потому что всё её внимание было приковано к происходящему вокруг. Студенты из Шармбатона с тревогой пробовали новые для себя блюда — кто-то осторожно ковырял вилкой неизвестное мясо, кто-то с подозрением нюхал пудинг, а одна девушка справа от Мириэль и вовсе побледнела, когда ей предложили кровяную колбасу. Аманда, сидевшая напротив, мужественно жевала пирог с каким-то ядовито-зелёным содержимым и делала вид, что ей очень нравится, хотя глаза её говорили об обратном. Мириэль хотелось усмехнуться, но она сдержалась — слишком уж напряжённой была атмосфера вокруг.

Когда все наконец поели и тарелки опустели, а студенты откинулись на спинки стульев, сытые и довольные, Дамблдор снова поднялся. Он подождал, пока тишина осядет на зал, и заговорил — негромко, но так, что каждое слово разносилось под сводами, как колокольный звон.

— Заявки на Турнир Трёх Волшебников будут приниматься уже сегодняшним вечером, — объявил он, и по залу пробежал взволнованный шёпот. — Те, кто достиг совершеннолетия и чувствует в себе силы, могут опустить пергамент со своим именем в Кубок Огня.

Он сделал паузу, обвёл взглядом зал и продолжил:

— И ещё одно объявление. В этом году в Хогвартсе будет учиться новая студентка. На время Турнира она присоединится к одному из факультетов, и я попрошу всех принять её с тем радушием, которым славится наш замок.

Мириэль вдруг перестала дышать. Она почувствовала, как взгляды — десятки, сотни взглядов — начали скользить по залу в поисках той самой «новой студентки». Кажется, она знала, кто это будет.

Профессор Макгонагалл, сухая и строгая женщина в изумрудной мантии, вынесла вперёд табурет с потрёпанной, морщинистой шляпой. Та лежала неподвижно, но какая-то древняя сила чувствовалась в её складках — что-то живое, почти человеческое, спящее в старой ткани.

— Мириэль Малфой, — громко объявила Макгонагалл, взглянув прямо на неё поверх очков.

Мириэль поднялась.

Ноги и руки тряслись — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было контролировать. Казалось, весь зал смотрит только на неё, и этот взгляд давил, как каменная плита. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла не по каменному полу, а по раскалённым углям. Но она вздёрнула подбородок — так, как учила её тётя Нарцисса: «Малфои не опускают головы, даже когда проигрывают». Хотя Мириэль не была Малфой. Не по крови. Но это имя носила, и сейчас оно было её единственной защитой.

Мириэль села на табурет. Шляпа была слишком большой, слишком старой, и когда она наклонилась, закрыв пол-лица, Мириэль почувствовала запах вековой пыли и чего-то ещё — магии, древней, почти забытой.

— Хммм, — раздался у неё в голове тихий, шуршащий голос, и Мириэль вздрогнула. — Любопытно. Очень любопытно. В тебе есть что-то... тёмное. Что-то, что спит и ждёт. И ещё — упрямство. Много упрямства. Слизерин бы тебя принял, да. Ты бы вписалась. Но не то.

Шляпа замолчала на секунду, будто прислушиваясь к чему-то, что слышала только она.

— Знаешь, твой отец сидел на этом же табурете. Много лет назад. Точно такой же взгляд — исподлобья, с вызовом, будто весь мир должен доказать, что он достоин его. — Голос шляпы стал тише, почти задумчивым. — Я помню его. Упрямый, гордый, из семьи, которая веками посылала мне только студентов Слизерина. А он сел — и я увидела. Увидела, что под этой маской бунтаря прячется нечто иное. Не жажда власти. Не желание доказать свою кровь. А просто... желание быть тем, кем он хочет, а не тем, кем его хотят видеть.

Мириэль замерла. Она никогда не слышала, чтобы кто-то говорил об отце вот так — не как о предателе, не как о позоре рода, а как о человеке, который выбирал сам.

— Ты похожа на него, — продолжала шляпа. — Та же дерзость. Та же готовность идти против течения, даже когда всё вокруг говорит, что ты неправа. Слизерин был бы легче. Он бы принял тебя, согрел, дал бы защиту, которую ты ищешь. Но ты не ищешь лёгких путей, девочка. Ты ищешь правду. И для этого нужно мужество. Много мужества.

— Так что, — шляпа выдохнула, будто принимала важнейшее решение в своей долгой жизни, — пусть будет... Гриффиндор!

Последнее слово прозвучало в полной тишине — шляпа выкрикнула его на весь зал, и Мириэль показалось, что даже эхо подхватило и разнесло его под сводами.

Тишина. Звенящая, абсолютная, как в тот момент, когда замирает сердце перед падением.

Студенты Шармбатона застыли с открытыми ртами. Аманда побелела, как мел. Кто-то из французов охнул, кто-то прошептал «Малфой и Гриффиндор», будто эти два слова не могли существовать рядом.

А за столами Хогвартса начался тихий, нарастающий ропот. Гриффиндорцы переглядывались. Слизеринцы, казалось, смотрели с откровенным презрением. Мириэль заметила краем глаза, как Драко за столом Слизерина сжал вилку так, что костяшки побелели. Он не смотрел на неё. Он вообще старательно делал вид, что не замечает ничего происходящего. И это было хуже, чем если бы он плюнул в её сторону.

Мириэль не помнила, как встала. Как сняла шляпу. Как её руки, всё ещё дрожащие, положили старый, потрёпанный головной убор обратно на табурет. Где-то за спиной раздались редкие, неуверенные хлопки — их было мало, слишком мало. Но она не оборачивалась.

Гордо вздёрнув подбородок, она пошла к столу Гриффиндора. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего — будто шла по болоту, по колено в грязи, под свист и насмешки, которых не было, но которые она чувствовала каждой клеточкой. Гриффиндорцы провожали её недоумёнными взглядами. Кто-то улыбнулся — неуверенно, беззлобно. Кто-то, наоборот, нахмурился, как будто принимал чужого в своём доме.

Свободное место было только одно — рядом с мальчиком с чёлкой, вечно падающей на лоб, и круглыми очками. Мириэль узнала его сразу. Разве мог кто-то его не узнать?

Гарри Поттер смотрел на неё так же, как все остальные — с недоумением и любопытством. Но в его глазах не было насмешки. Только живое, неподдельное удивление. Их взгляды встретились на секунду, не дольше. А потом Гарри отвернулся к своей тарелке, делая вид, что происходящее его не касается.

Мириэль села рядом, поправила мантию и уставилась в пустую тарелку, чувствуя, как внутри всё горит — от стыда, от страха, от какой-то странной, почти болезненной гордости.

Гарри не сказал ей ни слова. Не улыбнулся. Не протянул руку. Он просто сидел рядом, и смотрел куда-то в сторону, и Мириэль вдруг остро, до рези в груди, почувствовала, какая она здесь чужая.

Гриффиндорцы шумели, перешёптывались, поглядывали на неё с опаской и любопытством. Слизеринцы смотрели с презрением — особенно её брат, который даже не пытался скрыть своей злости.

А Мириэль сидела, сжимая край мантии побелевшими пальцами. Значит всё-таки Гриффиндор. Это будет очень веселое приключение.