Сказка гарпии, услышанная эльфом (джен)

Костер прогорел до углей, и в сторожке стало холодно.

Киран сидел, привалившись спиной к шершавой каменной стене, и смотрел, как красные прожитки тлеют на почерневших головешках. Воздух больше не пах дымом — только сыростью, гнилью и тем сладковатым, болотным, что уже въелся в одежду, в кожу, в лёгкие.

Каэлис устроилась напротив, у самого проема — там, где ветер доносил запахи. Она не спала. Разведчицы не спят в незнакомых местах, и Киран уже понял: если она и отдыхает, то только одним полушарием, держа второе на страже.

— Ложись, — бросила она, не поворачивая головы. Голос тихий, но без шепота — в этой тишине любое лишнее слово звучало как крик. — Ты мне завтра нужен живым и полным сил. Отдыхай.

Плащ на её плечах блестел от росы — или от болотной взвеси, которая оседала на всём, до чего дотрагивалась ночь.

Киран закрыл глаза, но сон не шёл.

Плечо ныло — глубокая, тянущая боль при каждом вдохе. В сапогах хлюпала жижа, которую он так и не высушил. А перед мысленным взором всё стояла Марта — серая кожа, треснувшие губы, мутный глаз, который смотрел на него с той улыбкой, какой улыбаются люди, знающие, что умирают.

Он представил, как гниль поднимается к её сердцу. Сжимает холодными пальцами. Останавливает кровь.

И заставил себя думать о другом. О карте. О корнях Мирового Древа. О Ноте Рождения, которая ждёт там, где лес впервые услышал свою первую песню.

Он не заметил, как провалился в тяжёлую, липкую дремоту — без сновидений, но с далёким, навязчивым звуком. Словно кто-то скрёб когтями по камню. Словно камень скрёб по кости.

— Эль, — голос Каэлис был тихим, но напряжённым. В нём не было паники — только холодная, собранная угроза. — Вставай. Тихо.

Он открыл глаза.

В сторожке было темно — угли почти погасли, лишь слабое алое свечение теплилось в пепельной куче. Каэлис стояла на коленях у проема, лук уже в руке, стрела наложена, тетива натянута на треть — готова к мгновенному выстрелу. Она не смотрела на него. Она смотрела в ночь.

— Что там? — прошептал Киран, нашаривая кинжал.

— Слушай.

Он замер.

Тишина. Только ветер шуршит сухим тростником где-то у восточной стены. Только где-то далеко ухает филин. А затем —

Скрежет.

Медленный. Ритмичный. Как кто-то точит когти о камень. И второй звук — хриплое, булькающее дыхание. Не одно. Много.

Киран подполз к проему на четвереньках, выглянул поверх плеча Каэлис. Каменный пол обжёг ладони холодом.

Луна скрылась за тучами, но болото светилось само. Гнилушками. Туманным маревом. Бледными, фосфоресцирующими пятнами плесени на стволах мёртвых деревьев. В этом призрачном, больном свечении он увидел их.

Гаргульи.

Три силуэта на крыше башни. Они сидели на корточках, вцепившись длинными когтями в каменную кладку, и не шевелились. Серые, почти сливающиеся с камнем — если бы не красные отсветы в глазах. Горбатые спины. Перепончатые крылья, сложенные вдоль туловища, как у спящих летучих мышей.

Они не смотрели на сторожку. Они смотрели куда-то поверх неё, на восток. Но Киран знал: они знают, что он здесь.

— Сколько их? — спросил он шепотом.

Каэлис не оборачивалась.

— Три на крыше. Ещё две — в кустах с восточной стороны. Я слышала, как они ломали тростник. — Она говорила ровно, почти скучающе, но побелевшие костяшки на луке выдавали напряжение. — Эти каменные твари сделали башню своим логовом

Киран прижал руку к груди. Флейта пульсировала — он чувствовал это даже сквозь тунику, сквозь кожу.

Одна из гаргулий на крыше расправила крылья — медленно, с шорохом, похожим на шуршание песка. Из её пасти вырвался низкий, вибрирующий звук — не рык, не шипение, а нечто между ними. От этого звука у Кирана заныли зубы.

— Они просыпаются, — сказала Каэлис. — Но времени у нас не много. Эль, у тебя есть план?

