Это моя скрипка (гет)

Шли недели. Алессио не заметил, как изменилась его жизнь.

Квартира, которую Эления когда-то назвала «свинарником» и «логовом хорька», теперь сияла чистотой. Он ловил себя на том, что машинально складывает рубашки, а не швыряет их на спинку стула, и что в холодильнике появились свежие овощи, а не только пиво и засохший сыр с колбасой.

Эления больше не читала нотаций с прежним пылом. Она просто замолкала, когда видела, что он вынес мусор без напоминания, и в этом молчании было больше тепла, чем в любых её колкостях. Иногда он ловил на себе её взгляд — долгий, странный, словно она пыталась запомнить каждую чёрточку его лица.

* * *

Вечерами они вместе смотрели кино на ноутбуке.

Сначала была «Амели». Экран светился в темноте, и Эления, замерев у его плеча, следила за каждой сценой с выражением человека, который впервые пробует экзотическое блюдо: недоверчиво, но с жадным любопытством. Когда Амели запускала руку в мешок с фасолью, она нахмурилась: «Зачем она это делает?» Когда Амели помогала слепому увидеть мир, она замолчала. А когда фильм закончился, долго сидела, глядя на черепичные крыши за окном, и наконец произнесла:

— Эта девушка... она искала маленькие радости для других, потому что не умела искать их для себя. — Она повернулась к нему. — Вы, синьор Мартинелли, чем-то похожи на неё. Только вместо фасоли у вас скрипка.

— Я не помогаю слепым, — хмыкнул он.

— Вы помогаете мне, — тихо сказала она, и он не нашёлся с ответом.

С тех пор «маленькие радости» стали их личным кодом. Когда он выносил мусор без напоминания, она говорила: «О, маленькая радость». Когда он покупал свежий базилик, она кивала: «Ещё одна».

* * *

Потом была «Жизнь прекрасна».

Этот фильм она смотрела иначе. С первых кадров — с комичных ухаживаний Гвидо за Дорой — она улыбалась, хоть и пыталась это скрыть. Но когда начался концлагерь, когда Гвидо стал переводить лагерные команды как правила игры, она замерла. Её полупрозрачная фигура напряглась. Свет проходил сквозь неё как-то прерывисто, словно она забыла, как дышать.

К финалу, когда маленький Джозуэ выбежал к танку, она плакала. Вернее, по её щекам не текли слёзы — но вся её фигура дрожала, и свет дробился в тысячах невидимых капель.

— Вот что значит искусство, Алессио, — сказала она потом, глядя в темноту. — Не залы, не аплодисменты. Просто — сделать невыносимое выносимым.

Он тогда ничего не ответил, но запомнил каждое её слово.

* * *

Книг они тоже прочли немало.

Петрарку она слушала с закрытыми глазами — сонеты о недосягаемой любви, о Лауре, которую поэт боготворил издалека. Когда он закончил читать, она долго молчала, а потом произнесла:

— Знаете, синьор Мартинелли, Петрарка писал о женщине, к которой не мог прикоснуться. А я — женщина, которая не может прикоснуться ни к чему. Мы с ним... родственные души.

— Только ты не молчишь, как Лаура, — заметил он. — Ты бы ему все сонеты раскритиковала.

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.

Боккаччо она поначалу назвала «фривольным», но быстро увлеклась. На новелле о находчивой жене, которая обвела мужа вокруг пальца, она даже рассмеялась — тем самым серебряным смехом, от которого у него мурашки бежали по спине.

— Эта синьора, — заметила она, отсмеявшись, — напомнила мне меня. Правда, у меня нет мужа, которого нужно обводить вокруг пальца.

— Зато есть я.

— Вы не муж. Вы — объект воспитания.

— Спасибо, маэстра. Я польщён.

* * *

Он не оставлял надежды отыскать этого призрака — и нашёл её в интернете.

Случайно. Вбил в поиск «Эления Кавальери». Старая газетная заметка: «Подающая надежды юная скрипачка, 12 лет, попала в автокатастрофу». Черепно-мозговая травма, кома. Дата: восемь лет назад.