— План? — Киран оглядел сторожку: один выход — тот самый проем, где стояла Каэлис, два окна-бойницы, прорубленных в толще камня, и чёрный провал лестницы наверх, ведущей в никуда. — У нас есть план?

Каэлис усмехнулась одними губами. В свете умирающих углей эта усмешка выглядела злой и холодной.

— Мой план: убить их раньше, чем они убьют нас. — Она переложила лук в левую руку, правой вытащила кинжал из-за пояса и передала ему. Потом снова взяла лук в правую. — Держись у меня за спиной. И не геройствуй. Твоё оружие против их шкуры — как ложка против камня.

Первая гаргулья спрыгнула с крыши.

Она не планировала — просто разжала когти и рухнула вниз, тяжело, всем телом, как мешок с камнями. Приземлилась в двух шагах от порога, взрыхлив грязь. На секунду замерла, встряхнула головой — и тогда Каэлис выстрелила.

Стрела вошла твари в плечо — точно в щель между каменными пластинами, туда, где серая шкура была тоньше. Но гаргулья даже не поморщилась. Медленно, почти лениво, выдернула стрелу когтями, сломала её и отбросила в сторону.

Киран выругался сквозь зубы.

Вторая и третья последовали за первой — спрыгнули с крыши, приземлились по бокам. С востока, из кустов, с треском ломающегося тростника выломились ещё две — поменьше ростом, тоньше в кости, но быстрее. Они не падали, а выскакивали, пригибаясь к земле, перебирая лапами, как огромные ящерицы.

Пять тварей смыкали кольцо.

Каэлис бросила лук — он стукнул древесиной о камень. Бесполезен на такой дистанции.

— Вот и пошла потеха, — сказала она почти весело, выхватывая меч и кинжал из сапога. — Потанцуем твари!

Она шагнула навстречу ближайшей.

Без финтов. Без размаха. Только точные, экономные движения — короткие удары в сочленения, туда, где каменная шкура расходилась складками, обнажая серую, более мягкую плоть. Меч вошёл твари под мышку — гаргулья взревела, отшатнулась, заливая землю чёрной, густой кровью. Второй кинжал Каэлис всадила в основание шеи, провернула и выдернула.

Тварь рухнула.

Одна.

Вторая гаргулья — та, что поменьше — попыталась зайти сбоку, обогнув Каэлис по дуге. Киран не стал ждать. Он шагнул навстречу, полоснул кинжалом по протянутой лапе — металл заскрежетал по камню, высек искры и не оставил даже царапины.

[Чёрт. Она права. Бесполезно их шкуру бить.]

Тварь ударила крылом — не лезвием, не когтями, просто плашмя. Сила была чудовищной. Киран отлетел к стене, ударился затылком о камень, рухнул на колени. Боль в плече взорвалась огнём, из глаз посыпались искры. На разбитых костяшках пальцев выступила кровь — алая, с золотистым отливом. Он быстро стёр её о штанину.

— По камню не бей, идиот! — крикнула Каэлис, уворачиваясь от когтей сразу двух гаргулий. — Бей в глаза, в пасть, в шею снизу!

Киран поднялся, моргая, разгоняя кровавые пятна перед глазами. Гаргулья, которая сбила его, разворачивалась, готовясь к новому прыжку. Её пасть приоткрылась — жёлтые клыки, длинный раздвоенный язык, булькающее, горячее дыхание.

Он ждал. Смотрел в эту пасть. Считал удары сердца.

Тварь бросилась — и в тот же миг Киран нырнул вниз, под удар, и всем весом, всем плечом, всем оставшимся в нём отчаянием всадил кинжал в мягкое нёбо.

Лезвие вошло по рукоять. Гаргулья забилась — забилась так, что вывернула ему запястье, заливая лицо, шею, грудь горячей чёрной кровью. Потом дёрнулась ещё раз — и замерла.

Киран выдернул кинжал, отползая от туши. Рука дрожала.

Две.

Каэлис расправилась со своей — выколола глаз, перерезала горло, добила вторым кинжалом в основание черепа. Её плащ был залит чёрным, лицо в подтёках, но дышала она ровно.

Осталось две. Одна гаргулья, что выскочила из кустов, и одна — самая крупная, главарь — отступила к крыльцу, встав на задние лапы.