[Я был уверен, что она умерла лет сто назад. Что та каракатица — старая дева из позапрошлого века, чей призрак застрял в скрипке. А ей, оказывается, было двенадцать. Всего двенадцать лет.]

Он ничего ей не сказал. Просто продолжал с ней смотреть кино, читать книги и каждую минуту ощущал, как внутри разрастается что-то горячее и отчаянное. Что с ним будет, когда она исчезнет?

* * *

Переломный момент наступил обыденно.

Алессио менял порвавшуюся струну и вдруг нащупал в корпусе скрипки сложенный листок. Пожелтевшая бумага, изящный почерк. Ноты — тревожные, надрывные, обрывающиеся на полуслове. На последней строке одинокая дрожащая точка.

— Эления, — тихо позвал он. — Ты видела это?

Она материализовалась рядом, склонилась над листком. Её лицо, обычно спокойное и собранное, вдруг стало растерянным, почти детским.

— Это мой почерк, — прошептала она. — Я узнаю это «си». Но я не помню, чтобы прятала записку. Я вообще не помню... Откуда это? Кому я писала? Почему не закончила?

Она попыталась коснуться бумаги. Пальцы прошли насквозь.

В её глазах плескалась почти осязаемая боль. Он видел, как она борется с собой — с этой своей аристократической выдержкой, которая сейчас трещала по швам.

— Сыграй, — произнесла она внезапно твёрдо. — Сыграй это. Может быть, я вспомню.

Он поднял скрипку к плечу.

Мелодия, записанная на клочке бумаги, была странной — совершенно не похожей на ту «Мелодию о любви» из футляра. Эта была тревожной, надрывной, полной вопроса, повисающего в воздухе без ответа. Он играл её впервые, но чувствовал, что она заканчивается неестественно, будто предложение без точки в конце. Будто крик, оборванный на полузвуке.

С последней нотой что-то изменилось.

Воздух в комнате сгустился. Эления задрожала. Её фигура, обычно стабильная, пошла рябью — словно в отражение бросили камень. Свет проходил сквозь неё иначе, преломляясь, дробясь на сотни мелких искр. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — и не успела.

Она исчезла.

Просто — раз, и нет.

Скрипка в руках Алессио стала просто деревом. Мёртвым, холодным, пустым.

* * *

Её не было день. Два. Неделю.

Первые дни он просто сидел на диване и смотрел в стену. Потом начал думать. И чем больше он думал, тем страшнее становились мысли.

[Где ты? Ты просто исчезла. Не попрощалась. Не сказала ни слова. А что, если ты не просто исчезла? Что, если я тебя... убил?]

Эта мысль пришла ночью — и уже не уходила. Он вспомнил её слова:

[Я привязана к этой скрипке, как узник к ядру. И у меня есть незаконченное дело.]

Он вспомнил, как она говорила про серебряную нить, за которую ей не ухватиться самой.

[Ты говорила, что есть незаконченное дело. А что, если эта мелодия — и есть твоё дело? Что, если я, сыграв её, завершил то, что держало тебя здесь? И теперь ты ушла. Совсем. Навсегда.]

Он представил, как где-то в больнице замолкает аппарат искусственного дыхания. Как на мониторе вытягивается в линию зелёная полоса. Представил её похороны — тихие, с белыми лилиями, — и зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги.

[Ты умерла. Из-за меня. Я играл эту чёртову мелодию — и убил тебя. Убил ту, кого обзывал «старой каракатицей» и «госпожой мамочкой». Я убил единственного человека, который заставил меня вынести мусор.]

Он попытался играть — и не смог. Пальцы легли на гриф, но звук вышел таким фальшивым, что его передёрнуло. Он попробовал снова — провал. Руки не слушались. Каждая нота звучала как обвинение. Он отложил скрипку и больше не прикасался к ней.

На третью неделю апатия захлестнула его целиком. Он забросил уборку. Перестал готовить. Лежал на кровати и смотрел в потолок. Иногда разговаривал с пустотой:

— Ты ушла, да? Просто взяла и ушла. Или я тебя убил. Я не знаю, что страшнее. Я даже не знаю, жива ли ты.