Они не нападали. Переглядывались красными глазами, скалились, щёлкали когтями — но не лезли вперёд.

— Эти твари нас не оставят, — выдохнула Каэлис, не опуская кинжалов. — Они почуяли осколок. Они будут преследовать до самого Логова.

Та, что помельче — поползла к Кирану по земле, низко пригибаясь. Киран поднял кинжал, готовясь встретить ее.

Но она остановилась в трёх шагах.

Склонила голову набок, как собака, услышавшая незнакомый звук. Раскрыла пасть в беззвучном оскале. И замерла.

И тогда Киран понял: она смотрела не на него.

А на то, что у него за спиной.

Он резко обернулся.

Из темноты проёма, из глубины сторожки, где тлели угли — из самой тьмы, которая была чернее любой ночи — медленно сочилось нечто.

Сначала он принял это за дым. Чёрный, тяжёлый, ползущий по каменному полу, не подчиняющийся ветру. Потом дым начал подниматься. Собираться в фигуру. Аморфную, перетекающую, без чётких границ.

Чёрный песок.

Тысячи мельчайших частиц кружились в медленном, гипнотическом танце, сливаясь в подобие тела. Руки без пальцев. Ноги, исчезающие в тумане у щиколоток. Плечи, на которых не было головы — потому что голова была отдельно.

Из этой кипящей тьмы выступал только один твёрдый, недвижимый элемент.

Череп.

Человеческий. Или эльфийский. Киран не мог понять — кость пожелтела, покрыта сетью глубоких трещин, как старая фреска, пережившая пожар. Пустые глазницы светились тусклым, пепельно-серым светом — ни красного, ни зелёного, ни жёлтого. Просто пепел.

Череп парил над песчаным телом, соединённый с ним тонкими нитями чёрного вещества, похожими на жилы.

Тварь не издала ни звука. Даже песок не шуршал, когда она двигалась.

— Каэлис… — прошептал Киран. Язык прилип к нёбу. —У нас большие проблемы...

Она обернулась. Кинжалы медленно опустились — не от страха, от осознания бесполезности.

— Расколь, — выдохнула она. — Это невозможно. Его не должно было быть здесь.

Гаргульи снаружи — те, что ещё оставались — прижались к земле. Распластались, вжали морды в грязь, прикрыли глаза перепонками. Даже эти каменные твари боялись. Поклонялись.

Череп медленно повернулся — сперва к Каэлис, потом к Кирану. В пустых глазницах вспыхнули пепельные огоньки — и погасли.

— Ты… — голос не шёл из черепа. Он рождался в самом воздухе, низкий, вибрирующий, как звук колокола под водой. Каждое слово сочилось из пустоты, как та самая тьма из углов. — Носитель осколка. Наконец-то.

Песчаная рука — чёрная, переливающаяся — протянулась вперёд. Нацеленная на грудь Кирана.

Каэлис метнула кинжал.

Лезвие прошло сквозь песок, выбив сноп чёрных искр. Звякнуло о каменную стену за спиной монстра, упало на пол. Песок на миг расступился — и тут же сомкнулся, втянул металл, переварил, перемолол и выплюнул обратно проржавевшим, изъеденным остовом. Кинжал хрустнул, рассыпаясь трухой.

— Не трать время, эльфийка, — произнесла тварь. В её голосе не было ни злобы, ни насмешки — только ровная, пустая констатация. — Я не из плоти. Ты не можешь убить то, что уже мертво.

Правая песчаная рука распалась, превратилась в облако чёрной взвеси, а потом собралась вновь — уже в другой форме.

Длинный, изогнутый клинок. Полутораручный. С лезвием, которое мерцало, перетекая, никогда не оставаясь твёрдым до конца.

Расколь сделал шаг вперёд.

Пол под его ногой — каменный пол сторожки — начал чернеть. Покрываться коркой ржавчины. Столетья пролетали за секунды там, где ступал Чёрный Песок.

— Что бы ни случилось, не отдавай ему флейту! — крикнула Каэлис. — Беги к корням Древа! Только там ты найдёшь первый осколок!

[Первый осколок? Нота Рождения? Значит, он не хранитель. Он препятствие. Или…]

Она бросилась между ним и монстром. Без кинжала — с одним оставшимся мечом. Её тело заслонило Кирана, и она встретила песчаный клинок своим лезвием.