Никто не ответил.

* * *

Месяц спустя он всё-таки заставил себя выйти на улицу. Просто чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Он машинально взял скрипку.

Метро встретило его привычным гулом. Переход на станции «Спанья», мраморная колонна у выхода. Всё как в тот день — только без её язвительных комментариев за плечом. Он по привычке вставил наушник в ухо, хотя говорить было не с кем. Поднял скрипку к плечу.

Первая же нота вышла глухой. Пальцы двигались как деревянные. Он стиснул зубы и продолжил — ту самую мелодию из записки. Реквием. Прощание. Попытка вымолить прощение у того, кого, возможно, уже нет.

Звук был ужасен — сбивчивый ритм, грязные переходы, дрожащие ноты. Но он играл, потому что больше ничего не мог сделать.

Люди проходили мимо, не оглядываясь. Только в самом конце пожилая женщина в тёмном платке бросила в футляр монету в пятьдесят центов и перекрестилась.

Алессио опустил смычок и закрыл глаза.

[Прощай, маэстра.]

В тот же вечер он впервые набрал номер клиники.

* * *

Прошло два месяца.

Клиника Сан-Джованни встретила его запахом антисептика и тишиной, нарушаемой только писком аппаратов и мягкими шагами медсестёр. Алессио шёл по коридору, прижимая к груди скрипичный футляр, и сердце колотилось где-то в горле.

После того звонка всё завертелось быстро. Ему ответили: пациентка Кавальери пришла в сознание. Состояние стабилизировалось. Посещения пока не разрешены. Потом — звонок от её матери. Синьора Кавальери говорила тихо, с той осторожной интонацией, с какой говорят люди, пережившие слишком много надежд и разочарований:

— Вы тот молодой человек, который звонил? Вы что-то знаете о скрипке моей дочери? Она всё время говорит о какой-то скрипке... тёмной, с кракелюрами. Врачи говорят, это часть восстановления. Мы не понимаем, откуда у неё эти воспоминания. Откуда она знает вас?

— Это долгая история, синьора, — ответил он. — Я могу прийти?

* * *

Теперь он стоял в коридоре, а перед ним — врач. Немолодая женщина с усталыми глазами, которая говорила тихо, но веско:

— Прежде чем вы войдёте, я обязана вас предупредить. Девушка перенесла тяжелейшую черепно-мозговую травму. Она пробыла без сознания восемь лет. Её психика сейчас крайне хрупка. Любое сильное потрясение — и она может откатиться назад. Понимаете? Никаких громких звуков. Никаких резких движений. Никаких бурных эмоций. Она может вас узнать, а может — нет. Будьте готовы к любому варианту.

Алессио сглотнул.

— Я понял, — сказал он вслух.

Врач кивнула и открыла дверь.

* * *

В палате было светло. Солнце лилось сквозь большое окно, заливая белые стены мягким золотом. Пахло лекарствами и цветами.

Алессио увидел её — и замер.

Она лежала на кровати, укрытая до пояса тонким больничным одеялом. Осунувшаяся, бледная. Волосы — те самые, цвета тёмного мёда, — теперь были очень длинными, рассыпались по подушке. Руки — тонкие, с голубыми ниточками вен — неподвижно лежали поверх одеяла.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

Тёмные, почти чёрные. Те самые. Только они теперь не просвечивающие насквозь, не мерцающие призрачным светом. Настоящие. Живые. И сейчас в них стояли слёзы.

Он не заметил, как заплакал сам. Просто в какой-то момент понял, что лицо мокрое, а в груди что-то сжалось так сильно, что невозможно дышать. Воспоминания нахлынули разом: вот она парит у холодильника, комментируя его рисунок; вот выныривает из зеркала, пугая его в душе; вот слушает Маркеса, закрыв глаза; вот исчезает с последней нотой. А теперь она здесь — живая, настоящая, исхудавшая до прозрачности, — и смотрит на него.

Она плакала тоже. Плечи вздрагивали под тонкой тканью рубашки. Она не знала, почему плачет. Просто где-то глубоко, там, где душа помнит всё, даже когда разум ещё не проснулся, что-то отозвалось на его лицо, на его руки, на старый скрипичный футляр.

Он сделал шаг вперёд. Голос сел, но он вытолкнул слова:

— Я принёс тебе скрипку.

Она посмотрела на футляр — и её лицо осветилось. Не улыбкой — чем-то бо́льшим.

— Это моя скрипка, — прошептала она. А потом подняла на него глаза — мокрые, блестящие, — и добавила с той самой интонацией, которую он уже и не надеялся услышать: — Я рада, что ты вернулся, Алессио.

Он замер.

Она назвала его по имени. Не «синьор Мартинелли», не «неотёсанный джентльмен», не «Сальери от музыки». По имени. Он был уверен, что при первой встрече она его не узнает. А она просто посмотрела на него и произнесла его имя — хрипловато, но безошибочно.

[Она помнит!!!]

— Я... — его голос предательски дрогнул. — Ты меня узнала.

Она слабо улыбнулась — та самая улыбка, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Ты тот самый хам и лентяй, который называл меня «старой каракатицей» и «призрачным фюрером». Тебя сложно забыть. Даже в коме.

Алессио рассмеялся сквозь слёзы. Вопреки запрету врача про «никаких бурных эмоций». Смех вышел сдавленным, перемешанным со слезами, но это был самый счастливый смех в его жизни.

— Ты неисправима.

— Вы тоже, синьор Мартинелли.

Он открыл футляр, и скрипка — старая, тёмная, цвета запёкшейся вишни, — блеснула в солнечном свете. Девушка на кровати протянула к ней дрожащую руку — и на этот раз пальцы не прошли насквозь. Они коснулись дерева. Погладили деку. Замерли на струнах.

— Ты вернулся, — повторила она тихо, и он не был уверен, к кому она обращается — к нему или к скрипке. Может, к ним обоим.

— Я не уходил, — сказал он.

Она подняла на него глаза, и в них, сквозь слёзы, блеснул тот самый знакомый вызов:

— Тогда, полагаю, за это время ты наконец выучил правильную аппликатуру. Или мне опять придётся браться за твоё обучение?

Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему.

— Всё что угодно, маэстра. Только не исчезай больше.

Она кивнула — слабо, едва заметно, — но он увидел.

— Договорились. И завтра не забудьте вынесите мусор.

Он фыркнул, вытирая глаза рукавом.

* * *

Примечание от автора:

Дорогой читатель, если ты добрался до этих строк — значит, история Алессио и Элении тебя не оставила равнодушным. И это для меня самая большая награда.

Этот рассказ — мой первый опыт в необычном для меня жанре: истории музыкальных инструментов. Давно хотелось попробовать, и однажды в голову пришёл образ — старая скрипка, тёмная, как запёкшаяся вишня, а в ней заперта душа. С этого всё и началось.

Признаюсь честно: тему можно было развернуть куда шире. То, что уместилось здесь в двадцать с лишним страниц, при желании легко расписать на сто и больше. История знакомства двух совершенно разных людей — хама-меланхолика и культурной девы с острым языком, их перепалок, их медленного сближения, общих фильмов и книг — в ней ещё много слоёв, которые можно было бы раскрыть подробнее. Но этот рассказ задумывался как маленькая камерная вещь, почти миниатюра, и мне хотелось сохранить её в таком формате.

Это проба в новом для меня жанре. Если история не зайдёт — ничего страшного, я уже пишу свой основной рассказ и продолжу это делать. А если зайдёт и вам захочется продолжения, — что ж, в будущем можно будет вернуться к героям и рассказать больше.

Отдельно поясню про выделение прямой речи жирным шрифтом. Это моя старая привычка, которая осталась со времён, когда я прописывал сценарии для визуальных новелл. От хобби я ушёл, а привычка задержалась. Надеюсь, это не сильно мешало при чтении.

Спасибо всем огромное, что уделили внимание этому короткому рассказу. Буду искренне рад увидеть ваши комментарии и замечания — они помогают мне как автору-сценаристу работать над своими недочётами и расти дальше.

Всем благ и до новых встреч.