Металл звякнул о песок. Искры. Треск. Каэлис отбила удар, отшатнулась, но устояла. Её глаза горели.

Расколь повернул череп к эльфийке. В глазницах снова вспыхнул пепельный свет.

— А ты знай… Тьма поднимается. И те, кто долгие годы ждали внизу, уже чувствуют запах осколка. — Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ваше время уходит, эльфийское отродье. Вы понесете заслуженное наказание.

Он занёс клинок — на этот раз не рубя, а колотя, как копьё. Целил прямо в грудь Каэлис.

Она не отступила. Прыгнула вперёд, принимая удар на себя, чтобы клинок не прошёл дальше — не достал до Кирана.

Песок вошёл ей в бок.

Киран услышал, как хрустнули рёбра. Увидел, как чёрные нити расползаются по её телу от раны. Каэлис закричала — не от боли, от ярости, и вцепилась в песчаную руку обеими руками, заставляя монстра замереть. По её коже от раны побежали чёрные вены — отрава растекалась быстрее, чем кровь.

— Беги, Эль! — заорала она, захлёбываясь кровью. Голос рвался, но не гас. — Беги, или я умерла зря! Найди ноту! Найди хранителя! Он… он не тот…

Она не договорила. Расколь дёрнул клинок, вырвал его из её тела, и Каэлис рухнула на камни, зажимая рану.

Но она дышала. Киран видел, как поднимается и опускается её грудь. Жива. Пока жива.

Он рванул с места.

Не оглядываясь. Не останавливаясь. За спиной хрустнул камень — башня, наверное, оседала. Раздался глухой, тяжёлый удар, и на секунду всё стихло.

Потом снова лязг. И Каэлис выкрикнула что-то на эльфийском — гортанном, древнем, полном такой ярости, что у Кирана волосы встали дыбом.

Он бежал, не разбирая дороги, просто туда, где карта показывала запад. Тростник хлестал по лицу, коряги цеплялись за сапоги, плечо пульсировало огнём. Луна по-прежнему пряталась за тучами, но на востоке уже начала сереть тонкая полоска — обещание рассвета.

И тогда он увидел их.

Глаза.

В кустах. Множество глаз — жёлтых, красных, зелёных. Они смотрели отовсюду: из тростника, из-за коряг, из-под камней, из дупел мёртвых деревьев. Неподвижные. Немигающие.

Киран остановился, выхватил кинжал. Дрожащей рукой.

Глаза не приближались. Не моргали. Они следили — и всё.

—Господи, откуда столько гарпий тут

Он побежал дальше. Глаза скользили параллельно — справа, слева, иногда сверху, с веток. Исчезали и появлялись снова. Холодные, изучающие взгляды. Словно его вели.

Вдруг он услышал звук — далёкий, низкий, идущий от земли под ногами.

Будто огромное дерево падает в трясину. С корнями. С треском.

Земля под ногами вздрогнула.

Киран споткнулся, упал на колени, поднялся, не чувствуя ссадин.

— Корни, — прошептал он, и голос прозвучал чужим, хриплым. — Мировое Древо. Я близко.

Глаза в кустах следовали за ним, как молчаливая свита, до самого рассвета.

А когда взошло солнце — бледное, больное, почти белое, с оранжевыми прожилками у самого горизонта — они исчезли. Все разом. Будто их и не было.

Киран знал: они вернутся. Эта проклятая земля, которая не желала его отпускать.

Он сжал в руке костяную трубку — она пульсировала теплее обычного, сильнее, настойчивее. Будто чуяла близость Древа.

[Надеюсь Каэлис выжила.]

Он выбросил мысли о ней из головы. Только вперёд.

И вдруг услышал треск позади.

Не тот треск, когда ветка ломается под ногой зверя. Другой. Глубокий. Идущий из-под земли.

Земля под ногами пошла волной.

Коричневая грязь, зелёный мох, серые камни, сухой тростник — всё вокруг начало терять цвет. Выцветать. Превращаться в прах, в пепел, в ничто. Трава рассыпалась серой пылью при первом же прикосновении ветра. Воздух стал сухим, обжигающим, будто кто-то раздул гигантские меха.

Киран замер.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Он медленно, очень медленно повернулся.

Позади него, на том месте, где только что зелёный мох покрывал серый камень, стоял Расколь.